Слетевшие с катушек огни

– Мистер Поттер, что вас связывало с Нарциссой Малфой? – Ничего? – Как по вашему, что заставило ее солгать Волдеморту ради вас? – Может быть, я всегда ей нравился. Я вообще, знаете, нравлюсь мамам. Молли от меня без ума... – С сыном Нарциссы Малфой вы не ладили? – Пожалуй, можно так сказать. – Он чуть не погиб из-за вас на шестом курсе. – Припоминаю. – И все же она помогла вам. Пожимаю плечами, глядя в стол. – Между вами существовал какой-то договор? – Э… нет. Я, видите ли, в тот момент был жив, но только что умер и печать, к сожалению, не захватил... – Вы принимали помощь от домовика, который прежде служил Малфоям? Я смотрю на нее несколько секунд, искренне пытаясь осмыслить слова, которые она произносит. – Вы тут совсем умом тронулись? Неделю избегаю Малфоя, а он меня. То есть я неделю наблюдаю исподтишка, как он ходит с синяками под глазами, делает зелья за Гойла, не смотрит в мою сторону. Не спит, небось, ждет, когда за ним придут. Конечно, за ним придут, теперь за всеми приходят. Но слизеринцев оставили на десерт. Удивительным образом опять все в моей жизни пляшет вокруг Малфоев. Смотрит – не смотрит. Придут – не придут. Станут ли допрашивать Малфоя в камере с фальшивой мебелью? Или предложат сделку? Спросят, почему их бывший домовик состоял в сговоре с неким Гарри П? Мистер Малфой, где кольцо вашего отца. О, так вот же оно. Неужели вы носите с собой хитровыебанный артефакт для связи с заключенным Азкабана. Хотите пообщаться? Так мы вам соседнюю камеру подгоним. На душе не то что камень лежит, скорее каменный тролль попрыгал. Вместо обеда жую яблоко в туалете Плаксы Миртл. Стою перед щербатой от прилетевшего заклинания раковиной и пялюсь в свое треснутое грязное отражение. Самое подходящее место, чтобы упиваться муками совести. В зеркале видно плиты пола, на которые вытекала малфоевская кровь. Он сейчас как раз выглядит совсем как на шестом курсе. Посерел, не спит по ночам и думает, что опять кругом проебался. Пусть бы лучше щерился и обещал, что его отец всех смешает с грязью. Я скучаю по холеному, самодовольному Малфою, по тому, как он шуршал дорогими конфетами за обедом и делился только с Пэнси. Ближе к субботе решаю, что так дело не пойдет и нужно утопить в чем-нибудь печали. Намекаю Симусу, что Падма сказала, что Сьюзен слышала, как Захария всем разболтал, что в Хогсмиде открылся новый бар: «Воющие вейлы». Огневиски там действительно горит, пока пьешь. И потом горит в животе, даже треск слышно, и можно дышать огнем. А вейлы, наверное, действительно воют. Не знаю, связано ли это с изжогой, но намереваюсь проверить. На месте выясняется, что либо Захария разболтал о вейлах вообще всем, либо необходимость напиться витает в воздухе. Как осенняя хандра и безысходность. Гойл заливает в рот жидкое пламя и даже не морщится. Невилл предлагает сесть возле окна, но я выбираю стратегически верное место. Стол наискосок от того, где сидят Малфой и его мрачные друзья. Симус делает большие глаза и беззвучно шепчет: Гарри, там слизни! Я безразлично дергаю плечом: плева-ать, я победил Волдеморта, так что могу и за соседним столом с Малфоем сидеть. Симус закатывает глаза. Слизеринцы молча наблюдают за этой пантомимой. Кто-то шепчет «кретины». Я и правда сегодня не очень умно себя веду. Например, перед выходом сунул колечко в карман. Держусь за него, как Гойл за стакан. Мы рассаживаемся. Слева Симус, справа Джинни обнимает Невилла. Гермиона осталась в пустой субботней библиотеке – сказала, этого момента она ждала всю неделю. Без нее и Рона у меня как будто тылы открыты, никакой поддержки с воздуха, sos. Слизеринцы надели свои похоронные лица. Только Пэнси хихикает с шестикурсницей. Трогает Малфоя за локоть, поднимает бокал и вполшепота толкает тост. Чтобы мы не слышали или настолько неприличный? Малфой развалился на своем стуле, подпирает голову. Такие длинные у него ноги. Сидит вполоборота, широко их расставив, как будто под столом мало места. Я мог бы удобно разместиться между ними, встав на колени. После этого любопытного заключения долго смотрю мимо меню с горячительным в пустоту, трогаю кольцо в кармане – сублимирую. Может показаться, что я трогаю в кармане не только кольцо, но это не так. Не посреди «Воющих вейл» же. Мерлин мой, почему вейлы вообще воют? У них все в порядке? У меня не очень. Крышу рвет. В ушах шумит, воздух густой и тяжёлый, лёгкие в нем, как в банке с формалином. Свечи на люстре чадят и мерцают. Думаю о том, какая у Малфоя на ощупь брючная ткань там, где натянулась на колене, и выше, выше, до ширинки. А под тканью сам Малфой. Обычно такие размышления я оставляю у себя под пологом, но тут, давайте на чистоту, он сам меня спровоцировал. Нельзя облапать под мантией своего лучшего врага и думать, что тебе это спустят с загребущих рук. Симус приносит батарею горящих стопок. У меня тоже на языке вертится пара неприличных тостов, я мычу: за нас, вас, будущее и чтоб никто не выпустился девственником. Опрокидываю в себя одну и вторую сразу следом. Симус с Джинни в восторге – все почему-то жутко радуются, когда я начинаю накидываться, как в последний раз. Вперёд Гриффиндор! Невилл салютует рюмкой соседнему столику. Пэнси и ещё пара человек тоже поднимают стаканы. Вот оно – кто-то взрослеет и переживает детскую вражду, а я варюсь в котле предрассудков и пубертата. Кое в чем даже наблюдается прогресс. – Малфой какой-то хмурый, – Невилл толкает меня локтем и неубедительно продолжает, – может, замышляет чего? Милый-милый Невилл, знает, чем меня зацепить. – Наверняка, – криво подмигиваю. Так много вопросов, на которые я хотел бы знать ответ. Что замышляет Малфой? Разрешают ли ему писать письма в Азкабан? Какую музыку слушал бы Малфой, если бы родился маглом? Как он дрочит: медленно и со вкусом, как ест конфеты, или быстро и эффективно, как швыряется Петрификусами? Столько тем для размышления. И все их лучше обдумать в одиночестве, а не посреди Воющих Вейл. Вою. Симус трясет меня за плечо, подвигает стакан, в котором гипнотически плещутся изумрудные огоньки, и предлагает еще раз рассказать, как мы встретили тех омерзительных Егерей и прятались за дерево с ужасно неприличным дуплом. Как Рон начал хрюкать от смеха и чуть нас не спалил. Симус лучше меня помнит эту историю. Когда мы, пошатываясь, вываливаемся из бара, уже невозможно вспомнить, каким чудесным был этот день. Каким голубым было небо. Сверху тучи и морось, снизу туман и мокрый булыжник. Зато меня изнутри до сих пор лижут теплые язычки пламени. Самое время выйти Долорес с ручным аврором из-за угла и спросить, не много ли мы себе позволяем и не планируем ли в ближайшее время потерять лицо, или совесть, или фамильный артефакт. Симус закидывает руку на плечо Падме и рассказывает анекдот про трех кентавров и вейлу, которые заходят в бар. Падма смеется. Парвати тоже смеется. По наглой ирландской роже вижу, что Симус раскатал губу. Представляет, как они втроем отправляются в одну из спален Рейвенкло и до утра трансфигурируют его коллекцию миниатюрных метел в превосходном состоянии. Слизеринцы тоже выходят. Малфой в пальто, руки глубоко в карманах. После всех наших нежных отношений и последнего полета на метле, когда мы чуть задницы не подпалили, после того как он обшарил все складочки моей мантии, между нами все равно Дистанция – как будто мы из разных сословий. Он из древнего рода аристократичных мудаков, а я лесоруб или горшечник. Поэтому он стоит на лестнице в дорогом пальто, которое на ощупь, как новорожденные борзые щенки. А я щурюсь на него снизу вверх, хотя ботинки в этом году у меня тоже из драконьей кожи – спасибо Чарли. Дело, конечно, не в пальто и не в ботинках. Я бы назвал это ощущением безусловной неприступности. Наверное, Рон так же себя чувствовал, когда хотел пригласить Флер на бал. На пятом курсе ходили слухи, что у Малфоев были вейлы в роду. Бред, конечно, во-первых, вейлы не чистокровные волшебники, а нет никого чистокровней Малфоев. Уверен, порог малфоевских спален зачарован так, чтобы пропускать только породистых блондинок в пятом поколении. Во-вторых, Малфой не женщина. Или вот еще: политкорректно ли предполагать, что французская фамилия намекает на родство с вейлами? Как будто все француженки по бабке вейлы или все вейлы француженки? Попахивает махровой ксенофобией, и мне должно быть стыдно. Готов поспорить, по-французски Малфой знает только маман, мерси и минет. Я тоже на всякий случай прокачался: вуле ву куше авек муа? Силь ву пле. Месье? Ну нет, так нет. Шествуем по улице этой странной компанией: пальто нараспашку, морось в лицо – главное не мостовая. Между лопаток ощутимо упирается взгляд Малфоя. Наверное, Симус просто тычет мне палочкой в спину. В итоге мы все направляемся в слизеринские подземелья. Я совершенно упустил, как это вышло, и никто мне не может толком объяснить. Слишком много в крови огня, так сказать, и гормонов. В моменты, как этот, самые отвратительные идеи выглядят особенно привлекательно. Я так уверенно шагаю в подземелья, чуть слизеринцев не обгоняю. Их гостиная поменялась после войны. Ничего общего с высокими каменными сводами и неуютными кушетками для аристократических мощей, теперь тут камерно и все в зеленых с серебром гобеленах, из-под бахромы струятся вышитые змейки, мелькают на стенах и потолке. Занимаю место на зеленом диване. Надеюсь, на фоне его обивки цвет моих глаз так заиграет, что Малфой сразу все поймет и простит. – Она смотрит на тебя весь вечер, – Симус дёргает бровями, я сперва совсем не соображаю, о чем он. – Кто? – Глаза разуй. Я бы сказал, у меня взгляд замылен Малфоем. Симус толкает меня и кивает на шестикурсницу, которую обрабатывала Пэнси. Красивая, слизеринка, сидит в зоне комфорта Малфоя – совсем не странно. – Странно. – Это слизеринофобия, Гарри. Останешься девственником. А за что мы пили? Жертва моих предрассудков встает и идет прямо ко мне. Успеваю опешить, запаниковать, успокоиться, вспомнить ее имя и начать все сразу понимать. Заранее разбирает едкая злость, даже во рту горчит. Она усаживается на подлокотник, сдвигая мой локоть. Вся – улыбки и обожание, как будто я совсем на идиота похож. Господи боже. Какой абсурд и дурость. От того, как мне жмёт происходящее, резко наваливается усталость. Как будто прилетело по лицу пыльным мешком, теперь хочется прилечь и во рту мерзкий вкус. Смотрю на гладкую кожу ее колена – красивые ноги. Она натягивает юбку пониже, так что та задирается еще выше. На то и расчет. Я наблюдал этот восхитительный прием в исполнении Лаванды, когда она спустила на Рона тяжелую артиллерию. Ты буквально готов сам протянуть руку и помочь, как джентльмен, конечно. Ох-ах, я не хотел. Да нет, что уж, продолжай, Гарри, а тут и до пустых классов недалеко. Как далеко Астория готова зайти ради Малфоя? До закрытого кабинета гербологии или до закоулка, где попытается оглушить меня и еще раз обыскать. Малфои, очевидно, требуют жертв. Это семейная черта, а все и рады стараться. Я-то знаю. – Привет, – я не улыбаюсь, но она старается за двоих. Интересно, что бы я делал, если б Малфой не подсылал подружку, а сам пришел и сел на подлокотник. Мол, валяй, можешь за колено подержаться, и улыбался бы мне, как она, игриво, многозначительно, как будто я самый интересный мальчик на свете, и ему искренне нравится смотреть на мою рожу. Поттер, какие очаровательные у тебя пятна на переносице от очков, красные и шершавые, так и хочется их потрогать, тем более они на твоем достаточно привлекательном лице. Мечты-мечты. Маню, и Астория наклоняется так близко, что мягкие пряди касаются моего носа. Она пахнет как дождь и какие-то сладкие цветы, Симус присвистывает, когда копна распущенных волос заслоняет ото всех наши лица. – Слушай, ты мне только скажи, – шепчу я, – что еще ты готова сделать ради него? Она медленно выпрямляется, губы сложены в тонкую злую линию. Еще раз одергивает юбку – теперь наверняка – и смотрит на меня, как на кучу драконьего навоза. У драконов кучи, конечно, громадные. Астория видит суть вещей, потому что именно так я себя и чувствую. Теперь она начинает напоминать Малфоя. Точеное лицо зла, которое мечтает не лишенным изящества жестом толкнуть в спину, пока ты балансируешь на парапете Астрономической башни. Красивые дети у них были бы. Красивые и злые. Так и вижу, как маленькие Малфои у камина на шкуре гиппогрифа таскают домовых эльфов за уши. Астория вскакивает и идет в спальни, игнорируя окрики. У Малфоя дергается уголок губ. Пэнси наклоняется и что-то шипит ему, чуть не засунула язык в ухо. Он тоже отвечает на слизеринском, продолжая смотреть прямо перед собой. Это куда-то в гобелен над моим правым плечом. Все это время он цедит огневиски и натянуто улыбается. Как будто это не слизеринская гостиная, а его личная. И приходится держать лицо перед идиотами-гостями. Половина режется в разрывной покер на раздевание. Симус начал с носков. Дин и Парвати с футболок. Слизеринцы в покер не проигрывают. Не удивлюсь, если тут каждый вечер подпольно-подземельное казино. Меня по-своему восхищает, как они умудряются одновременно искренне презирать друг друга и быть сплоченной командой с ебаньцой. Каждый занят своим делом, но телепатически они связаны и мечтают о господстве над миром, тотальном унижении гриффиндорцев и еще какой-нибудь пакости, типа лакричных конфет. Гойл напился и лежит за диваном. Забини забрал из его слабеющих рук бутылку и помогает с ней покончить. Захария зовет играть Пэнси, та обещает и так снять блузку, если он хорошенько попросит. Стройный хор: снимаай. Пэнси: показывает средний палец. В моем стакане кончается огненная вода. Следующий станет лишним, но мне и так тошно. Перешагиваю через Дина, Симуса, Лаванду, через ногу Гойла и сбегаю из гостиной. Вместо башни Гриффиндора иду туда, куда меня предсказуемо несет. Если Малфой решит повторить свой фокус с Петрификусом, его ждет успех. Я начинаю серьезно сомневаться в действенности своих методов. Разве мы не цивилизованные люди, разве не можем просто поговорить по душам в самом темном уголке замка. Я объясню, что он не прав, он объяснит, что я конченый мудак, я припомню Асторию, он мне тоже что-нибудь приятное. В гроте огоньки разбрелись по углам и подмигивают, как гирлянды, которые забыли снять после рождественских праздников. Дежавю кусает за жопу со страшной силой: Малфой сразу за мной выходит из тени. Достаю палочку. Он ничего не достает, руки висят вдоль тела. – Отдай. – Или что? Малфой даже замолкает поначалу, интересно, чего он ждал. Слышу смешок в темноте, но для правдоподобия в голосе не хватает веселья. – Ты пожалеешь. – Ты уже говорил. Он медленно подходит ближе. Выглядит жутковато. Как будто ему нечего терять, и сейчас, вместо того, чтобы еще раз облапать, обыскивая карманы, Малфой просто придушит меня голыми руками. – Зачем? Теперь я смеюсь. – Ты же знаешь меня. Жажду внимания. И подложить тебе свинью, ради чего еще я живу... – Заткнись. Зачем? – Лучше заткнусь, если ты не возражаешь. Я не поднимаю палочку, когда он делает еще один шаг. Вместо этого тоже отлипаю от стены, приближаясь, говорят, это может отпугнуть нападающего. Он не пугается, мы просто вторгаемся в личное пространство друг друга – это наша фишка. Шипеть в лицо угрозы, главное, не задеть оппонента стояком. – Ты просто должен получать все, чего хочешь? Просто берешь чужое и думаешь, что имеешь полное право на это, мудила? Чего-нибудь еще изволите? Могу что-то сделать для вас, Мистер Поттер, сэр? Ага. Можешь. Да. Или не стой так близко. Веки тяжелые, я смотрю на его рот. Пахнет огневиски и Малфоем. Однажды, перед тем как уехать на праздники в поместье, он наклонился к самому моему уху и пожелал приятно провести время в компании нищебродов. Я задохнулся возмущением и почувствовал запах его кожи. Помню, веселые были выходные. Попробуй выжить Рона из комнаты вниз к Молли, подрочить и не возненавидеть себя при этом. Его ехидный шепот у моего уха делает со мной самые удивительные вещи, которым я устал удивляться, еще когда Волдеморт возродиться не успел. Лезу в карман. Малфой опускает взгляд – смотрит, не достаю ли я кольцо, но я представляю, что на мою ширинку. В конце концов, я не могу знать наверняка. В этот самый момент на сцену выходит весь выпитый мной сегодня огневиски. Я протягиваю руку и касаюсь Малфоя – большим пальцем прижимаю дернувшийся уголок губ. Лечение нервного тика по методу Гарри Поттера, теперь у него еще и глаз начнет дергаться. Или у меня. Сразу после того, как получу гран-при на конкурсе неуместных жестов. Что-то неуловимо жуткое мелькает в его взгляде. Он вздрагивает и бьёт по руке, будто отгоняет муху. Толкает меня к стене и прижимает локтем шею. – Что за… – всем телом чувствую, как тяжело он дышит. Волосы на затылке встают дыбом. Моя палочка упирается ему под ребра. Та, что из остролиста с пером феникса. – Какого черта? – Ты прислал свою подружку, чтобы она... – Поимела тебя и забрала кольцо? – … сделала всю работу за тебя? – я хриплю, потому что дышать сложно, но Малфой отчего-то тоже хрипит – То есть мне самому тебя поиметь? Ха. Не знаю, чего в этом больше, сарказма или желания столкнуть меня с башни, но я реагирую совсем не так, как следовало бы. На меня как будто плеснули кипятком или уронили в фонтан с огневиски. Я закрываю глаза и открываю рот, щеки горят. Как будто раньше у меня просто стоял, а теперь стоит так, что больно. Если кто спросит, я шептал Петрификус, но в горле слишком пересохло, пока он протискивал между нами руку со злым весельем в глазах. – Нет-нет-нет, – шепчу я, больше себе, конечно, – не надо. Его пальцы медленно двигаются от пояса вдоль молнии, я дышу как паровоз и вроде бы вырываюсь, по крайней мере, думаю об этом, пока он не давит раскрытой ладонью на ширинку. Тогда я наконец дергаюсь, но не так, как будто хочу прекратить, а так, как будто мне очень-очень хорошо. Самое ценное в этой сцене – лицо Малфоя, который ошарашен не меньше меня – уставился, как магл на приведение. – Просто забери свое идиотское кольцо... – шиплю я, но на последнем «оо» это больше походит на стон, потому что он отмирает и сжимает меня сквозь брюки. Малфой припер меня к стене и мнет мой член, я прижимаюсь к его руке, она между моих ног, его рука прямо там – ситуация не становится реальней, если повторить это десять раз. Я комкаю в кулаке его рубашку и тяну на себя. Ткань тонкая, и я чувствую жар тела так близко, что пальцы печет, но не решаюсь обхватить за талию. – Не надо. – Нет? – переспрашивает он. Голос подрагивает. Интересно, от злости или от того же, от чего у меня слабость в коленках. Моя палочка падает с оглушительным стуком и катится по полу. Мы одновременно замираем и играем в гляделки. Я жду, что Малфой наклонится за ней, но он просто смотрит мне в глаза. Зрачки огромные, взгляд мечется по лицу. – Да. – Да? – Ты оглох? – Ты не умеешь пить? – Я быстро учусь. Со стороны мы, должно быть, выглядим как обычно. Сцепились и собачимся. Только я трусь о его руку, как книззл в марте. И разговоры у нас, как у неандертальцев. – Твою мать, – это он. – Не трогай мать, – это я, просто чтобы не скулить. – Заткнись. – Ты заткнись. – Гарри Поттер любит члены. – Аа… – Охренеть. – Завали. – Если бы я знал... – Если бы ты знал? – Астория не твой вариант, Поттер? Она бы не стала тебя трахать. Я бы не попросил ее о таком чудовищном одолжении. – Мне не нужны такие чудовищные одолжения, – я нахожу голос, чтобы сказать это, но мой стояк так чудесно, так идеально ложится в его руку. Мне нужны чудовищные одолжения. Хотя бы это, хотя бы разок. Его локоть все еще у моего горла, а еще он расстегивает ширинку и касается моего члена на самом деле. Пальцы ледяные, и меня пробирает дрожью от макушки до пяток. Глаза закатываются, я говорю: блять боже мой охренеть. Малфой зажимает мне рот. Хорошая попытка. Интересно, он меня пытается заткнуть или свой внутренний голос. Справедливо было бы заметить: он не выглядит, будто ему не нравится то, что он делает, но моим суждениям сейчас не хватает трезвости. – Не нужны одолжения, – повторяет Малфой и неверяще смотрит вниз, туда, где его кулак и мой член зажаты между нами. Я тоже не верю, что это происходит. Не могу избавиться от мысли, что в конце останусь лежать парализованным со стоящим членом и спущенными штанами. Но он даже не доставал свою палочку. Ту, десятидюймовую из боярышника. Ту, что мне удалось подержать в руках – тоже интересный опыт был. Он опускает голову, его висок у моего лба. – Я бы не был так уверен. Ты уверен? – он не унимается, дыша сквозь стиснутые зубы. Должно звучать как насмешка, но мне давно плевать, потому что он всей ладонью плотно обхватывает мой член и дрочит скованными, короткими, охуительными движениям. Я ни в чем больше не уверен и планирую кончить от этого в ближайшие несколько секунд. Ему неудобно, но он не отходит дальше, приближаться тоже не спешит. Едва касается носом моей щеки. Тяну на себя, он упирается. Может, мой член нравится ему больше моего лица. У меня открыт рот, под веками цветные пятна, трясет как в лихорадке. Мне жарко в моей одежде, в моей коже, под ним. Хочу поцеловать его ладонь так, что челюсть сводит. – Я могу прекратить, – несет чушь Малфой. Прекрати нести чушь, думаю я. Он гладит мою шею под челюстью. Проводит большим пальцем по коже гораздо медленнее, чем двигает рукой на члене. Этот момент я выбираю, чтобы кончить, точнее, этот момент выбирает меня. Я мычу, и содрогаюсь, и продолжаю комкать его рубашку так, что ткань трещит. Он не отнимает руку от моего рта еще несколько секунд. Как будто если уберет, я начну говорить, и ему тоже придется. Зря, я не знаю, что сказать, кроме: забери свое долбанное кольцо. И: я бы и так его тебе отдал, только не носи его на уроки, бога ради. Меня еще потряхивает, Малфой прислоняется лбом к стене над моим плечом и дышит как загнанная лошадь. А потом уходит. Сбегает, не оборачиваясь. На секунду мне кажется, что он аппарирует, но нет, белая рубашка мелькает у выхода, и я стою один в темноте. Светляки забились в противоположный угол, в трусах мокро. Он ушел, как только я кончил, и не забрал свое чертово кольцо. Собираю себя в кучу, как большой мальчик, которого только что первый раз в жизни трогали за член. Интересно, испачкал ли Малфой руку, а если да, то обо что вытер или очистил заклинанием. Или стряхнул с брезгливым видом. Может, сохранил и однажды использует как биологический материал в своем темномагическом зелье. Фред рассказывал про сглаз мужского бессилия. Страшная штука – хочешь, но член висит, как дохлый боботюбер, и вообще может отсохнуть и отвалиться. Пока мне это не грозит. Возвращаюсь в пустую спальню и представляю, что Малфой не вытирает пальцы, а облизывает. И опять мне дрочит, и смотрит в глаза. И говорит: себе оставь дурацкое кольцо, мне не нужно. И дышит, как тогда, и глаза осоловелые, потому что я тоже ему дрочу. Не помню, как кончаю, наверное, делаю это во сне, где Малфой не ведёт себя как скотина.