Мое бесконечное лето

Если в доме разбить хотя бы одно окно, Скоро целых не останется вовсе. Если написано не курить, Значит, кто-то обязательно задымит все

Все не задалось с самого начала. Душный и приторный вечер августа, давящая атмосфера в квартире, объятый едким сигаретным дымом балкон — все это так не сочеталось с картиной возвышенной любви, которую Леша нарисовал себе еще задолго до знакомства с Кириллом. Совсем недавно они лежали на кровати, и в крепких объятиях он чувствовал себя защищенным. Теперь они сидели друг напротив друга на холодном бетонном полу, слегка соприкасаясь коленями, а все теплые чувства с каждым выдохом улетучивались из души Леши и вместе с дымом исчезали за распахнутым окном. — В смысле расстаться? — спросил он, и голос его дрожал. Слишком неожиданное и в то же время такое ожидаемое заявление Гречкина мгновенно отрезвило Лешу, страдавшего от похмелья весь день, а потом вновь повергло в переходное мучительное состояние. Голова гудела, в памяти все еще вырисовывались пестрые картины прошлой ночи: музыка, уже полюбившаяся и зазывающая на танцпол, алкоголь, уже приятно обжигающий горло и разливающийся по телу, вещества, уже не приносящие удовольствия в маленькой дозировке, и поцелуи, бодрящие прикосновения, почти животворящая близость. Леша осознавал, что здоровые отношения были иллюзией, очередной непродолжительной остановкой в бесконечном трипе. Но привязанность, а точнее зависимость от этих отношений была слишком суровой реальностью. Эта зависимость ничем не отличалась от никотиновой, возможно, была ее порождением, каким-то вечно мутирующим монстром, который в данный момент приобрел именно такие очертания, именно такое значение. Кирилл ему был нужен, необходим, как воздух или вода, как то единственное, что заставляло его жить. — Так будет лучше, — тихо повторял Кирилл в сотый раз, не раздражаясь, не повышая тон, оставаясь спокойным, почти сонным. — Кому? — Тебе, — он затянулся сигаретой и шумно выдохнул. Приподнял свободную руку и хотел дотронуться до острой коленки Леши, но сжал пальцы в кулак, вдавливая ногти в кожу ладони, запрещая самому себе малейшее проявление нежности. Долгое молчание изредка прерывалось шепотом Леши, что это неправильно, что так не должно быть. Но как именно должно быть, он не знал сам. Пепельница уже была доверху забита окурками, за окном стемнело, но Кирилл все не уходил. Леша пользовался этими минутами, каждой секундой, пока он все еще был рядом, пытаясь мысленно удержать его, запомнить, оставить хотя бы в своей памяти. Когда Кирилл начал подниматься с пола, Леша невольно схватил его за запястье. В уголках глаз заблестели предательские слезы, зубы свело, во рту вдруг стало слишком много слюны. Гречкин избегал его взгляда, тщетно пытаясь вырвать руку. Леша прилагал все усилия своего истощенного организма, чтобы прижать парня к балконной стене, бессмысленно, яростно целовал, куда попадется, необдуманно и неосознанно хватаясь руками, чувствуя, что он тонет, захлебывается в соленых волнах одиночества, накрывающего его все больше. — Хватит, хватит, прошу тебя, перестань, — голос Кирилла не повиновался ему, рот скривила улыбка боли и, казалось, навсегда застыла на его лице. — Другой у меня парень появился, слышишь? Другой. Перестань. Эти слова — как отрезвляющий удар. То ли по голове, то ли в сердце, то ли куда-то в солнечное сплетение, но настолько отрезвляющий, что Леша отстранился от Кирилла, освобождая тому проход, и опустился снова на пол, закрывая лицо руками. Он не видел, но слышал, как входная дверь осторожно закрылась. Тишина давила на плечи, сжимала своими крепкими руками голову, уши закладывало. Вдруг в квартире стало слишком тихо. Остановились кухонные часы.