Vae victis

— …Объявляешься через столько лет и тут же собираешься забрать его из Херде? Да ему поступать в этом году! Ногу свело судорогой. Брякнули составленные в ведро пыльные банки. Вейганд вытянулся и замер, не смея даже вдохнуть. Сердце гулко забилось в затылке. Пауза затянулась. За хлипкой стеной балкона изредка скрипели половицы. Легкой, почти бесшумной поступью Рея ходила от стены к стене и что-то неразборчиво причитала. Гость, десятью минутами ранее перешагнувший порог многоквартирного дома на Адмиральштрассе и поспешно скрывшийся в самой дальней комнате, молчал. Вейганд не успел рассмотреть его лица. Слишком поздно выглянул из обшарпанной ванной. Даже спины толком не разобрал. Видел только шелковый жилет поверх белой рубашки и блеснувшие часы. Показалось, что они дорогие. По крайней мере дороже тех, что носили Рея и Ганс. Вейганд поджал губы, краем глаза наблюдая за похоронной процессией на кладбище напротив дома. Окантовка гроба блестела почти так же, как часы у незнакомца. Нужно было успеть раньше. Вейганд застал лишь окончание ссоры и теперь терялся в догадках. Он, разумеется, прекрасно понял, что этот человек — кем бы он ни был — собирается забрать именно его, но… Куда? Зачем? Почему? Это не давало ему покоя. Как и то, как резко и нездорово побледнела Рея, подгонявшая незнакомца в спину. — Убирайся, — наконец проговорила она, и Вейганд едва успел прильнуть ухом к стене. — Если бы ты действительно хотел того, о чем говоришь, то приехал бы гораздо раньше. А сейчас ни мне, ни ему нет до тебя никакого дела. — Позволь его хотя бы увидеть. Если он сам так скажет — я уйду. Обещаю. Вейганд задумчиво нахмурился. Прекрасный выговор, замечательные интонации, ни одного проглоченного звука. Иностранец. Зачем бы за ним приезжать иностранцу? Со стороны кладбища долетели обрывочные всхлипывания. Какая-то женщина в истерике припала к сверкающему гробу. Вейганд поморщился и поменял положение, всматриваясь теперь в громоздкие силуэты гостиной за посеревшим тюлем. — Зачем он тебе нужен? — Рея вздохнула. — Забудь про него. Губы дрогнули против воли. Он уже слышал эти слова. Не от Реи, но к ней. Ганс говорил это очень, очень давно, и тогда Вейганд считал это самым большим в мире предательством. Теперь… теперь только улыбался. Это даже казалось ему милым — то, с какой уверенностью и искренностью Рея это советует. На ней же сработало. — Забыть? Скрипнули половицы. Иностранец вскочил. Рея снова вздохнула. Вейганд плотнее прижался ухом к загаженной мухами стене. — Как я могу забыть? Он мой сын. Вейганд отпрянул. Далекий ритм стучал у него теперь под гландами. Это не походило на волнение, но все равно отдавалось в виски пульсацией мигрени. Казалось, будто что-то очень важное начинает просачиваться у него меж пальцев и утекать в небытие. Вейганд сжал кулаки. Ему не нравились эти ощущения, но за всю его жизнь это был уже второй такой раз. Словно… Словно ему могло принадлежать что-то очень важное, но он упустил. И пусть его вины здесь не было, других объектов для порицания не находилось. Все это время у него был… отец. Не отворачивающийся при его появлении Ганс, что из года в год филигранно оттягивал Рею все дальше от Вейганда, превращая его в присосавшегося к семье надоедливого комара. А родной отец. И все же, не будь у Вейганда Ганса, он бы так не понял, как тщедушны и жалки могут быть люди и их чувства. Он не был ему благодарен и уже тем более его не любил, но уважал. Так, как уважает одного воина другой в рыцарской дуэли. И пусть из этой Вейганд вышел проигравшим, урок он усвоил. А это порою бывает куда дороже победы. — Вейганд? Он дернулся от неожиданности. Снова зазвенели банки, а с нагромождения коробок едва не упал ящик с проржавевшими инструментами. Тюль зацепился за придвинутое к окну кресло, и из серого тумана вынырнула удручающая картина полуразваленной гостиной. В поцарапанной лакировке стенки тараканьего цвета Вейганд увидел свое изумленное лицо и тут же, поморщившись, принял былой вид. — Что-то случилось? — тихо спросил он, быстро совладав с голосом, и улыбнулся. Лаура покрепче прижала к груди крохотную игрушечную черепаху, которую таскала с собой так долго и упорно, что та вылиняла, и мотнула головой. А следом, ловко перепрыгнув ступеньку перед балконом, порывисто прижалась к Вейганду. — С кем разговаривает мама? — С… папой. Он шумно сглотнул. Слово показалось ему приятным. Он никогда его не говорил и сейчас почему-то стал об этом жалеть. И вот это уже было неприятным. Вейганд ненавидел кого-либо жалеть. — С папой? — Лаура приподняла голову и взглянула на него своими бездонными синими глазами. — Но он на работе. — Не… — Вейганд тихо кашлянул и отвел взгляд. — Не с твоим папой. С моим. Он еще раз улыбнулся и едва одернул себя, чтобы не ринуться обниматься. Теперь, когда он это сказал, сердце забилось гораздо сильней. И пусть часть его рьяно надеялась, что он ослышался, Вейганд был рад. Даже не стань они с этим отцом общаться впредь, хорошо будет знать, что есть на земле хоть одна половина твоих крови и генов, что не отказались от тебя так же бессердечно, как то сделала вторая. — Но разве… Разве мой папа — это не твой папа? Лаура забавно нахмурилась, крепче сжимая черепаху. Вейганд покровительственно погладил ее по голове. Объяснять ей что-то — не его забота. — Поговори об этом лучше с Реей, ладно? Лаура понимающе кивнула и снова прижалась к нему. Вейганд прикрыл глаза. Период юношеского максимализма, когда он клятвенно обещал себе более никогда и ни к кому не испытывать теплых чувств, давно прошел, но иногда он об этом жалел. Потому что вид Лауры и прочих детей все равно отзывался в нем тупой болью, как бы ни старался Вейганд строить из себя айсберг. — Ты не вспоминал об этом девятнадцать лет, Вольфганг, — снова заговорила Рея. Вейганд заставил себя не дергаться. Глупая улыбка вновь против воли расползлась у него на лице. Его отца звали Вольфганг… Красивое имя. Аристократичное. Вполне подходило тому, кто носил поблескивающие часы и шелковые жилеты. — Лучше поздно, чем никогда, верно? Брось, Рея, у тебя не должно быть причин для переживаний. Я лишь хочу его увидеть. — Нет! Вдруг он… Вдруг он передумает. Ты знаешь, сколько сил мне стоило уговорить его на поступление? Он собирался быть… художником, прости его Господь. Художником! И если ты сейчас ворвешься в его жизнь со всем этим своим… Он передумает. А это единственный… Она не договорила, но это и не требовалось. Вейганд усмехнулся, поглаживая притихшую Лауру по голове. Его поступление было единственным способом Реи от него избавиться. Он делал вид, что не понимает и что в действительности согласен тратить четыре года жизни в местном училище. Да, это был единственный способ Реи от него избавиться. А еще единственный способ избавиться от нее ему. — Я оплачу ему учебу. Это было чем-то наподобие волшебного слова. Как только в разговоре фигурировали деньги или хотя бы намек на них, Рея становилась покладистей самой выдрессированной собаки. Иногда ее мелочность ужасала Вейганда, но чаще — забавляла. Как бы ни были сильны принципы, тяга к богатству рано или поздно окажется во сто крат больше. — И общежитие? — осторожно уточнила Рея, и Вейганд наяву увидел ее лицо — хитрое, как у лисы, со сверкающими из-под упавшей на лоб светлой челкой синими глазами. — Общежитие? У меня еще осталась совесть, Рея. Мой сын не станет жить в каком-то там общежитии, даже будь оно оксфордским. О, особенно оксфордским. Я куплю ему квартиру поближе к институту. Рее даже в голову не пришло подшутить, хотя Вейганд прекрасно знал, что мелькнуло у нее в мыслях в ту секунду. Какой институт? Он дважды завалил экзамены, а в третью попытку пересдал лишь благодаря подхалимству. Он не пытался ее переубедить. Это тоже было забавно. И все же за свободный год надоело. А потому местное училище не казалось таким уж плохим местом. Вейганд все равно бы его бросил. — Хорошо. Можешь его увидеть. Хотя я и не думаю, что он будет рад. Вслед за половицами скрипнули петли. Рея, прижав ладонь ко лбу, горящим взглядом обвела гостиную и холодно улыбнулась при виде прижатого к балконной стене сына. Лаура ринулась к ней, едва не позабыв черепаху. Вейганд, устало осклабившись в ответ, осел на пропылившееся перевернутое ведро. Сердце теперь совсем уж бессовестно билось под гландами. — Приведи себя в порядок, — только и сказала Рея, пошире открывая дверь своей спальни. Вейганд и так нормально выглядел, но все же нехотя пригладил вылинявшие алые волосы и одернул лацканы домашнего хаори. Подыграл. Его веселило то, как выглядит теперь Рея — как разбойник, ведущий новую рабыню на смотрины в гарем в надежде получить за товар хотя бы пригоршню монет. — И закрой балкон, а то мух напустишь. Вейганд встал, послушно прикрыл за собой дверь, ловко избегая столкновения с жужжащей в последней предсмертной агонии липкой лентой, и скрипнувшей тапкой шагнул на голый потертый пол гостиной. Все здесь вызывало в нем чувство крайнего отвращения, но Вейганд все же заставил себя не морщиться. Это было как зайти в коровник на ферме — вид и вонь жуткие, но глупо ругаться за них на животных. Снова заскрипели половицы. Рея тут же, прихватив за собой дочь, без каких-либо слов нырнула в комнату, точно желала не вспоминать о непрошенном госте до самого его ухода. Впрочем, то было только на руку. Вольфганг нервничал. Взгляд его врезался в углы, будто залетевшая в дом напуганная птица, скулы побелели, плечи опустились, а сцепленные за спиной руки подрагивали. Он даже не начинал разговор первым, хотя, как думалось Вейганду, никогда не имел в этом проблем раньше. Он был похож на него — такие же зеленые глаза, чуть впалые, точно от усталости, щеки, русые непослушные волосы, опущенные и вечно словно бы хмурые брови. Вейганд бы точно догадался о их родстве, увидь лицо Вольфганга раньше. Жаль, что не успел. С другой стороны, повод для гордости все же был. Часы, блестящие теперь пуще прежнего в свете с балкона, в стоимости своей определенно превосходили всю местную утварь, и Вейганд не сомневался, что куском мяса брошенное Рее обещание оплатить ему учебу никак не скажется на кошельке этого человека. Отца, то есть. Его отца. Это все еще было непривычно. Вейганд даже не знал, как стоит к нему обращаться — на «вы», по имени или по неизвестной фамилии. А потому тоже молча глядел ему в переносицу и ждал. — Я думал, ты ниже, — откашлявшись, наконец произнес Вольфганг и слабо улыбнулся. — Глупо было представлять тебя ребенком, конечно. Вейганд улыбнулся в ответ, переминаясь с ноги на ногу. Обычно он был куда смелее и разговорчивее, но сейчас отчего-то из головы вылетело все. Может, дело было в гостиной — его раздражала эта грязь, эти завалы коробок из-под всего на свете по углам, ободранные до торчащих кусков поролона кресла с диванами и горками осыпавшаяся штукатурка. Каждая клеточка стремилась как можно скорее убраться из столь противного окружения, и на подбор верных слов сил просто не оставалось. — Из какой вы страны? — вдруг ляпнул Вейганд и тут же прикусил себя за язык. — Простите. Я подумал, вы иностранец, когда услышал, как вы говорите. — Неужели мой немецкий настолько ужасен? Вольфганг улыбнулся куда шире, чем в прошлый раз, и шагнул навстречу, умело делая вид, что не замечает оказавшейся под ногой раздавленной стухшей виноградины. Вейганд качнул головой и заставил себя не отводить взгляд, чтобы не выдать разыгравшиеся нервы. — Напротив. Слишком хорош, чтобы хоть кто-то из местных так разговаривал. Я как будто аудирование на экзамене слушаю, честно говоря. Извините, если звучало грубо. Вольфганг коротко, хоть отчасти и нервно рассмеялся и махнул рукой, мол, ничего страшного. Вейганд аккуратно скосил уголок губы и наконец прошел вперед, минуя развалившийся кофейный столик в липких пятнах неизвестного происхождения. Оставалось всего-то пройти по не менее убитому коридору в прихожую, сплошь покрытую трещинами и подтеками от соседских потопов, и прикрыть покосившуюся дверь. Вольфганг с охотой поспешил следом, почти успешно скрывая брезгливость при виде местных пейзажей, и украдкой выдохнул, оказавшись в пусть маленьком, но куда более ухоженном закутке, который Вейганд гордо именовал своей комнатой. Единственным, как любила говаривать Рея, что было у него свое в этом доме. Она походила скорее на ванную — чуть вытянутая и неширокая, укладывающаяся в два или три крупных шага. И все же здесь удивительным образом умещалось все, что Вейганд счел необходимым: одноместная кровать с идеально подоткнутым одеялом, встроенный в стенку из шкафа и комода стол, воткнутая в угол упаковка холстов и перевязанная на манер кирпичей груда книг. Ветер из приоткрытой форточки колыхал выстиранные короткие шторы, а на свежевыкрашенных стенах висели вставленные в дешевые, но симпатичные рамки портреты с пейзажами и ярко-желтый вымпел футбольного клуба. — Болеешь за местных? — удивленно хмыкнул Вольфганг, не глядя проходясь пальцами по красно-черному ряду футболок и кофт над комодом. — Да. — Вейганд широко улыбнулся и на секунду мечтательно прикрыл глаза. — В прошлом году в первый раз сходил на матч. У меня даже… вот, даже открытка есть с автографом Ройса. Часа два отстоял в давке, чтобы получить. Он быстро нашел в одной из рамок над столом небольшую фотографию с размашистой подписью и снова улыбнулся, оглаживая стекло. Одно из немногих приятных воспоминаний. Он тогда, кажется, целый месяц не спал, безостановочно рисуя чертовых антропоморфных зверюг для извращенцев на «Etsy», чтобы купить билет не на самые дальние ряды. — Еще хотел словить Гетце, но он тогда не играл. Улыбка его тут же померкла, а взгляд сделался привычно равнодушным. Иногда Вейганду казалось, что он смотрит, как умственно отсталый — сквозь, а не на, и в глазах его нет ни единого намека на разумную мысль. Это, конечно, огорчало, но все-таки иногда приходилось кстати. — А в следующий раз? — спросил Вольфганг, изучая теперь стопку оставшихся на столе книг Милтона Эриксона. — У меня… Вейганд на долю секунды замялся, дернул щекой, изо всех сил стараясь не потупить взгляда, и жестче положенного продолжил: — У меня не было денег. Не смог найти заказы, а накопления потратил на книги. Он, как бы оправдываясь, махнул рукой в сторону залежей, аккуратно прикрытых драпировочной тканью от солнца. Последние полгода все никак не удавалось накопить на дюжий шкаф — вечно требовалось что-то из вещей первой необходимости, а Рея как назло запретила пользоваться их едой, милостиво оставив лишь одну полку в холодильнике. Вейганд ненавидел себя за то, что так варварски обходится с тем единственным, что вызывает в нем почти идолопоклоннический трепет, но поделать ничего не мог. — А карманные? — удивился Вольфганг, и вздернутые брови его, не сумев справиться с массивностью, стали похожи на сломанный мост. — Или просто попросить у матери? Вейганд прыснул со смеху, а после, не сумев удержать себя в руках, и вовсе расхохотался, прикрывая рот кулаком. Позже ему наверняка станет стыдно, но сейчас дороги назад уже не было. Вольфганг только растеряно хлопал глазами, и было почти видно, с каким трудом крутятся и без того проржавевшие от неловкости шестеренки в его голове. — Я сказал что-то не то? — с опасной уточнил он, когда Вейганд, отдышавшись, уселся на кровать. В ответ только махнули рукой. — Ладно, я… полагаю, что у вас здесь так не принято. — Вроде того. Можете у Реи спросить, если уж так интересно, почему она ни за что и никогда не станет давать мне денег, даже если те будут нужны на еду. Вейганд хищно ухмыльнулся и, окончательно расслабившись от всегда такой умиротворенной атмосферы собственной комнаты, приглашающе указал на место рядом. Вольфганг, если и заметил его странное отношение к родной матери, то говорить об этом разумно не стал и осторожно сел, снова принимаясь долго подбирать слова. — Значит, вы хотите меня куда-то забрать? — взял дело в свои руки Вейганд, с интересом наблюдая за тем, как Вольфганг нервно крутит кольцо на пальце. — Ну… да. — Он встрепенулся и вновь стал смотреть ему в лицо. — Я надеялся, что ты согласишься съездить со мной в Англию. Хотел… показать тебе свою страну, знаешь. Познакомить с семьей. — Сейчас? Вейганд недоверчиво нахмурился, осторожно подбирая к животу руку, чтобы подавшийся вперед Вольфганг не вздумал за нее взяться. — Выдался хороший повод. Он улыбнулся, похлопывая его по голому колену. Вейганд мельком поморщился и отодвинулся, жалея, что не сумел предугадать и этот выпад. Обычно люди, подсознательно считывая его неприязнь, в личное пространство старались не лезть. Но Вольфганг не заметил и таких очевидных посылов из-за еще сильнее разыгрывавшихся нервов — тема, на которую они ненароком зашли, явно терзала его активнее всех прочих, и все время до этого момент для нее он отодвигал либо молчанием, либо глупыми разговорами о футболе и росте. — Я понимаю, что ты, возможно, злишься на меня за то, что я не присутствовал в твоей жизни столько лет, но… Я хочу все исправить, Вейганд, пусть сделать это теперь будет во сто крат сложней. Сначала придется пережить эти неловкие сцены и глупые натужные беседы, но потом… Да, сделанного не воротишь, но, может, я смогу загладить хотя бы часть своей вины. Он снова уложил ладонь ему на колено, и Вейганд аж по струнке натянулся, ребрами больно вдавливаясь в железный каркас кровати. Все труднее становилось удерживать маску безучастности, и из-под нее частенько проглядывался тик неприязни. — Не думай, что я никогда о тебе не вспоминал, — продолжил Вольфганг, и показалось, что он вот-вот заплачет. — Не было ни дня, Вейганд, чтобы я не мучал себя мыслями о том, что с тобой и как ты себя чувствуешь. Но сначала приехать было невозможно, а потом я трусил, и с каждым годом становилось все трудней преодолеть эту стену стыда, которую я сам и построил. И я безумно рад, что мне наконец достало совести свидеться, потому что иначе я бы просто сошел с ума от неизвестности. Да, я для тебя чужой человек, но ты для меня — нет. Это что-то на уровне инстинктов и крови. Как увидел тебя — сразу понял, что никогда больше не смогу бросить, что теперь ты для меня дороже всего. И я буду молиться, чтобы когда-нибудь наши отношения хотя бы на шаг приблизились к тем, какими должны были быть девятнадцать лет назад. — Ясно. Вейганд кивнул, не сумев натянуть даже вежливую улыбку. Постепенно волнение от встречи схлынуло, и осталось обыкновенное и такое родное безразличие. Он, конечно, был рад узнать о каком-никаком родстве с островитянами и Вольфганге, поглядеть на него и на то, как со временем может измениться его собственное лицо, но… Все. Ничего из того, что по обыкновению ощущает ребенок к родителю, Вейганд в себе не находил. И вины Вольфганга здесь не было. — Так ты… согласен? Он все же взял его за перемотанную белесым эластичным бинтом руку и доверительно сжал, улыбаясь так тепло и по-отцовски, точно не было всех этих лет разлуки. Вейганд снова кивнул и поднялся, чтобы прервать эту пытку касаниями. Он отвык, что его могут трогать, и теперь любой контакт не по собственной воле воспринимался его заиндевевшим сознанием как агрессия. — Это надолго? — спросил он, подпирая шкаф. Оставшийся на кровати Вольфганг неопределенно повел плечом. — Ладно. Мне… нужно взять с собой вещи? Учебники? Пару пачек чая, чтобы расплатиться на границе? — Нет. Бери, что захочешь. — Вольфганг рассмеялся и, вставая, протянул ему что-то из кармана. — В дороге можем купить всего, чего не достает. И не только в дороге. Вот, возьми. Там лишь малая часть того, что я тебе задолжал, но хоть что-то. Вейганд хмуро уставился на кредитку. У него была похожая, правда не черная, а мутно-болотная, и из денег там было евро полтора. Эта же выглядела так, точно счет без пары недостающих нулей приравнялся бы преступлению. Это не походило на попытку купить, хотя Рее, подумалось, именно так и показалось бы. Пожалуй, что-то внутри все же прониклось монологом Вольфганга, потому что Вейганд даже отвращения не испытал, хотя подобные жесты всегда вызывали в нем отторжение. Он считал любовь единственным, что в праве было отвергать всевозможные ценники, и причина этого крылась в том, что сам Вейганд за все детские годы так и не смог найти нужный. И все же это его тронуло. Не так, как должно было — сыновьих чувств в нем все еще не наблюдалось, и даже меркантильность лишь на мгновение кольнула пальцы. Просто Вейганд, как и тогда, на балконе, ощутил странное наваждение. Он понял, что ему бы могло принадлежать нечто гораздо более ценное, чем родительская любовь, с возрастом претерпевшая трансформации от бесплатного к бесценному, а после и вовсе ставшая никчемной. У него могли быть деньги. И теперь, после всего пережитого, это было для него много важнее. — Сколько времени тебе потребуется? — терпеливо уточнил Вольфганг, снова обводя комнату взглядом. Хотел сохранить ее образ, чтобы не скорчиться от отвращения, когда выйдет. — Секунд тридцать, — просто ответил Вейганд, засовывая кредитку в карман шорт. Вольфганг удивленно округлил глаза, так и замерев с дверной ручкой в ладони. Вейганд только безразлично пожал плечами и, достав из-под стола рюкзак, быстро сложил туда увитый проводами старенький ноутбук с графическим планшетом, стопку документов, пару свернутых друг в друга вещей из комода, странно бренчащую банку из-под чипсов и автограф Ройса. А после, нацепив кепку, вышел из комнаты вперед новоявленного отца.