Оборотни и нюансы их интеграции

***

Если у вас нет собаки, ее не отравит сосед, И с другом не будет драки, если у вас, Если у вас, если у вас друга нет, друга нет. Оркестр гремит басами, трубач выдувает медь. Думайте сами, решайте сами: иметь или не иметь. «Если у вас нету тёти» — Сергей Никитин

      Программа под кодовым названием «Каждому по псине», придуманным кем-то, переоценившим своё остроумие, шла полным ходом. В официальных же бумагах и СМИ она значилась как «Интеграция представителей нечеловеческих рас в общество», а так как в большинстве своём её участниками становились оборотни, которые единственными из всей нечисти шли на компромисс с людьми, то своё кодовое название Программа вполне оправдывала. И с каждым днём число её «жертв» росло. Михаил до последнего надеялся, что его обойдут стороной последствия желания МВД и Святейшего Синода повысить раскрываемость и продуктивность доблестной полиции, но после того как даже Грому всучили волколака, а точнее двух, он понял, что не может рассчитывать на благословенное одиночество и независимость, которыми начал дорожить по примеру майора, будучи его стажёром.       Прокопенко, хмурясь, протягивает ему бумагу и просит расписаться, а затем выдаёт увесистую папку с логотипом министерства и велит заполнить все документы до вечера. Встретившись со страдальческим взглядом Тургенева, он лишь вздыхает и дёргает уголком губ, понимающе кивая. Михаил упрям, но спорить не имеет никакого смысла, тем более что в ящике стола полковника уже лежит бумажка с его росписью, гласящая, что младший сержант полиции Михаил Александрович Тургенев принудительно добровольно принимает условия Программы «Каждому по псине», ознакомлен с ними и готов понести ответственность любой тяжести за их нарушение. Разумеется, никаких условий он не читал, потому что проводилось всё в спешке и у полковника не было времени ждать, пока Тургенев ознакомится с сантиметровой стопкой бумаг, испещрённых таким мелким шрифтом, чтобы у читающего наверняка возникло желание бросить свою затею и не глядя подписать заветный для министерства документ-согласие.       В папке с логотипом оказались психологические тесты, анкеты, даже с графой «особые пожелания», которые, впрочем, никто учитывать не будет, документы на оформление опеки и ещё на что-то, и, наконец, на самом «дне» обнаружились те самые условия, напечатанные столь нечитабельно, что в министерстве вполне могли бы сэкономить бумагу и не включать такую мелочь в список необходимой макулатуры литературы. Ведь какая разница, что для участников программы, как и для нечисти, мораторий на смертную казнь отменён. — Потеешь? — Цветков совершенно бесцеремонно склонился над ним, стараясь заглянуть в бумаги.       Тургенев ничего не ответил; он раздумывал, действительно ли его любимое число двенадцать, а не пять, и насколько по шкале от нуля до минус десяти это знание важно для комиссии, которая будет подбирать ему питомца напарника. — Как думаешь, псина как у Грома будет? — Цветков нисколько не смутился отсутствием ответа. — Двух я не потяну, — выдавил из себя Михаил, скептически глядя на вопрос про любимый цвет.       Разве что вопросов про ориентацию не наблюдалось. — Ну да, двое — это жёстко, конечно… — согласился коллега и с азартом поинтересовался: — Ставить будем? — Нет.       Ко всему прочему, это едва ли имело смысл. Нечисть, за исключением оборотней, вообще была несговорчива. Её представители старались держать себя и своё потомство подальше от людей и редко когда подписывали контракт с государством, гарантировавший им образование, место жительства и условную интеграцию в человеческое общество в виде получения гражданства и разрешения на работу на условиях соблюдения чужих прав и своих обязанностей и многолетней службы — военной или гражданской. Разумеется, правом подписать контракт обладали лишь наиболее развитые виды нежити. В общем, Михаил вряд ли мог рассчитывать на кого-то, кроме волколака. — Как знаешь, — Цветков потерял всякий интерес к разговору и ретировался.       Впервые, кажется, он ушёл позже Грома. Тургенев оставил папку в ящике стола, — Прокопенко уже давно был дома к тому времени, как он закончил заполнять бумаги, — утром отдаст. Михаил чувствовал себя так, будто сходил на приём к назойливому психологу длиной в целый рабочий день. Оказывается, ему не нужен специалист по тараканам в голове, ему нужны тесты на совместимость с нечистью, в них счастье. А ещё в сладком, но, увы, коротком сне, когда на повестке дня бумажная волокита и бесконечные разъезды, которые должны были закончиться увлекательной поездкой в час пик на другой конец города, где располагался Центр «Реабилитации и подготовки к интеграции бла-бла-бла», в общем, на место получения псины напарника. Кто бы мог подумать, что чистокровному человеку, у которого даже ведьмак затерялся где-то среди седьмой воды на киселе троюродной прабабки, придётся связать себя какими-то обязательствами с нежитью. Отец будет однозначно «рад» узнать об этом. Правда, Тургенев не спешит ему сообщать и, вероятно, вообще не скажет, если того не потребуют обстоятельства. А уж о матери и говорить нечего, ей следует знать об этом в последнюю очередь.

***

      Солнце пекло нещадно, прямо как в лето, когда Раскольников убил старуху-процентщицу, и, вероятно, с того самого лета в Петербурге не было такой жары, какая настала теперь. Михаил тоже уже был расположен кого-нибудь убить, когда таксист с вымученной виноватой улыбкой сообщил, что кондиционер в салоне сломался пару часов назад. Есть хочется всем, поэтому не удивительно, что он предпочёл возить клиентов до последнего тому, чтобы ехать посреди рабочего дня в сервис. Наступил уже обещанный час пик и вылавливать другую машину означало опоздать на подобие собеседования с кандидатами ему «в напарники». О напарничестве же и, в целом, сотрудничестве гласила брошюра о толерантном отношении к нечисти, обнаруженная Тургеневым среди прочего в небезызвестной папке. Забавно: люди не могут принять себя, а кто-то хочет, чтобы они приняли нелюдей. Так вот, Михаил запросил у водителя скидку в тридцать процентов за вынужденный дискомфорт. Правда, на полпути пожалел, что не в сорок: его страдания стоили дороже всех сокровищ мира. В такие моменты он особенно сожалел, что в программу экспресс-курса мгновенное перемещение не входило, и поклялся освоить его. Однажды.       После длинной очереди в «Моих документах», где именно в эту пятницу должен был случиться такой аншлаг, что бесплатный кофе за затянувшееся ожидание закончился ещё до его прихода, как и бумага для талонов, пустой холл Центра, заполненный лишь прохладой и гулом кондиционеров, показался молодому человеку земным подобием Ирия. Паспорт и удостоверение исчезли в кейсе с бумагами, как только Тургенев отошёл от стойки администрации, и его встретил инструктор Макс — невысокий, юркий и поджарый мужик с лысой головой и татуировкой в виде волка на икре левой ноги. Говорят, что работающие с животными похожи на своих подопечных, и Михаил лишний раз в этом убедился, глядя, как Макс улыбнулся-оскалился, пожимая ему руку. — Счас ребят смотреть пойдём, у тя на выбор полчаса, — невиданная щедрость, — и ещё полчаса на обкашлять всё с тем, кого выберешь. Завтра приедешь — заберёшь. Будут вопросы — задавай. — Принято, — отозвался Тургенев.       Вопрос у него, в общем-то, один: нельзя ли свернуть лавочку, а лучше всего — Программу, и оставить его в покое? Полчаса на выбор — это хорошо, но даже на покупку болонки нормальные люди решаются дольше, что уж говорить о том или той, с кем придётся делить рабочие дни, рутину и редкие приключения. А если не повезёт, то ещё и жизнь ему в когтистые лапы вверять. Пока, правда, ни одной из встреченных «морд» делать этого не хочется: волколаки, собравшиеся у турников на площадке перед одним из корпусов, провожают его подозрительными и весьма недобрыми взглядами. Тургенев делает вид, что не замечает их, игнорирование — его конёк.       Вот только игнорировать двух шкафов — явно помесей с европейскими вервольфами, более крупными от природы, — которые, скептически ухмыляясь, смотрят на него сверху вниз, уже не получается. Так что Михаил достаёт козырь из рукава и стягивает рубашку, — и почему он раньше по такой жаре этого не сделал? — оставаясь в одной футболке. Больше ничто не скрывает от любопытных сощуренных глаз портупею с табельным и узкими ножнами, из которых, поблёскивая на солнце серебром, выглядывает инкрустированная обережными знаками рукоять кинжала с парой лосиных рогов по обе стороны. — Ты чё, характерник? — удивляется Макс, в его голосе сквозит уважение. — Вроде того, — пожимает плечами молодой человек.       «Вроде», но не «того», потому что он лишь кандидат третьей степени в элитнейшее подразделение войск, формируемое из язычников, годами обучаемых правильному применению Силы, изменению пространства и времени, перемещениям между мирами Нави, Яви и Прави — и это лишь малая часть того, что умеют настоящие воины-характерники. Тургенев же, можно сказать, по случаю прошёл трёхлетний экспресс-курс, когда оказался переведён из Московской Академии МВД в другую, в Ростове-на-Дону, где лет двадцать назад, как раз после запрета на принудительное крещение, начали восстанавливать Ростовский казачий округ. — Это всё? — поинтересовался Михаил, придирчиво осмотрев волколаков в небольшой шеренге, выстроившейся в тени за корпусом с бассейном — живут оборотни яко в санатории. — Чё? Не нравятся? — спросил Макс и, склонив голову набок, осмотрел своих подопечных. — Хочу посмотреть ещё варианты, — уклончиво ответил недохарактерник.       Либо он слишком заморачивается, либо действительно ни к одному из претендентов симпатии не испытывает. Пусть вид характерничьего клинка и постирал с морд лиц презрительные ухмылки, но ни одно из них доверия всё ещё не вызывает. Тургенев знает, что на воина, о котором ходят легенды, он не похож, его и за полицейского принимают через раз. То ли дело в крупных русых кудрях, которые считают своим долгом отрасти как можно длиннее, перед тем как их владелец выберется из очередного аврала и заглянет в салон, то ли в телосложении, не раз награждённом пьяным «Ну ты и баба!», да и трезвым тоже. Может, виной всему была родинка на левой скуле ближе к уголку глаза, а может, и гладко выбритое лицо — Михаил честно однажды отрастил усы, и это был первый раз, когда он видел Грома смеющимся. В общем, несложно отыскать повод, чтобы не уважать человека, хотя многие и в нём не нуждаются. — Э, Толь, а голубой где? — помахал кому-то инструктор. — В карцере, — принёс ответ ветер. — А чё так? — Да со Славиком минут двадцать назад подрался. — Вытаскивай его и сюда веди! — Они ж опять собачиться будут, — возразил Толян. — Тогда в аквариум тащи. — Ладно, щас! — Пошли, — Макс неопределённо махнул головой в направлении главного корпуса.       Верно истолковав слова Тургенева, он дал знак, чтобы волколаков развели по комнатам. — Если и этот не подойдёт, то я и не знаю, кого ещё те показать-то.       Было очевидно, что загадочная комиссия по выбору напарника, для которой Михаил так старательно заполнял анкеты и тесты, со своей задачей не справилась. — Разберёмся, — пожимает плечами Тургенев, сам надеясь, что на «этом» всё закончится. — Бешеный он, — сообщает инструктор, — даже не бешеный, а отбитый. Хотя с такой историей за плечами эт и не удивительно. — Что за история? — интересуется молодой человек.       Лучше узнать всю подноготную заранее, чтобы избежать неприятных сюрпризов потом. — Да мутная какая-то, сам он ничё не рассказывает. В стае его не особо любят, да и к се он не подпускает. Но если приручить, то, зуб даю, жизнь за тя отдаст. Дикий он, вот, хоть и среди людей рос. Вроде всю их стаю в конце девяностых перебили, но волчат себе оставили, наверн, чтобы сторожевых псов из них сделать. А когда волчата подросли и школу закончили, то все как один наёмниками стали — на Урале промышляли, пока их не переловили. Ты ток это, когда волосы его увидишь, сразу отката не давай.       Судя по тому, что удалось узнать от Макса, который, поняв, что его слушают, неожиданно разговорился, волосы были самой незначительной проблемой. В Центре волколак по кличке «Шурик» находился уже почти три года, но за всё это время частью стаи он так и не стал. Казни, как и остальные из его помёта, избежал благодаря хорошим боевым навыкам, но единственным из всех после первых трёх лет принудительной пожизненной службы, заменившей волчатам серебряную пулю, подписал контракт и был направлен на реабилитацию, а не в закрытые военные части. Ещё долго тосковал по братьям и сёстрам, дрался как зверь, ничем не брезговал. — А остальное в личном деле прочитаешь, ну, или он сам те расскажет, если подход найдёшь. С ними ж как с людьми… — говорит Макс, но тут же прикусывает язык и следит за реакцией Тургенева: терять расположение характерника ему не хотелось.       В обществе до сих пор нет единого мнения относительно того, как следует обращаться с нечистью, но если не считать переходных групп разной степени терпимости, то существует два лагеря: те (меньшинство), кто готов относиться к нелюдям, как к себе подобным, и те, кто настаивает на полном подчинении нежити человеку, хотя на самом деле об этом и речи идти не может просто потому, что отдельные виды нечистой силы, если расплодятся в достаточном количестве, вполне могут поработить людей. Михаил не относил себя ни к первым, ни ко вторым, знал только, что мальчику, а позднее — молодому человеку, из хорошей семьи знаться с нечистью не положено. Он и не знался, только сталкивался изредка ещё во время учёбы и теперь — значительно чаще — по долгу службы. Любое мнение по этому вопросу принимал с долей скептицизма, но не пытался никого переубедить, поэтому, почувствовав на себе недоверчивый взгляд Макса, лишь неопределённо качнул головой. — Я ж охранником на зоне год был, с зеками в одном котле варился, — пояснил тот, — там люди и похуже наших ребят были… — Да я верю, сам же в полиции работаю, — успокоил его Тургенев: видно было, что мужик за своих подопечных горой.       Мимо в сопровождении провели высокого волколака с перемотанной головой и частью лица и мокрыми полосами на спине, проступившими сквозь тёмную футболку. Нетрудно было догадаться, что это кровь от глубоких царапин, отпечатавшихся на ткани. — Славу повели, — пояснил инструктор недохарактернику, заметив, как тот проводил маленькую процессию взглядом. — Знатно его Шурик… Так, ты хоть и характерник, но инструктаж я те провести обязан, не подумай, что я там это, но… — Михаил понятливо кивнул, облегчив Максу задачу объясняться. — Так вот, сразу близко не подходи — подожди, пока привыкнет малёк, в глаза долго не смари, не провоцируй, руки не суй, в угол не загоняй, резких и угрожающих движений не делай, говори спокойно. Всё вроде, хотя ты эт и без меня знаешь.       Тургенев снова кивнул, одновременно решая, как будет лучше поступить. Хоть характерничий кинжал и добавил его персоне веса в глазах и стаи, и инструктора, но снова пользоваться «козырем» ему не хотелось. Вероятно, тут сказалось желание сразу узнать, как отнесётся к нему потенциальный напарник, увидев перед собой в первую очередь человека, а не воина. Михаил надел рубашку, скрывшую портупею, и проследовал за Максом в лабиринт прохладных и по-больничному светлых коридоров главного корпуса, большую часть которого, судя по схеме, занимала лаборатория, а подвал был оборудован под карцер. Проходя по коридору с большими кабинетами-аквариумами по сторонам, где стекло, как известно, прозрачно лишь с одной стороны, Тургеневу подумалось, что эти помещения слишком походят на допросные в участке, а не на места, располагающие к душевным беседам с оборотнями. — Сюда, — Макс вывел его из размышлений и кивнул в сторону очередного кабинета. — Ты тут пока постой, я ща переговорю с ним и махну те. — Ага, — молодой человек кивнул и с волнением и любопытством заглянул в «аквариум».       Первым, что бросилось в глаза, были, разумеется, ярко-синие волосы, переливавшиеся всеми возможными оттенками от голубого до индиго в холодном свете потолочных ламп. Растрёпанные после недавней драки, они торчали в разные стороны и даже на вид шелковистыми не были. Волколак сидел за столом, профилем к стороннему наблюдателю, так что Михаил разглядел незамысловатую татуировку в виде большого чёрного креста на его шее с правой стороны. Выразительные брови, сведённые к переносице, поползли вверх, стоило вошедшему инструктору остановиться напротив и начать говорить — стекло не пропускало ни звука, так что Тургенев лишь догадывался, о чём шла речь, — но тут же вновь съехались и между ними пролегла складка, а глаза забегали по белым стенам и остановились на гладкой поверхности стеклянной перегородки. Хотя Михаил знал, что с обратной стороны она непроницаемо-матовая, ему на секунду показалось, что Шурик его видит. Волколак снова взглянул на Макса и, качнувшись на стуле, провёл рукой по волосам в тщетной попытке их пригладить — на тыльной стороне правой ладони обнаружился крест, идентичный первому на шее. Наконец он поднялся из-за стола и нехотя ответил что-то инструктору, после чего тот повернулся к стеклу и махнул Тургеневу, приглашая зайти.       Михаил осознал, что всё это время был напряжён, только когда потянул на себя стеклянную дверь и оказался в кабинете, где воздух можно было резать тем же характерничьим кинжалом. Шурик стоял на другом конце комнаты, напряжённо разглядывая вошедшего и принюхиваясь: даже в человеческой форме у оборотней сохраняются острое обоняние и тонкий слух. Макс прислонился к стене сбоку от стола и переводил взгляд с одного «напарника» на другого, казалось, он был готов броситься разнимать их при первой необходимости. Михаил остановился где-то между столом — рубежом двух личных пространств — и дверью — путём к отступлению, — оставляя волколаку место для манёвров, но давая понять, что он здесь надолго и уходить без разговора не собирается. Молодой человек уже смог как следует рассмотреть Шурика ещё там, за стеклом — сомнительное, но преимущество, — а потому ему оставалось лишь стоять и ждать, когда оборотень немного пообвыкнет, чтобы сделать следующий шаг. Он буквально чувствовал на себе недоверчивый цепкий взгляд оказавшихся светло-голубыми глаз, скользивший от носков кроссовок, слегка припорошённых пылью с тротуаров, до крупных кудрей, уложенных как попало ветром из окна такси. «Действительно дикий», — подумал Тургенев, наблюдая, как волколак, вытянув шею и глядя исподлобья, медленно подошёл к столу. Михаил сделал то же самое. Постояли. — Шурик, — наконец чуть хрипло буркнул оборотень, хекнул, избавляясь от хрипотцы в горле, и протянул руку. — Михаил, — недохарактерник с готовностью пожал её.       Так они и застыли на несколько секунд, вновь оценивающе оглядывая друг друга. Рука у Шурика была значительно теплее: нормальная температура тела волколаков тридцать восемь градусов против человеческих тридцати шести и шести. Ещё один нехитрый способ отличить их от людей. Голубые и серовато-зелёные глаза встретились; Шурик смотрел на Михаила с вызовом, видимо, сразу решив выяснить, кому из них двоих достанется ведущая роль: отвёл взгляд — проиграл. «Долго в глаза не смотри, не провоцируй…» — чем дольше Тургенев смотрел, тем более нервным становился валколак напротив: уголок его рта непроизвольно дёрнулся, а хватка, с которой он всё ещё сжимал ладонь Михаила, усилилась. Краем глаза Тургенев заметил, как напрягся Макс у стены, и решил не перегибать палку. Молодой человек демонстративно перевёл взгляд на их сцепленные в рукопожатии ладони и аккуратно высвободил свою, снова прямо взглянув на Шурика. Один — один. — Вот и познакомились, — удовлетворённо заметил инструктор, стоило напряжению в комнате немного ослабнуть. — Садитесь, чё, поговорим что-ли, — перехватил он инициативу, которую ему вручили с неозвученной благодарностью.       И снова воцарилась тишина. Тургенев думал, что бы спросить у Шурика: все пришедшие на ум вопросы казались слишком личными и уж очень походили на допрос, а придумать какую-нибудь безделицу не выходило. Волколак же пристально следил за ним, изредка бросая взгляды на свои сцепленные в замок пальцы, покоившиеся у него на коленях, и тоже молчал. — Ммм, как ты отнесёшься к работе в полиции? — наконец неловко проговорил Михаил. — А я почём знаю? Я там только в обезьяннике сидел, ну и под следствием когда был, — криво улыбнулся Шурик, напряжённо изучая реакцию «оппонента». — А если не самому сидеть, а других сажать? — не сдался Тургенев, слова о следствии его не впечатлили, но заставили вспомнить, с кем он имеет дело. — Если платить будут нормально, то и посадим, и положим, и повесим, если что останется… Любой каприз за ваши деньги, — нарочито небрежно ответил волколак и потянулся. — Отвыкай, это тебе не наёмничество, сколько бы ни посадил или даже повесил — цена фиксированная, — что правда, то правда, зарплаты в полиции не огромные — за исключением характерничьих окладов, — а нечисти редко когда выписывают премии — ещё реже, чем людям.       В чём Михаил хорош, так это в антирекламе. — Ну, теперь сам понимаешь, как отнесусь, — хмыкнул Шурик. — Кстати, это, если что, ко мне жилплощади не прилагается. — Ага, за ним однушка закреплена в ЖК, где ещё ток половину построили, — подтвердил Макс, — так что, полюбасу пока у тебя жить будет, если что…       Пускать кого-то «к себе» — в евродвушку бизнес-класса в ЖК «Гороховая 2» — молодому человеку совершенно не улыбалось. Он видел мало приятного в том, чтобы делить «жилплощадь» с человеком, а с оборотнем — тем более. Точнее в таком случае делить, судя по всему, придётся не только квадратные метры и рабочее время, но и вообще всю жизнь, преимущественно из них и состоящую. По крайней мере до того момента, пока он не придумает, куда отселить волколака. Тургеневу бы всё хорошенько обдумать, может, ещё варианты посмотреть, но он слишком многого хочет. На него выжидательно смотрят две пары глаз — Шурик и Макс ждут его ответа, ведь речь идёт даже не о несчастных метрах, а о том, согласен ли полицейский взять конкретного оборотня к себе в напарники, или же придётся начинать всё сначала. — Макс, можно тебя на минуту? — твёрдо произнёс Михаил, не глядя на Шурика. — Пошли, — понятливо кивнул тот и вслед за ним выхошёл из кабинета. — Он точно готов к интеграции? — первым делом спросил Тургенев, стоило двери за ними захлопнуться.       За стеклом волколак от нечего делать снова качнулся на стуле, ухватившись руками за столешницу. — Да, диковат чуток, — согласился инструктор. — Но подготовку он всю прошёл, комиссией пригодным признан, — с гордостью сообщил он, видимо, сам Шуриком и занимавшийся, — большему его тут не научат, так что дело-то за тобой теперь. Если берёшь, конечно. — Угу, — кивнул сам себе Михаил, — но работать в полиции его не тянет. — Деньги любит, эт да… Но понятливый, знает, что если не в полиции, то охранником или кто там ещё. Ему пофигу на самом деле где, важнее с кем. Хочшь знать моё мнение? — разошёлся Макс. — Давай. — Поладите вы. И ты ему не уступил, и он к тебе нормально так… Над доверием поработаете, и будет зашибись, — Тургенев не стал уточнять, кто кого зашибёт. — Я б те его доверил.       Слышать это от человека компетентного было безусловно приятно, но, зная свой характер, недохарактерник не обольщался и ни Максу, ни Шурику не советовал. — Какие ещё могут быть проблемы? Помимо недоверия, — проблемы, надо сказать, Тургенев не любил. — Э, ну-у… — инструктор задумался и почесал лысую макушку. — Через край хватить может: ну там дракой увлечётся, лишнего наговорит… А, это, к новым местам трудно привыкает, вот… — Понятно, — Михаил заключил, что кое в чём они были похожи.       Он снова взглянул в «аквариум», где Шурик, которому, очевидно, наскучило сидеть, кружил у стола, как зверь, запертый в клетке, то и дело поглядывая на стекло. Легко однозначно не будет, но попытка может как обернуться пыткой, так и не обернуться, а вот сомнения — это настоящая медленная, причём добровольная, казнь, и чем дольше он будет думать, тем сильнее они будут одолевать его. В такие минуты, когда поскорее хочется сбросить с себя тягучие оковы смешанных чувств, человек вдруг преисполняется решимостью и наконец делает выбор. Тургенев свой только что сделал, но, на всякий случай, поинтересовался: — А, если что, обмен-возврат возможен? — Да, вроде, — пожал плечами Макс, — бумажки заполните и разойдётесь, если основания будут достаточно убедительные. — Отлично… Тогда… — Берёшь? — довольно осведомился инструктор, позволив Михаилу не доканчивать начатую фразу. — Да, — он подтвердил согласие кивком. — Тогда Шурика ща отпустим и на ресепшн оформляться пойдём. — А можно будет ещё с ним поговорить? — Минут пять у вас есть, — Макс взглянул на наручные часы и первым зашёл обратно в комнату.       Шурик, застигнутый за зализыванием глубокой царапины с обратной стороны локтя, которой он, по-видимому, обзавёлся во время недавней драки, молниеносно одёрнул рукав своей непонятной кофты и напряжённо уставился на вновь вошедших. Тургенев и сам здорово нервничал. — Ну, поздравляю, — инструктор развёл руками. Волколаку не потребовалось больше слов, чтобы понять, с чем именно. Он перевёл взгляд на хмурившегося Михаила. — Если есть какие-то возражения, то говори сразу, — предупредил тот, коротко глянув оборотню в глаза. — Да-а… Собстно… — вопрос Шурика обескуражил, но натура перед ним была явно тонкая, а потому требовалось что-то ответить. — Нормально всё, — решил он. — В таком случае, я приеду завтра к четырём, жить будешь у меня, и с понедельника на работу. У тебя, эм, будут какие-то особые пожелания? — Чур если на полу спать, то хоть коврик какой-нибудь постели, а то потом спина ноет. — Диван полтора на два тебя устроит? В гостиной.       Глупый вопрос. Шурик хотел съязвить, но передумал. — Вполне, — он сам удивился своей сдержанности.       От Макса Тургенев узнал, что к части документов и личному делу прилагается список необходимых покупок, и что у Шурика нет ни копейки на счёте — всё заработанное в армии умудрился куда-то спустить. Так к «увлекательным» планам на вечер прибавился шоппинг в «HOFFе» и каких-нибудь «Четырёх лапах», хотя вряд ли там можно будет найти хоть одну обозначенную в списке мазь: не для кошки же закупается. — Краску для волос… — буркнул оборотень на вопрос о том, что ещё ему взять, и даже немного смутился. — Какого цвета? — Догадайся, — Шурик проклял свою затею, но идти на попятную было поздно, — синюю. — Ну мало ли, вдруг ты розовую хочешь. Какой марки?       Марки волколак не знал, но припомнил и внешний вид коробки и даже то, что краска называется вообще-то «ультрамарин», а не просто «синяя» — люди вечно всё усложняют.       Вроде бы и стояли на расстоянии, и говорили всего ничего, но руки пожимали друг другу намного охотнее, ну, потому что как иначе с человеком, который собирается покупать тебе краску для волос цвета ультрамарин? У них ещё будет время до четырёх дня, чтобы порефлексировать над этим. Хотя, добравшись до постели в третьем часу ночи, Михаил не был уверен, что способен на какую бы там ни было интеллектуальную или физическую деятельность.       Всё оказалось одновременно и проще, и сложнее, потому что все волколачьи снадобья отыскались в аптеке при Центре, куда его, после оформления всех бумаг, любезно сопроводил Макс, не поскупившись на пару дельных советов. А вот в «HOFFе», явно не подготовленном к такому наплыву покупателей в пятницу вечером, работала всего пара касс, и полчаса своей жизни Тургенев потратил на разглядывание стеллажей, мимо которых он и его нагруженная тележка продвигались со скоростью улитки, и на бесплатный сеанс борьбы с раздражением, который он с головокружительным успехом провёл сам для себя, когда не в меру торопливая дама попыталась протиснуться вперед него, чего Михаил, как поборник справедливости, позволить не мог. Квартира же на Гороховой встретила его не вымытой с утра посудой, тонким слоем пыли на всех возможных поверхностях — только проигрыватель для винила и кухня могли похвастаться его отсутствием — и не заправленной постелью: любить порядок и жить в нём — это, всё же, разные вещи. Особенно, если работаешь с Игорем Громом, и даже если вы делаете вид, что не имеете ничего общего. Генеральной уборки не проводилось уже недели три, и недохарактернику пришлось спешно навёрстывать упущенное, чем он, собственно, и занимался до столь позднего часа.

***

      Просыпаться в выходной в чистой квартире — ни с чем не сравнимое удовольствие; просыпаться в выходной в чистой квартире, осознавая, что ты безбожно проспал и до выхода из дома у тебя всего полчаса — это совсем другое дело. Проклиная Программу, Макса, попросившего приехать пораньше, Шурика и ночную уборку, Тургенев уселся в такси и хлопнул дверью. В послеобеденный час Петербург, окутанный внезапной жарой — будто город накрыли толстым душным одеялом, — располагал к тому, чтобы предаться лени, лежа напротив открытого окна в спальне или сидя за столиком на летней террасе кафе и потягивая что-нибудь прохладительное. Но Михаила ждало крепкое рукопожатие Макса и последующий своеобразный обмен любезностями. — Здорово! Ну и жарища, скажи? — Макс и церемониться — вещи, очевидно, полярные. — Привет, и не говори, — согласился недохарактерник. — Шурик готов? — Да, ток я те вчера забыл его истинную форму показать, поэтому и попросил пораньше подвалить.       Оборотни — не важно, волколаки или вервольфы — рождаются щенками, ибо самка не может выносить полноценных пять или шесть детёнышей, пребывая в человеческом обличии, и уже впоследствии учатся принимать людской облик под руководством старших. У волчат, выращенных в неволе, чаще всего возникают проблемы с переходом из одной формы в другую, если наставлять их некому. Предложение, а точнее факт, показалось Тургеневу заманчивым, пусть процедура и носила чисто деловой характер: убедиться, что волколак не дефектный, хотя отступать в любом случае было уже поздно. На этот раз инструктор повёл его не к «аквариумам» — лабораторию они миновали, — а по тенистой аллее в глубь территории. — Как Слава? — поинтересовался Михаил, прерывая молчание: почему-то ему даже нравилось слушать увлечённую болтовню Макса, пусть изначально инструктор и не произвёл впечатление человека общительного. — А, оклемался, чё ему сделается? Но Шурик ему здорово спину разодрал — дерётся прям… Ну… Неплохо. Кстати, ты ж характерник, можешь с ним спарринги проводить там, — он взглянул на Тургенева как-то по-волчьи, снизу вверх, проверяя реакцию так же, как он делал и вчера. — Посмотрим, — качнул головой тот: вряд ли в подпольном клубе для людей, про который он узнал в одну из вылазок с Громом и с тех пор пару раз посещал, будут рады волколаку. — Круто, а я вчера ребят с трудом по комнатам разогнал, всё тя обсуждали, — поделился инструктор.       Пожалуй, повстречаться с характерником действительно доводится не каждому, впрочем, для некоторых это и к лучшему. Этих воинов очень мало, как и центров их подготовки: один на Кубани, один на Урале и ещё один где-то в Восточной Сибири — вся информация о них, разумеется, засекречена. Да и служат характерники совсем не в полиции, разве что один-два кандидата проходят практику в спецназе, их профили — службы международной и внутренней безопасности, контртерроризм, контршпионаж, шпионаж, ну и охрана первых лиц. Ходят слухи, что и генсеки, и патриархи, и первые президенты не обходились без их услуг, несмотря на преследование в Союзе язычества, но подтверждены они могут быть только после поднятия архивов. В общем, появление недохарактерника в Центре явно стало предметом всеобщих толков. — И что решили? — поинтересовался Тургенев: если в стае о нём говорили, то и Шурик точно знает, кто собирается его забрать; осталось только понять, как именно о нём отзывались. — Ну… — Макс замялся, если бы он мог шевелить ушами, то непременно прижал бы их к голове. — Это… — Что не похож? — Что лицо у тя сложное… Я, если по чесноку, тоже так подумал, пока дела с тобой перетирать не начал, а так, нормальный ты… — он бросил на Михаила короткий взгляд, — парень.       Ясное дело, что не «мужик». «Мужиком» Тургенев станет, только когда постареет на десяток лет и наберёт ещё хотя бы килограммов двадцать. За ним, разумеется, водился некоторый снобизм, но вот у кого было «сложное лицо», так это у тех волколаков, которые посчитали, что лет десять в солдатах давали им право смотреть на молодого полицейского сверху вниз. Он и не выбрал ни одного из них, донося элементарную мысль: проще нужно быть. Видимо, не донёс. Михаил отдал должное кристальной честности Макса, который продолжал что-то рассказывать, пока они не дошли до невысокой сетчатой ограды по периметру большой, засыпанной песком площадки с полосой препятствий. Она была оборудована более сложными и хитроумными конструкциями, чем те, которые можно обнаружить на обычной собачьей, но некоторое сходство всё же было. Вдоль сетки, как лошадь по плацу, трусил средних для оборотней размеров буровато-серый волк, не особенно примечательный на вид. Это был Шурик. Пропустив вперёд инструктора, недохарактерник прикрыл за собой скрипучую калитку и почувствовал, как песок начал забиваться ему в сандалии. — Шурик! — позвал Макс.       Волколак уже давно заметил их, но приближался всё равно неохотно: снова взгляд исподлобья, кончик хвоста ходит из стороны в сторону, выдавая напряжение. — Привет, — после недолгого молчания произнёс Михаил, не будучи уверенным, что оборотень ответит — не предназначена волчья глотка для разговоров.       Шурик, к его чести, выкрутился и приветственно кивнул, поводя носом и принюхиваясь. — На полосу, — инструктор махнул рукой в сторону препятствий, — у обычного такого волколака уходит секунд пятьдесят — эт стандарт. У Шурика рекорд сорок две, и эт неплохо, — он извлёк из кармана шорт секундомер. — Щас сам всё увидишь. Приготовиться! — крикнул он волку, подошедшему к линии старта. — На старт! Внимание! Марш!       Тургенев увлечённо следил за тем, как Шурик нёсся по площадке, поднимая за собой облачко песчаной пыли: в «змейке» запутался между двумя столбиками, задел лапами самый высокий барьер, крутые виражи забирали у него драгоценные доли секунд — Михаил мысленно сделал пометку петлять, на случай, если придётся от него убегать, ну а вдруг? В остальном же прошёл чисто. После того как волколак пересёк линию финиша, Макс, пикнув секундомером, озвучил: — Сорок шесть сорок восемь! Шурик, чё так долго, а? — беззлобно, но строго осведомился он.       Волколак, часто-часто дыша, стоял на другом конце площадки; он досадливо дёрнул хвостом, его верхняя губа поднялась, на секунду обнажая клыки, но тут же опустилась, и волк чуть прижал уши, поглядывая то на инструктора, то на Михаила. Кажется, мнения последнего действительно ждали — давно такого не случалось. — Может, ещё раз его прогнать? — предложил Макс, явно желавший похвалиться своим уже почти бывшим подопечным. — Да нет, молодец, чисто прошёл, — возразил Михаил, прочистив горло, — ну, если не считать там… — он указал на змейку и барьер. — Но это так, нормально в общем, — он не нашёлся, что ещё сказать. — Сойдёт? — инструктор посмотрел на него с прищуром. — Даже лучше, — подтвердил Тургенев. — Ну, тогда всё. Ты на машине? — Я вызову такси.       Макс понимающе кивнул. — Шурик, за манатками шуруй и тогда к выходу давай, — распорядился он.       Машина подъехала быстро, так что пришлось оплатить ещё пару минут ожидания, пока на дорожке между корпусами не появилась фигура волколака с лёгкой спортивной сумкой с эмблемой Центра наперевес. — Ну, вот и он, — заметил Макс. — Притрётесь друг к другу, и всё пучком будет, — он уже совсем по-дружески хлопнул Тургенева по спине. — Бывай. — Бывай, — Михаил отстранился и первым протянул руку. — И тебе удачи, — подошедший Шурик и инструктор скрепили прощание рукопожатием. Вскоре фигура Макса затерялась среди корпусов и тенистой зелени кустов и деревьев. И волколак, и недохарактерник провожали его взглядами, чувствуя себя как два незнакомых человека на вечеринке, общий приятель которых, едва представив, ретировался и оставил их на произвол собственных коммуникативных навыков. Они повернулись друг к другу одновременно и застыли на секунду, напряжённо изучая лицо своего будущего напарника. — Михаил, — Шурик серьёзно посмотрел на Тургенева, впервые пробуя обращение по имени, — почему ты не сказал, что характерник? — он смотрел прямо, не давая отвести глаза. — Потому что это мало что меняет, — ответил молодой человек. — Тем более я не характерник, а кандидат третьей степени.       Оборотень обдумывал его слова и ничего не ответил, поэтому, выждав несколько секунд, Михаил продолжил: — Доедем до магазина — надо купить поесть, а оттуда до дома метров семьсот, пешком дойдём.       Шурик кивнул.       Ехали в тишине — Тургенев устроился на переднем сиденье, волколак — на заднем за водителем, — если не считать тихого бормотания радио и изредка подававшего голос навигатора. Ни о чём не говорили, лишь иногда как-то инстинктивно бросали друг на друга взгляды в зеркало заднего вида; оба без интереса разглядывали залитые солнцем улицы за стеклом и думали о своём. Машина остановилась у «Биллы», каким-то образом затесавшейся среди «Пятёрочек» и «Дикси», ходили слухи, что во времена динозавров на её месте помещался «Седьмой континент». Торговый зал встретил их прохладой от кондиционеров и холодильников. — Что ты предпочитаешь? — поинтересовался Михаил, оглядев стеллажи и переведя взгляд на будущего сожителя. — В смысле есть? — Ага. — Еду человеческую люблю, любую. Не люблю диетический собачий паштет. — И всё? — Ну да, — пожал плечами Шурик, ему не пристало привередничать.       «Человеческая еда» — понятие растяжимое. Разумеется, кормить волколака паштетами и собачьим кормом никто не собирался, — Михаил вообще поймал себя на мысли, что не может относиться к новому напарнику не как к человеку, уж слишком похож, но решил оставить эти размышления на потом, — однако теперь перед тургеневской стряпнёй, никогда не отличавшейся мастерством исполнения, стояла задача угодить не одному, а сразу двум едокам… Пока недохарактерник с лицом, полным смирения, заполнял пакет помидорами на развес, оборотень материализовался у тележки и вывалил в неё пасту, щётку, гель для душа два-в-одном с дикой мятой, какую-то губку — всё это время Тургенев рассеянно наблюдал за ним — и, в качестве вишенки на торте, пару разноцветных пакетиков с надписью «Ceaser». — Не хочешь тушёнки? — спросил Михаил, тоже подойдя к тележке — ему удалось придумать максимально завуалированное предложение не забивать холодильник собачьими «вкусняхами». — Не, зачем? Я уже это взял, — возразил волколак.       Тургенев с сомнением посмотрел на пресловутого белого пса рядом с надписью «с ягнёнком в сырном соусе», но промолчал. — Ты ж не против? — всё же решил уточнить Шурик. — Да нет… Если тебе нравится… — Нравится.       На том и порешили. Оборотень предложил разделить покупки на два чека, чтобы с первой зарплатой вернуть Михаилу деньги, но тот лишь покровительственно приложил карту и сказал что-то вроде «разберёмся». Что ж, хорошо, что человек ему, судя по всему, попался не жадный, Шурик не привык чувствовать себя обязанным кому попало, так что через несколько минут о чеке уже забыли и он был выброшен в мусорку у автоматических стеклянных дверей на выходе.       Чтобы добраться взглядом до шпиля многоквартирной высотки в певдосталинском ампире, приправленном чем-то ещё с добавлением большого количества стекла, волколаку пришлось задрать голову. Они протиснулись между шлагбаумом и будкой охраны, на которой красовались большие ровные буквы «Гороховая» и рядом — «2». Тургенева узнали, а вот синюю макушку Шурика охранник проводил долгим подозрительным взглядом. Зелёной территории у ЖК не было, только парк с прудом, липовыми аллеями и плакучими ивами через дорогу. Они пересекли парковку и прошли вдоль подъездов к последнему. На лавочке слева от тяжёлой двери с кованой ручкой примостилось несколько старушек со спицами, крючками и мотками пряжи на коленях, не столь благовидных, каких можно было бы ожидать в подобном месте. Завидев Михаила, они притихли и с недоверчивым и скептическим прищуром оглядели его и спутника, уделив особое внимание волосам последнего, пакеты с продуктами и шурикову сумку с эмблемой. — Добрый вечер, — учтиво-равнодушно бросил недохарактерник.       Ответом ему была тишина, которую нарушало лишь пиликанье домофона, на котором он набирал код. Кикиморы переглянулись, с подозрением посмотрели на напарников и, стоило двери за ними закрыться, принялись наперебой обсуждать увиденное визгливыми голосами. — Они меня не любят, — пояснил Михаил, поднимаясь по лестнице к лифтам. — Почему? — насторожился волколак — если этот человек плохо обошёлся с кикиморами, то чего ожидать от него в обращении с оборотнем? — Как в плохом анекдоте, потому что я называю подъезд подъездом, а не парадной.       Шурик обвёл взглядом чистые ступеньки, сверкающие створки лифта и стены, ряды матово блестящих почтовых ящиков, под которыми не валялось ни бумажки, и свежевыбеленный потолок с лампочками, все из которых горели, и даже ни одна не мигала. Что уж говорить, а кикиморы, изначально призванные устраивать в домах беспорядок и шкодить, стали отличными работницами наряду с домовыми и домовихами, как только оба вида оказались под угрозой быть изгнанными из домов и уничтоженными. Одно время их действительно нещадно изводили, так как кикимора в хозяйстве бесполезна, а лишившись дома, перебирается на ближайшее болото, и там от неё ещё больше проблем, ибо дичает и мутирует она быстро и вводит в свой рацион мясо; домовые же, пусть и более полезные, но неугодные современному человеку своей гордостью и проказливостью, просто умирают, оказавшись на улице и будучи неприспособленными к бродяжничеству и жизни «в дикой природе». Содержать нечисть было сподручнее, чем дворников, потому что многого она не требовала, облюбовывая обычно место рядом с отопительными трубами и питаясь хлебом с молоком из мисочек в чулане под лестницей; в обязанности управляющей компании входило только снабжать их всем необходимым для поддержания порядка и следить, чтобы нехитрая еда не заканчивалась. А жильцам оставалось лишь наслаждаться чистотой, пугаться по ночам, когда нечисть переставала скрывать истинную форму под человеческим обличьем, убираясь или просто шарясь по этажам по своим загадочным делам, и слушать завывание, зарождавшееся среди труб и эхом разносившееся по всему дому, когда домовой и кикимора ругались. Вопреки стереотипам, эти два вида не скрещиваются. — Ты не питерский, что ли? — догадался Шурик. — Из Москвы.       Волколак так и не понял, что мешает Тургеневу назвать подъезд парадной, но решил, что тот мог бы и не выделываться, оставив, однако, своё бесценное мнение при себе. Видимо, все москвичи снобы — он сам в столице никогда не был. Лифт плавно остановится на двенадцатом этаже; на площадку с трёх сторон смотрели глазками три массивные двери. Михаил подошёл к средней, над которой вместо креста висел венок из полыни, перевязанный красной лентой, и стал возиться с замком — с ключами у него всегда были плохие отношения. Оборотень же нетерпеливо заглядывал ему через плечо и бегал взглядом по бледно-персиковым стенам клетки.       Недохаракерник пропустил его вперёд и специально возился в прихожей дольше обычного, чтобы волколак успел немного осмотреться и не чувствовал себя дезориентированным на чужой территории: дверь спальни была открыта нарочно, чтобы он смог убедиться в отсутствии в ней опасных для себя предметов перед тем, как её дверь навсегда для него закроется — пускать кого-то в святую святых Тургенев не собирался и не только потому, что не заправлял постель… Как он и предполагал, Шурик, постоянно воровато оглядываясь, с опаской заглянул в хозяйскую опочивальню, не переступая порога и подмечая всё, что могло быть хоть сколько-нибудь полезно: дверь открывается внутрь — неплохо для внезапного нападения, замок можно повернуть только с внутренней стороны, значит, запереться не проблема. Далее его взору предстала прямоугольная комната с единственным окном в левой стене — далековато до земли, они всё же на двенадцатом этаже. Широкая двухместная кровать не привлекла его внимания, в отличие от тумбочки с абажуром — на ней ни пылинки, ни бумажки, но в ящиках может оказаться что угодно, и ведь никто не залезет, ибо «личное». В шкафу во всю стену справа, с двумя обычными и двумя зеркальными створками, можно держать оружие на целый отряд, можно спрятать тело и ещё самому залезть — зачем одному человеку такой шкаф? Мебель была немногочисленной и полностью белой — пятна, должно быть, плохо оттираются — если не считать серебряных ручек и элементов декора. Стены обклеены гладкими зелёными обоями — цвет вообще-то носил гордое название «матча», но, подобно «ультрамарину», не нёс в себе и половины той смысловой нагрузки, что и «зелёный», по крайней мере для волколака.       Из прихожей всё ещё доносились звуки какой-то возни — неизвестно, чем там занимался хозяин квартиры, — но, не желая быть застигнутым врасплох на пороге чужой спальни, новый жилец предпочёл вернуться в просторную гостиную, разграниченную с крошечной кухней подобием ширмы, которую можно было при желании свернуть, создавая единое пространство. Много места для рукопашки — есть где развернуться, но вот при стрельбе на поражение укрыться решительно негде: у большого дивана, обитого чем-то вроде зелёного вельвета, слишком низкая спинка, журнальный столик ещё ниже, загнать жертву под письменный стол перед длинным узким окном — проще простого; шкаф для книг со стеклянными дверцами занимает всю левую стену — не протиснуться — и вдобавок отлично скрывает того, кто движется вдоль примыкающей стены из прихожей. Обои молочно-белые, так что при дневном свете немного режет глаза, нигде не висит ни одной картины или фотографии. Диван развёрнут спинкой к окну, но напротив нет ни окон, ни достаточно высоких деревьев, значит…       Сзади раздались тихие шаги. Шурик был так поглощён изучением поля боя, что совсем забыл о пребывании в квартире ещё одного жильца. Потенциально опасного. Он резко обернулся, выдавая свою тревогу и напряжение, но успел лишь увидеть, как прикрылась дверь в ванную, и услышал шум воды.       Михаил не прилагал никаких усилий, чтобы ходить тихо, — такой вывод сделал волколак, понаблюдав на ним некоторое время, пока тот еле слышно шелестел из комнаты в комнату за полотенцами для сожителя и разбирал пакеты с продуктами, — тем не менее казалось, будто он постоянно крался, что не добавляло комфорта пребыванию оборотня в чужом доме. Если в городе за другими более громкими звуками он этого не замечал, то в холостяцкой квартире, куда стеклопакеты почти не пропусками уличный шум, постоянная тишина (не)много напрягала, особенно после Центра, где на улице или в жилых корпусах с картонными стенами и нулевой звукоизоляцией всегда творилась какая-то движуха. — У тебя всегда здесь как в гробу? — вежливо поинтересовался Шурик, просунув нос в кухню.       Тургенев стоял у открытого холодильника и задумчиво разглядывал его содержимое, яко картину эпохи Романтизма со всеми её мельчайшими деталями. Он перевёл вопросительный взгляд на нового жильца, ожидая пояснений. — Тихо слишком. — Ну, можешь проигрыватель включить, — пожал плечами недохарактерник, — умеешь? — Умею, — не признаваться же, что включать доводилось только огромный допотопный ящик с гордым названием «Урал», покрытый чёрным лаком и совмещавший в себе и патефон, и радио. — Пластинки в двух верхних ящиках.       Шурик не мог с точностью сказать, что именно курил архитектор, но расположение и планировка квартиры явно выдавали его увлечение чем-то веселящим, ибо как иначе объяснить отсутствие стены между гостиной и кухней, заменённой одинокой безликой колонной и тянущейся к ней от внешней стены ширмой? Ещё одной странностью квартиры была полноценная стена, создававшая небольшой коридор между спальней и кухней, который заканчивался окном и стоящим под ним комодом — полупустым, как выяснил волколак, тайком проверив все ящики на наличие «скелетов». На комоде поместились проигрыватель для винила и гипсовая голова греческого юноши, которую Михаил ухватил по скидке в Леонардо, сам не зная зачем. В двух верхних ящиках обнаружилась небольшая коллекция пластинок, в основном современных зарубежных исполнителей, большинство из которых Шурик не знал, поэтому, не тронув подозрительных Сэма Смита и Троя Севана, взял наугад «Greatest Hits I II & III» Queen и, немного повозившись, заставил шайтан-машину играть Богемскую Рапсодию.       Оборотень вернулся в кухню как раз вовремя, чтобы увидеть, как Тургенев сосредоточенно запихивал кусок мяса в мясорубку. — Да зачем?.. — вырвалось у него.       Михаил обернулся и недоуменно посмотрел на будущего напарника. — Я бы и так съел, — пояснил тот. — Мне тоже предлагаешь сырое есть? — осведомился недохарактерник. — Нет. — Тогда какая разница, готовлю я на одного или на двоих? Не нравится, — он сделал приглашающий жест к разделочному столу. — Да не, я просто думал, что ты заказываешь. — Нет, я готовлю или разогреваю. — И не лень? — Это семейное. — Понимаю, — кивнул волколак, когда-то и его кормили не сырым мясом и не едой из столовой Центра, а по-домашнему вкусно, но он плохо помнил это время.       Маленькая кухня не представляла из себя ничего примечательного, если не считать выхода на балкон слева и длинной стеклянной полосы — уже, чем в гостиной — над плитой и разделочным столом, так что во время готовки взгляд невольно задерживался на переливающихся зелёным кронах деревьев в парке напротив; у противоположной стены, у ширмы, располагался маленький раскладной стол-сороконожка с четырьмя стульями, а справа, у проёма между стеной и колонной, высился белый холодильник без единого магнита. Прятаться жертве в этом закутке решительно негде, даже под стол залезть будет проблематично, и драться в такой тесноте практически немыслимо. Шурик старался держаться поближе к выходу.       На ужин были поданы спагетти «Болоньезе по-тургеневски». Их изюминка заключалась в том, что Михаил благополучно забыл посолить воду, в которой эти самые спагетти варились, но в целом на вкус грех было жаловаться, и волколаку подумалось, что ему, пожалуй, достался не самый худший вариант, по крайней мере, он едва ли мог рассчитывать на большее. Ещё до ужина немногочисленные шуриковы пожитки обрели своё место на пустых нижних полках книжного шкафа, диван разложен, постель застелена, а время на дворе было ещё детское. После еды хозяин квартиры сообщил, что через полчаса они будут пить чай, и время до него оборотень коротал, в раздумьях слоняясь по маршруту прихожая-гостиная-коридор и в обратном порядке, как запертый в клетке зверь. Неожиданно его накрыло осознанием… — У тебя что, реально нет телека? — он просунулся в кухню, где Тургенев сидел, забравшись с ногами на стул, и скучающе листал ленту Инстаграма. — Не-а, я его не смотрю, — Михаил оторвал глаза от экрана. — Тебе на ноуте включить? — Валяй. — Что будешь смотреть? — поинтересовался, он стуча пальцами по клавиатуре. — Что по НТВ идёт? — «Пёс».       Шурик скривился, мысленно проведя параллель между собой и пресловутым четверолапым героем, он ведь тоже уже почти работает на полицию, и работка у него наверняка будет схожая. Отвратительно, одним словом, но идти на попятную поздно. Теперь он тоже будет Псом… — А новости какие-нибудь есть? — «Вести» по России 24. — Врубай.       Тургенев пристроил ноутбук на разделочном столе так, чтобы картинку было видно им обоим, и поставил чайник.       »…передаёт наш спецкор из Парижа Андрей Новиков: владелец оружейной корпорации «Holt International» Август ван дер Хольт сделал заявление, что корпорация приложит максимум усилий для скорейшего разрешения конфликта между людьми и кланом люпусов на севере Франции. Как сообщалось ранее, оборотни захватили несколько деревень и городов с требованием вернуть некогда принадлежавшие им охотничьи угодья, и никакие доводы местных властей не смогли убедить нечисть покинуть человеческую территорию с миром. Эксперты сообщают, что такое поведение люпусов связано с резким увеличением количества особей в стае не только за счёт потомства, но и многочисленных зафиксированных случаев укусов. Отведённая стае территория больше не в состоянии прокормить такое количество волков, из-за чего те решили предпринять попытку расширения своих владений. Правительство Франции заключило с «Holt International» контракт на полмиллиарда евро сроком на три года, по которому корпорация обязуется в течение этого времени снизить и взять под контроль численность люпусов и вервольфов в стране, а также разрешить вышеупомянутый конфликт…»       Тургенев заслушался и не сразу обратил внимание на подобравшегося Шурика на другом конце стола. «Чёрт! Чёрт! Чёрт! Чёрт!» — мысленно выругался он. Едва ли новости о массовой зачистке среди оборотней во Франции то, что нужно для создания дружеской атмосферы во время чаепития с волколаком. — По Пятнице! идёт «Орёл и Решка», — сообщил он, стараясь заглушить голосом звук компьютера. — Выключи эту херню! — раздражённо ответил Шурик, нервно сжимая и разжимая кулаки.       Михаил выполнил его просьбу, и на кухне воцарилась тишина. Он не знал, что сказать, чтобы оборотень хоть немного успокоился, а потому молча наполнял заварник, стараясь не смотреть на своего сожителя. Чай пили молча. Недохарактерник отметил, что после половины шоколадной плитки и двух маффинов тот чуть расслабился, и сделал себе пометку о любви волколака к сладкому. Спать ложились так же молча. Пожелав спокойной ночи, Тургенев неслышно повернул замок на двери спальни, пока Шурик плескался в душе, спрятал кинжал под подушку, проверил окно — недавно горгульи повадились уносить людей прямо из квартир — и потушил свет.       Ночь выдалась беспокойной и душной, несмотря на работавший кондиционер. Михаил отчётливо слышал цокот когтей по ламинату и прерывистое дыхание Шурика за дверью, который, судя по всему, обратился и теперь шарился по квартире в истинной форме. Молодой человек вспомнил слова Макса о том, что оборотень трудно привыкает к новым местам. Где-то в половине второго завыла кикимора. Душераздирающий вой эхом разносился по всему дому, заставляя жильцов вздрагивать и просыпаться в холодном поту, и так заходов шесть с трёхминутными перерывами на передышку. Утром нежить ждёт разнос от человека из управляющей компании. Заснуть удалось только ближе к утру — он вдобавок, как назло, выспался в субботу. В мире, полном самой разнообразной нечистой силы, ни один человек не может спать спокойно.