Слетевшие с катушек огни

После взрыва на зельеварении нахожу кольцо. Парвати говорит, что Сьюзен слышала, как Гойл жаловался, что Малфой совсем слетел с катушек. День начинается как обычно. На завтрак дают ватрушки с изюмом, из-за снега с дождем второкурсникам отменяют квиддич, меня вызывают «на разговор» в министерство прямо с трансфигурации. Я иду за двумя аврорами по узким тоннелям одиннадцатого уровня, прямо под залом суда и отделом тайн, сажусь за стол в пустой комнате и жду Долли. – Добрый день, Мистер Поттер. Жаль снова выдергивать вас прямо с занятий, это пустая формальность. Нужно заполнить белые пятна, составить полную картину. Вы согласны? Я верю, тут мы с вами заодно, мой мальчик. Она говорит, не поднимая на меня взгляд, глазки бегают по свитку в руках. – Как бы вы оценили действия своих однокурсников во время последней стычки с Волдемортом? Стычки – мама дорогая. Почему не уличная драка? Кулаками помахали, стекла побили, ползамка разнесли по камешкам плюс-минус. – На Превосходно с плюсом. – Расскажите поподробней. – Что тут скажешь. Студенты против пожирателей: 1:0. Жаль, аврорат не особенно помог. Но мы и сами справились, что особенно впечатляет, да? В общем, сделали все, что могли. – Может, даже больше? – Не понимаю, о чем вы. Во время разговоров по душам в министерстве я по большей части прикидываюсь дурачком. Сперва лез на амбразуру, страшно возмущался: да как вы можете, что за инсинуации. Это еще пока шли суды, а я оставался в Норе и слышал, как Джинни по ночам плакала, а Рон во сне не хуже меня вопил – Фреда звал. Когда вернулся в Хогвартс, попустило, и стало ясно, что Гарри Поттер против Министерства: 0:1. Обычно меня допрашивает тетка, похожая на Амбридж, – миссис Амелинда Борнштейн. Но я про себя зову ее Долли – в честь Долорес и клонированной овцы, – машинально начинаю хамить и тереть шрам на руке. Она усаживается напротив меня в кабинете с щербатыми каменными стенами. Два стула, стол, пустой шкаф. Одновременно выглядит как дешевая декорация и смахивает на камеру Азкабана. Здесь круглый год знобит, как будто в углу сидит дементор. У меня на затылке волосы встают дыбом от того, какое это место пакостное и неуютное. Одно яркое пятно – лимонная кофточка Долли, на груди брошь с росянкой. Я не мог разглядеть, что это за блестящая блямба, пока на нее не села муха. Тогда тусклые, в камешках челюсти раскрылись и слопали ее. Сейчас никто не летает по комнате, но росянка что-то плотоядно жует. А я такими темпами пропущу обед. – Мы бы хотели во всем разобраться. – Ага, ну ясно. А в чем конкретно? – Многие сменили сторону за время битвы, мистер Поттер. – Бывает. Лучше поздно, да? – Мы хотим предотвратить повторение подобного неприятного сценария – Думаете, Волдеморт воскреснет? – У него есть последователи. – Но с ними-то разобрались. – Вы свидетельствовали в пользу Малфоев. Ну понеслась. Долли: Вы довольны решением суда? А вы уверены в своих показаниях? А вы нигде не накосячили? Пока помирали, Нарцисса Малфой на ушко не обещала вам мешок галлеонов и поместье в придачу? Я: Да вы что? Что вы? Я просто рассказал все как было, а самый беспристрастный Визенгамот в мире вынес свое справедливое решение. – Что насчет Люциуса Малфоя? – А что с ним? – Вы считаете, он должен находиться на свободе, со своей семьей? – У меня нет вопросов к решению суда. – Может быть, вы знаете тех, у кого есть такие вопросы? – Не понимаю, о чем вы. – В его камере есть мельчайшие частицы посторонней магии. Магической связи, тонкая паутинка, которая тянется наружу. – Кошмар какой. Но у вас-то все под контролем? – О, поверьте, – улыбается Долли. – Меры магической охраны усилены, мы пресечем любую попытку... – Вы меня успокоили, – я тоже улыбаюсь. Теперь мы оба выглядим как маньяки-психопаты, которым лицо свело судорогой. Я говорю, что опоздаю на зельеварение. А мне нужно Превосходно варить неустойчивые зелья, ведь я так хочу стать аврором, чтобы присоединиться к Долли в Министерстве. Меня отпускают, но не раньше, чем я сцеживаю в Омут памяти растрескавшееся по краям воспоминание. Нарцисса склоняется над моим телом и проверяет пульс. Его засмотрели до дыр еще во время первых судов, ничего нового: ее дрожащие губы, синюшный я, «Драко жив?», киваю – это единственное, что я знаю наверняка. Зелье моментального снятия порчи и сглаза такое неустойчивое, что когда взрывается котел, даже с потолка капает. Под столом великие озера, Гойл с ног до головы поголубел, у Малфоя, на удивление, только брызги на вороте рубашки и щеке – до смешного идут к его глазам – плюс ущерб гордости. Он отирает лицо рукавом мантии и щурится мимо Гойла прямо туда, где я держу над головой сумку, как зонт. Может, что-то в глаз попало. Вонь стоит невыносимая – зелье вошло в реакцию с корешком Асфоделя на столе у Слизнорта. Невилл выглядит, будто вот-вот начет блевать слизняками в их с Гермионой котел. Симус живописно изображает, что уже блюет. Мы с Дином кутаемся в мантии, как в паранджу. Слизнорт отпускает всех, стоя у двери, и первым покидает тонущий корабль. Малфой хватает свою сумку, Гойла и с достоинством выметается из кабинета, работая локтями. Я сказал, что нашел кольцо? Правильно было бы: после взрыва, когда всех отпустили, я остался и, зажимая нос, ползал под партами, пока не нашел кольцо за грудой немытых котлов. Сунул его в карман и почувствовал себя действительно страшным человеком. Кто знает, может, я хожу во сне, обрываю докси крылышки или младенцев ем. И министерство меня неспроста прессует. Выхожу из кабинета, стараясь выглядеть беззаботно, но солидно – посмотрите, я не мелкий воришка, а уважаемый в узких кругах второгодник. Из-за угла слышатся быстрые шаги, шумный топот – узнаю Гойла по походке, а Малфоя по шипению на повышенных тонах. Едва успеваю нырнуть за дверь. К кабинету подлетает Малфой и заставляет Гойла, зажав нос, ползать под партами. Взгляд безумный: акцио кольцо, акцио фамильное кольцо, акцио ебаное фамильное кольцо, мать твою. Я сжимаю ебаное фамильное кольцо в кармане. У меня шикарное место для наблюдений: сбоку прикрывает колонна, между дверью и косяком широкая щель. Если знать, куда смотреть, можно заметить мой глаз, я не моргаю. Ладони вспотели. Малфой стоит посреди кабинета, мантия на полу, галстук в кармане, волосы растрепаны. Грудь вздымается под рубашкой. Я, естественно, пялюсь. Уголок его губ дергается, подскакивает вверх, как будто собран на ниточку. Когда-то я думал, он ухмыляется. Раньше, может, так оно и было, курса до шестого. Теперь это точно нервный тик. Я заметил, пока он месяцами таскался к исчезательному шкафу, а я за ним. Или когда я таскался по своим делам, а он за мной. Малфой: Поттер – тупой мудила. И дергает уголком губ, а я смотрю на его рот – типичная история. Кольцо дрожит в моем потном кулаке, кулак в кармане, адреналин шарашит. Акцио Малфоя такое яростное, кажется, что кольцо способно проделать дырку в моей ладони и улететь к законному владельцу. Занятный шрам выйдет. Я шепчу «Фините», почти не двигая губами. Когда Малфой перестает орать на Гойла и разносит один из столов, я пячусь, прижимаясь к стене, и проваливаюсь за колонну в каменную нишу. Там в темноте подрагивает нагретый воздух, или мрак не спеша ползет из углов – в общем, довольно уютно и теплей, чем в моей спальне. Тороплюсь вылезти, спотыкаясь об обломок колонны, и топлю по коридору. В этом году почти не достаю мантию-невидимку. То ли похуизм, то ли безрассудство. А может, как совестливый маньяк, надеюсь, что меня поймают и выведут на чистую воду. Захлопываю за собой дверь спальни, будто следом гонится табун Гойлов, задергиваю полог, прячусь под одеяло и с кольцом в кулаке проваливаюсь в сон от таких нервных потрясений. За завтраком над слизеринским столом стоит мертвая тишина, только вилки стучат. Затишье перед ураганом. Жую безвкусное яблоко и жду, когда первокурсников начнет поднимать с лавок и мотать под потолком, как коров в Канзасе. Рон бы доедал второй тыквенный пудинг. Его аппетит давал мне уверенность в завтрашнем дне. Константа – как восход солнца, как Пушки на последнем месте турнирной таблицы. Вот он, мой лучший друг Рон, успевает сунуть ещё один пирог с почками в карман, прежде чем со столов исчезает еда. Гермиона говорит, по-хорошему, это я должен переедать, как травматик из-под лестницы, и что пора найти другой якорь, не связанный с дурными привычками лучших друзей. Малфой тоже в этом году оригинально заземлился – носится с Гойлом, как с фамильным сервизом Нарциссы. Тот за обедом подолгу смотрит в пустоту или на свои колени, Малфой терапевтически пихает его локтем, а потом сует мясной пирог с легким остервенением на лице. – Еще не хватало, чтоб ты от истощения сдох. Хватит с меня. Я с начала года пялюсь на Малфоя, не скрываясь – не вижу смысла. Раньше тоже бывало смотришь, пока не спалишься, а потом все равно смотришь: я наблюдаю за тобой, хорище, за всеми твоими скользкими делишками в выручай-комнате и под столом, где ты решил Пэнси подержать за колено. А она: ты не приболел, Драко? И лоб щупает. Такие у них трогательные отношения на факультете. Малфой тоже не скрывает, что в курсе пристального внимания к своей особе. После моего откровения во время битвы, его уже ничего не должно удивлять. Перед тем как явиться помирать к Волдеморту, я, стоя у кромки леса, психанул и отправил Малфою на прощание Патронуса. В тот момент это перестало казаться чем-то из ряда вон, чем-то стыдным. Стыдно было медлить и торчать у леса, меланхолично смотреть на то, как под весом жука гнется травинка, жалеть себя. – Ты там скажи ему все, – так я напутствовал оленя. Патронусы не говорят, но я надеялся, что мысль донести он в состоянии. – Ты знаешь, ага? Чуть позже, бредя между деревьями, почувствовал внутри теплым эхом, что олень нашел живого Малфоя, и отлегло. С Бинсом проходим историю Азкабана с древности и до наших дней. Похоже на рекомендацию сверху. В темные времена на том острове магловских морячков круциатили, а теперь-то, поглядите, даже дементоров уволили. Рай на земле. Симус шутит, что Слизерин в полном составе может отправиться туда получать полноценный эмпирический опыт. Никто не смеется шуткам Симуса с тех пор, как Министерство слетело с катушек. На прошлой неделе вызывали Невилла. Не слишком ли много вы себе позволяли? Не много ли непростительных мы вам простили? Со мной по осени тоже был занятный разговор. – Мистер Поттер, вы должны раскрыть нам местоположение бузинной палочки. – То есть Дамблдора уже раскопали? – Что? – А вы о чем? – Палочка, мистер Поттер. Девять дюймов, бузина. – Я сломал ее и выбросил. – Вы сломали и выбросили самую могущественную палочку? – Ага. – И вы рассчитываете, мы в это поверим? – у Долли ошарашенное лицо, уверен, она планировала использовать другую формулировку. Я делаю большие глаза и корчу оскорбленную гриффиндорскую невинность. – Хотите сказать, что я вру? Я не должен врать, у меня тут и напоминалочка есть. – Вы… мистер Поттер, – это «мистер Поттер» звучит подозрительно похоже на «ах ты мелкий ушлепок», но я продолжаю смотреть на нее и хлопать глазами, – вы уверены? – Точно. Да. Вот так, – делаю жест, будто ломаю палочку. – И с моста. У Долли что-то с лицом. Жуткое зрелище. – Если вы… ошибаетесь, она может стать ужасным орудием в руках человека, который не осознает ее власть или решит использовать в личных целях. – В моих, например? – Не обязательно, – занудствует Долли. – А в чьих же? – Вы еще школьник. – Технически, я ветеран войны. – Вы ещё молоды и... – И полный кретин, да? Думаете, я ее под подушкой держу? – И наивны. Боюсь, вы не осознаете серьезность ситуации. – Доставайте омут памяти. Я пожимаю плечами, она чуть зубами не скрипит. По поводу палочки Гермиона говорит, что посвятила этому непозволительно много библиотечных вечеров, что исследований мало, одни детские сказочки – несерьезно. Что она бы рада однажды вплотную заняться вопросом, вот только сперва лучше сдать экзамены. Что у нее есть теория, и что моя сонная рожа достойна всяческого осуждения, но общий смысл такой: – Суть преобладает над формой. – И это значит, что…? – Технически, ты до сих пор можешь быть хозяином бузинной палочки, Гарри! – Ага… – Мы должны серьезно изучить этот вопрос. – Что если кто-нибудь… не знаю, например, меня обезоружит? – В твоем случае я не могу быть уверена на сто процентов. – Что если Малфой? – Малфой? – Ну к примеру. Кинет в меня экспеллиармусом исподтишка и все. Потом мне придется обезоружить его. Так и будем бегать за палочками друг друга... – Он что-то сделал, Гарри? – Не, ничего. Вообще. – Ты как будто разочарован. – Я? Неет. После того как Рон решил не возвращаться в школу, мы с Гермионой как будто вспомнили, что наши жизненные глобальные цели в некотором роде расходятся. Она хочет сдать экзамены, стать министром магии, обеспечить домашних эльфов такими маленькими домашними эльфийскими штанишками, а я хочу чтоб от меня на время все отстали. Но по пятницам мы стараемся провести вечер вместе за чашечкой сливочного пива. Обсудить палочки, и как все в этом году слетают с катушек. Она считает, что и меня это стороной не обошло. Я считаю, что это не новость. Чувствую взгляд Малфоя на затылке, когда не спеша иду на Защиту, когда рисую книзлов на полях, когда дремлю на Истории Магии – даже если его нет в комнате. В пятницу Гойла вызывают «на разговор». Малфой дичает на глазах, роняет двух первокурсников в коридоре и устремляется ко мне. – Просто отдай его, – шепчет сквозь зубы, злой, как гадюка. Я скучал. Со взрыва на зельях я не написал ни одного эссе и не придумал, что ответить Малфою. Справа в меня врезается Дин, слева Симус закидывает руку на плечо и куда-то тащит – я обещал шахматы или вместе не писать очередное эссе. Словом, что-то обещал, но не могу вспомнить что. Но они стабильно куда-то волокут меня за собой. Я для них в этом году как семестровый проект, как Гойл для Малфоя. Перед нами младшенький Криви роняет учебник по Уходу. Новая версия, доработанная. Пальцы не откусывает, но временами изрыгает из себя мелкую живность. Из-под обложки разбегаются заглавные буквы с вензелями, похожие на букашек. Собирается толпа, посмотреть, как они лезут по стенам, отращивая лишние конечности на ходу. У одной уже штук пятнадцать, так мерзко, что завораживает, но я отрываю взгляд, чтоб увидеть другое впечатляющее зрелище. Малфой стоит посреди коридора и пепелит меня взглядом, толпа огибает его, как волнорез. Такой кинематографичный, наполненный ненавистью кадр. Я в ужасе и восхищении. В животе свернулся гигантский кальмар. В гостиной Дин сидит рядом со мной и подсказывает, как в шахматы побить Симуса. Потом они поменяются, но я все равно продую. – Тебя зачем в аврорат таскают? По поводу стажировки? – Дин наклоняется к моему уху. – Не совсем. – Чего им еще от тебя надо? – Составить полную картину. – Чего составить? – повторяет Симус. – Картину. – Вы про портрет на входе? Там холст отходит, – кричат у камина. Я выпадаю из разговора, пока не слышу, как встревает Лаванда. – Луну тоже в министерство вызывали! Хотят отправить на сеанс к колдомедику. Говорят, Стокгольмский синдром после подвалов Малфоев. Кошмар какой. Тут эти ходят, а у нее синдром... На суде Луна звала Малфоя Драко. Драко так помог. Я со своего места в первом ряду хорошо видел, как кое-кого из присяжных корежит, губы вытягиваются в ниточку, и пенсне выпадает от возмущения. Драко хороший мальчик. Так и говорила: хороший мальчик. Мне даже снился потом Малфой, которому нравилось, что я его так зову. Докажут, что Луна неблагонадежный свидетель, показания аннулируют, и вот Малфой уже плохой мальчик. Останется только мое слово против всего мира. А я в глазах правосудия всего лишь школьник с сомнительной репутацией и бузинную палочку продолбал. В гриффиндорской башне теперь ледниковый период. Часть стены разрушили. Камни поставили на место, но оказалось, весь замок оплетала накопительная магическая система отопления, чары восстанавливать дольше, чем саму башню. Наши согревающие заклинания недолго действуют, спальня слишком просторная и не прогревается. Сижу с учебником трансфигурации под покрывалом в шерстяных перчатках без пальцев. Сквозняки задувают в оконные щели и бодро носятся по комнате. Бахрома на пологах дрожит от холода. В подземельях теплей. Зато луна за окном сияет, хоть люмос гаси. Достаю кольцо и рассматриваю примерно раз в пять минут. Примерить не пытался. Это кольцо-печатка, на нем герб Малфоев. Змеи вокруг чего-то дохрена геральдического. Люциус носил его на мизинце, а Малфой на безымянном. Трогал и вертел на пальце, когда нервничал – то есть постоянно. На зельеварении снимал и оставлял рядом с котлом. Я бы залез в заначку Симуса под матрасом, но там еще с прошлого раза на донышке только дохлая муха. Примерно так я и представляю свое будущее: ищу, чем бы нажраться и забыться сам с собой в пустой спальне. На месте не сидится. Спускаюсь в подземелья под предлогом разведать нишу, в которой я отсиживался, пока Малфой громил стол в кабинете зельеварения. За вросшей в стену колонной, оплетенной ползучими гадами, целый грот. Не понимаю, почему змеюшник его не оккупировал. Посреди расколотая статуя на боку: на ней можно сидеть, играть в шахматы, можно залезть и декламировать незабвенное «Поттер вонючка» – только ужасно темно. Под потолком блуждающие огоньки. В одном углу тьма такая густая, что свет отскакивает и разбредается по стенам. Если прислушаться, слышно гомон из гостиной, звук попадает по системе труб или вентиляции. Не могу найти источник, но слышу приглушенное бормотание, жаль, слов не разобрать. Пока таращусь в потолок, за мной ныряет Малфой. Теперь мне кажется, в коридоре я слышал эхо его шагов, но предпочел не замечать, что он идет следом. Стоит обернуться, он швыряет Петрификус мне в лицо. За спиной стена, я падаю на нее солдатиком и заваливаюсь на бок, а потом утыкаюсь носом в пол. Малфой подходит и опускается рядом. Я вижу только его черные ботинки и щиколотки. Где светская беседа: как дела, Потти? Не ушибся? Не заработал новый шрам на лбу? – Я знаю – это ты. Это вечно ты, ублюдок больной. Я собираюсь забрать свое, а если пожалуешься кому-нибудь, расскажу, что ты больной клептоман. Не расскажет, вот, что я думаю, но не могу пошевелить губами. Так что смотрю на вычищенные до блеска ботинки и подозреваю – скоро один из них с противным хрустом врежется мне в лицо, как тогда в поезде. Петрификус делает тело тяжеленным и неповоротливым, но Малфой тащит меня за плечо, пока я не переваливаюсь на спину со всей возможной грацией. Теперь передо мной потолок, и Малфой глазами сверкает. Я буквально не могу взгляда от него отвести. Мерлин мой, читал бы Малфой мои мысли – роман в мягкой обложке не нужен. Над его головой толпятся огоньки. Малфой, как святой под ними, в ореоле сияния. Лицо заострилось, хмурый, морщина на переносице ровно между бровями, волосы мерцают на висках. Он дергает уголком губ и чертыхается сквозь зубы. Путается в складках моей мантии, пытаясь распахнуть. Мне чудится, что его руки дрожат, пока он проверяет мои карманы, торопливо выворачивая их наизнанку. Карманы моих брюк, те, что в опасной близости от моей ширинки. Это мой самый эротический опыт с поцелуя Джинни перед битвой. Возможно, это мой самый эротический опыт. Если бы не Петрификус, я бы все равно не двигался и не дышал, чтоб не спугнуть. Что если это и есть причина, по которой кольцо лежит в моей спальне в чистом носке. Что если я совершенно беспросветно наглухо больной, а не просто с катушек слетел? – Думаешь, тебе все может сойти с рук, говнюк. Где оно? Ты похерил мое зелье, ты буквально меня обокрал. Ты! Ты гриффиндорец, мудила, это так не работает. Он нервничает и несет чушь, уж он-то должен знать, как ведут себя гриффиндорцы в отчаянии. Малфой стаскивает с меня ботинки, трясет ими и отбрасывает в сторону. – Черт. Черт. Черт. Он белеет от ярости и бессилия, резко поднимается на ноги. Я не вижу, что он делает, кажется, просто стоит надо мной, сжав кулаки. Потом снова опускается на колени и вцепляется в отвороты моей мантии. Немилосердно встряхивает, но это все равно, что потрясти пень с моим лицом. – Понесешь в аврорат на блюдечке? Тебя за этим вызывают? Мальчик на побегушках у министерства? Хорошая строчка в резюме или сразу практику проходишь? Я смеюсь. Где-то глубоко внутри меня щекочут невротичные смешки. Но на деле я даже не хриплю. Интересно, какое выражение застыло на моем лице, когда достало заклинанием. Когда Петрификус прилетает прямо в лицо, парализует в первую очередь мимические мышцы. Он действительно зол. Все, что касается Люциуса, мгновенно выводит его из себя. В этом смысле мы похожи, меня тоже страшно раздражает его папаша. – Я заставлю тебя пожалеть. Он уходит, и я лежу на каменном полу следующие пятнадцать минут и ещё немножко. Когда заклятье отпускает, происходят две вещи: у меня встает, и мне становится чуточку себя жаль.