Мое бесконечное лето

Чистый янтарь, твой взгляд, Драйв, страсть, скорость, яд

Впервые Леша был в этом клубе в качестве посетителя. Еще недавнее отвращение испарилось вместе с кальянным дымом. Уши закладывало, внимание рассеивалось, глаза отказывались фокусироваться на каком-либо предмете, и стакан, казалось, вот-вот выпадет из рук. Яркий свет мерцал в такт музыке, и все вокруг с периодичностью в долю секунды погружалось во тьму. Это забавляло Лешу, и он хватался за рукав сидящего рядом Кирилла. Тот лишь улыбался («Как дурак», — говорил ему Леша), слегка склонив голову на бок, и не отрывал взгляда от парня, боясь отвернуться, содрогаясь лишь от одной мысли потерять его из виду. Леша убеждал себя, что ему хорошо, и в какой-то момент он даже поверил в это. Он думал, что с каждой выкуренной сигаретой, с каждым глотком алкоголя, с каждым поцелуем ему становится легче, дышится свободнее. Но как же горько мы иногда ошибаемся. В ту ночь Леша словно переступил черту — теперь хотелось попробовать все. Обычные сигареты перестали приносить удовольствие. Хотелось курить что-то новое, горькое, от чего жгло горло, накрывали приступы кашля, но от чего в глазах появлялось множество невиданных до того времени оттенков и изображений. И то, как тонкие длинные пальцы Кирилла сворачивали это «что-то» в подобие сигарет, было завораживающим и манящим. Хотелось громко смеяться, вжимаясь в кожаное кресло дорогой машины, когда спидометр показывал невероятные цифры, а Кирилл, лишь слегка касаясь одной рукой руля, приятно сжимал его бедро другой рукой. Уже не черные провода тоннеля метро проносились за окном, а множество темных деревьев. И непонятно было, из-за шелеста ли зеленых листьев на ветру, из-за свиста ли ветра за окном автомобиля или из-за настоящего урагана мыслей, поднявшегося в голове Леши, но он словно не слышал того, что происходило вокруг, и не хотел слышать того, что происходило внутри него самого. Хотелось получить желаемую таблетку в плохо освещенном узком проходе клуба посредством горячего и влажного поцелуя, а затем наблюдать, как вокруг все двоится, и раскачиваться из стороны в сторону, наслаждаясь эйфорией. В такие моменты сознание восстанавливало в памяти яркие образы парней, с которыми он видел Гречкина в этом же самом клубе и которых Кирилл, возможно, точно так же прижимал к стене, запускал ледяные руки под кофту и целовал, быстро отстраняясь, чтобы никто не заметил. Руки сами сжимались в кулаки, а на следующий день костяшки были сплошь покрыты царапинами и невыносимо болели. И ни разу ему не пришло в голову, что все те парни были как одна капля воды похожи на него самого. Хотелось попробовать на вкус весь ассортимент бара. А еще хотелось целовать Кирилла, долго и много, словно пробуя на вкус и его. Хотелось целовать и трогать в ночной темноте квартиры, изучать тело сантиметр за сантиметром, проводя холодными пальцами по грубоватой коже, ласкать, умудряясь совмещать робкие прикосновение и страстное желание, шептать и глубоко дышать, переплетать руки и чувствовать, чувствовать чужое опаляющее дыхание и тепло чужого тела, чувствовать в такие моменты что-то неописуемое, ослепляющее, поражающее изнутри так, что любая таблетка экстази выглядела фикцией, иллюзией подлинной эйфории. Леше казалось, что он любит, а это и был самый настоящий наркотик. Жизнь превратилась в густой туман бесконечного наслаждения. Они оба так легко сбились с пути в этом тумане, и теперь им было так тяжело выйти заново на дорогу, которой, как оказалось, никогда и не существовало.