Vae victis

— Что это? — спросил Вольфганг, выворачивая на новую улицу. — Арес, — хмыкнул Вейганд и аккуратно убрал черепаху вместе с рюкзаком на задние сиденья. — Лаура отдала. За окном мелькал цветастый центр Дортмунда. Он нравился Вейганду много больше, чем волей судьбы выпавший ему район, и покидать его было действительно печально. Хотелось даже попросить Вольфганга проехаться мимо «Сигнал Идуна Парк», чтобы хоть мельком попрощаться с настолько знаковым местом. Именно из-за тяги к футболу Вейганд когда-то перешагнул через себя и стал штамповать картины на продажу. — Странное имя для игрушки, — хмыкнул Вольфганг. — Это из-за сказок на ночь. Лаура пару лет назад боялась засыпать одна, так что я пускал ее к себе и рассказывал всякое. Ей нравились мифы, так что помимо Ареса у нее есть два зайца — Танатос и Гипнос. Вейганд тепло улыбнулся, вертя в руках кепку. Он будет скучать по этим ночам. Тогда можно было почувствовать себя настоящим учителем, и пусть приходилось неумолимо резать и смягчать основной сюжет, ему до еканья под сердцем нравился этот ни с чем не сравнимый блеск интереса в глазах сестры. Он был рад, что способен ее чему-то научить. А еще был рад, что хоть где-то может оказаться нужным. — У тебя с ней теплые отношения. — Вольфганг тоже улыбнулся и мельком взглянул на него. — Ну, на фоне Реи. — Наверное. Да и глупо было бы ненавидеть Лауру из-за ее матери. Она милая девочка и не могла выбирать, в какой семьей родиться. Первое время он так не считал. Все девять месяцев, наблюдая за все растущим животом Реи, Вейганд был свято уверен, что возненавидит ее ублюдка в ту же секунду, что он явится на свет. Но стоило взять Лауру на руки… Именно тогда Вейганд и понял, что в слепой ярости своей отныне и впредь будет обходить невинных детей. Как бы сильно он ни желал Рее с Гансом или прочим вторгшимся в его жизнь людям всего самого наихудшего. — У вас есть еще дети? — спросил Вейганд, от нечего делать натягивая кепку на колено. Вольфганг заметно занервничал и ответил очень нескоро. — …Да. Трое дочерей. Две примерно возраста твоей сестры, а старшая на четыре года младше тебя. Он метнул на него опасливый взгляд, но Вейганд только кивнул. Слишком очевидно, чтобы оскорбиться из-за этого. Главное, чтобы Вольфганг не надеялся, что он сможет подружиться и с ними. — Они тоже будут в том месте, куда вы меня везете? — Нет, они… Им не очень там нравится. Так что я не стал настаивать. Вейганд снова безучастно кивнул. Вольфганг тут же стал тараторить: — Но там будут другие подростки. У меня есть несколько племянников, думаю, с ними ты быстро подружишься. Вейганд хмыкнул. Он не особо умел дружить, а последние годы и не пытался вовсе. Легче было отгородиться ото всех и не переживать, что тебе воткнут нож в спину. Чувства делают людей уязвимыми, и однажды Вейганд уже на этом погорел. — Мы заедем в торговый центр, ладно? — после долгой паузы заговорил Вольфганг, включая навигатор. — Нужно купить тебе что-нибудь теплое, а то на острове частые дожди и утренние заморозки. Ну и… рассказать тебе уже все наконец, а то это не дело. Вейганд в который раз кивнул. — Начнем с того, что тебе пора бы прекратить называть меня на «вы». Я же не человек с улицы. Вейганд, колупая тирамису в стакане, смешливо фыркнул. Вообще-то, именно человеком с улицы Вольфганг и был. По крайней мере сейчас. Позже, может, если ему крупно повезет и упорство Вейганда отчего-то сдаст позиции, он и станет кем-то более значимым, но… Надежды на то было мало. Сейчас он вызывал лишь равнодушие, а Вейганд как никто другой знал, что нет ничего хуже него. Он быстро утратил былой запас радости от встречи. Настолько, что сам испугался. Момент, когда хоть какое-то клишированное покалывание у него в животе сошло на нет, случился сразу же, как захлопнулась дверь квартиры. Позже Вейганд был чуть-чуть счастлив, что наконец вырвался оттуда, но теперь, когда за спиной была бесконечно утомительная и столь же молчаливая прогулка по бутикам с такими огромными ценниками, что рябило в глазах, стало все равно и на это. Он смотрел на все эти вещи в брендовых пакетах, о которых мог разве что мечтать, по грошам откладывая на хотя бы футболку, и раздражался на себя за то, что в душе это отзывается сплошной пустотой. Будто ничего, кроме ненависти, злости и апатичности в нем и не было вовсе. И осознавать это было… страшно. Раньше его это не тревожило. Ну, тогда, когда лишь этот скудный набор помогал выжить в под стать ему апатичном мире, что заканчивался в четырех стенах суженной до безобразия комнаты. Вейганду не нужно было задумываться о том, что в нем есть, а чего — нет. Того, что подсовывало ему подсознание, там было вполне достаточно, чтобы плыть по течению дальше. Ганс его раздражал. На Рею он злился. К себе относился с равнодушием. А вот Лауру… любил, наверное. На настоящую любовь, какая бывает на картинах и в книгах, это не походило, конечно, но Вейганд надеялся, что смог приблизиться хотя бы к ее подражанию. Теперь хотелось бы подражать сыновьей любви, какую он видел в фильмах. Всем прочим чувствам, о которых узнал там же. Теперь, когда настала пора побыть обыкновенным человеком, а не тенью в собственной квартире. Он разом, точно в сказке, получил все, о чем долгие годы грезил перед сном, то, о чем миллионам остается только мечтать, но… ничего не чувствовал. И даже… стыдился этого, что ли. Хоть и знал, что здесь нет ни йоты его вины. — Ладно. Вейганд кивнул и отвернулся, осматривая фудкорт. Много кто сидел семьями или дружескими группками, увлеченно о чем-то болтая и смеясь. Это по обыкновению отозвалось притупленной завистью, быстро переходящей в раздражение. Вейганд поморщился и снова взглянул на заулыбавшегося Вольфганга. — Отлично. Вообще, об этом договориться нужно было еще при знакомстве, но все так… несуразно быстро произошло. Я привык к другому, но, видно, тебе было просто некомфортно там находиться. Он с какой-то неясной надеждой отыскал его взгляд и приглашающе выгнул бровь. Думал, что Вейганд тут же начнет плакаться в жилетку и рассказывать о всей своей жизни. Наивный. — Ну… в общем, ладно. Проехали. — Вольфганг, наткнувшись на почти оскорбительное равнодушие, нервно утер рот салфеткой. — Я, как уже и говорил, приехал, чтобы познакомить тебя с семьей и… познакомиться самому, наверное. Сложно объяснить так, чтобы сразу перестал считать меня злодеем… — Я не считаю тебя злодеем, — перебил Вейганд, вновь принимаясь мешать еду. — Это же не мультик с набором штампов. У тебя были свои причины про меня забыть. Наверное. Не знаю, какие могут быть причины, чтобы забыть о своем родном сыне, конечно, но ты наверняка их назовешь. Звучало упреком. Вейганд нахмурился. Да, правда так. И, стоило это осознать, внутри снова поднялось негодование. Сначала на себя, а после — и на Вольфганга. Сказанные на автопилоте слова оказались чистейшей правдой. Какой бы человек вот так просто вычеркнул из жизни своего ребенка? Вейганд скорее умер бы, чем позволил себе забыть. — Это не… — Вольфганг закашлялся, и взгляд его сделался предательски бегающим. — Я уже говорил — это не так. Я не забывал, но у меня были причины, по которым… Я не мог приехать раньше, Вейганд. Просто не мог. — А письма писать религия запрещала? Ну или… звонить там. Открытку-другую на Рождество прислать. Я бы хоть знал, что ты есть вообще. — Мне жаль, что я этого не делал. Я думал… Рея все рассказала. — Нет. Хотя я и не спрашивал. — Вейганд покачал головой и бесцветно усмехнулся. — Я думал, что приемный. Ну, когда стыдился ее винить. Ладно, не важно. Не бери в голову. — Может, все же расскажешь? Вольфганг обеспокоенно нахмурился и положил на стол раскрытую ладонь, точно призывал к покаянию. Вейганд скривился и отпрянул. Исповедоваться он собирался разве что апостолу Петру. — У меня к тебе то же предложение, — передернул он показательно холодным тоном. — Мне все еще интересно узнать, о чем думают люди, предавшее самое дорогое, что у них может быть. Или оно не самое дорогое? Дети, я имею в виду. Он с призывом взглянул Вольфгангу в лицо, но сам же спасовал. Его вечная спутница — иголка под ребрами — воткнулась сильней, напоминая, что у всех за этим столом замараны руки. И все же того времени хватило, чтобы увидеть, как разом обострились черты отцовского лица и как заблестели от стыда и печали его глаза. — Самое. Когда они появляются, все остальное уже неважно, — сказал Вольфганг салату, и в голосе прорезалась характерная хрипотца. — Даже ты сам уходишь на второй план. И все же не всегда обстоятельства за нас, понимаешь? Я повторю — и сделаю это еще столько раз, сколько вообще потребуется, — что не было ни единой секунды, когда я бы не ненавидел себя за то, что ты где-то там один. Ты даже представить себе не можешь, как мне все это время хотелось тебя забрать. Но это было бы ошибкой. Да, я бы забрал тебя, но куда бы мы пошли? Все, что у меня было, разрушилось бы в ту же секунду, что я пошел наперекор семье. Они отобрали тебя у меня. И когда-нибудь… — Его пальцы, сжимающие вилку, стали белыми, как стерильные стены больницы. — Больше всего, Вейганд, я хочу, чтобы они за это поплатились. Может, на том свете. Может, на этом. Но однажды им воздастся. И мне — тоже. Потому что, как ты и сказал, я предал самое дорогое. Я струсил. И погляди, к чему это привело. Он посмотрел на него с новой надеждой, и Вейганд не смог не заметить, каким бледным стало его лицо и как подрагивают губы. Вольфганг искренне сожалел и делал это до того открыто, что вызывал неподдельное уважение. А еще Вейганд впервые видел, чтобы кто-то так переживал из-за него. А потому в этот раз, пусть стыдливо и топорно, как робот, он все же ненадолго вложил свою руку в его, чувствуя все шероховатости напряженной донельзя ладони. — Прости мне привычку уходить в долгие разглагольствования, — безрадостно усмехнулся Вольфганг, сжимая его руку так сильно, будто боялся, что Вейганд вот-вот исчезнет. — Давай так — я изложу все вкратце, а ты потом задашь интересующие тебя вопросы. Кивок вышел не очень уверенным, но Вольфгангу хватило и этого. — Значит так. Моя мать скоро умрет… — Повезло, — насмешливо оборвал Вейганд и тут же прикусил язык. — Ну, если ты ее любил, то… не повезло? — Повезло. Не мне, конечно, но кое-кому из семьи — уж точно. Не суть. В общем, она скоро умрет, и по этому поводу решила в последний раз собрать всю семью. Всем, разумеется, понятно, что она так станет выбирать наследника. Меня в их списке нет и даже не предполагалось, а менять основное завещание в такое время она вряд ли станет… Да уже оно и не важно. В общем, я все эти годы искал достойный повод вывести тебя в свет, и наконец это время настало. Хочу привести тебя туда, где они все вместе собираются. Туда, где всегда только семья. Хочу… показать, что плевать хотел на их запрет, понимаешь? — Не понимаю, — честно признался Вейганд. Ему начинало казаться, что после предыдущего разговора Вольфганг немного поплыл в мыслях. Простительно для человека его возраста, конечно, но все-таки… — Да, извини. Говорю об этом так, будто для тебя это само собой разумеющееся. Вольфганг нервно рассмеялся и, шумно вздохнув, начал снова: — Я из династии Грипгоров, маркизов острова Англси. Из Англии. Как ты понимаешь, порядки в таких семьях очень серьезные, а потому, когда появился ты… незаконнорожденный. Прости за это слово. Знаю, что оно мерзкое. В общем, я тут же, конечно, захотел привезти тебя в замок, чтобы ты рос рядом с остальными, наравне, но мой отец, упокой господь его душу, собрал нечто вроде семейного совета и… Единогласно — «нет». Мне нельзя было тебя оставить. Фредерик… мой брат, добился, чтобы за ослушание меня выкинули из дома без единого пенса в кармане. Рейчел — сестра — вообще настаивала, чтобы меня вычеркнули из родословной. Как в прошлых веках, как позор семьи. А Освин — еще один брат — предлагал заплатить Рее, чтобы она отдала тебя куда-нибудь. Ну и… вышло то, что вышло. — И вы просто выбросили меня, как притащенного с улицы котенка? Он едва не подскочил, в нервном возбуждении сжимая кулаки. В голове теперь стало больно пульсировать, точно плотина, до этого перекрывавшая всякие эмоции, вот-вот должна была с грохотом рухнуть. — Да, Вейганд. — Вольфганг обреченно кивнул и виновато взглянул ему в потемневшие глаза. — Там, откуда я, в этом нет ничего такого. Чужие жизни для них ничего не значат. Да и жизни своих, если те перестают быть угодными… Маркизы, черт их дери! Прямо-таки настоящие аристократы, как в книжках и учебниках истории. Августейшие ублюдки, спокойно живущие с мыслью, что капля их достопочтенной крови задыхается в загаженном районе на другом конце Европы. Они наверняка бы хладнокровно убили его еще в колыбели, будь Земля на пару сотен лет помладше. Гнев, мирно дремавший в ожидании цели, наконец ее обрел. Вейганд, как и тогда, на балконе и в комнате, ощутил, что все это время ему могло бы принадлежать что-то невероятно важное и бесконечно ценное. Он мог быть несметно богат и не низводить искусство до уровня фастфуда, побираясь на сайтах с донатами. Он мог получить великолепное образование, а не жалкие его ошметки, впопыхах хватаемые вне уроков. Он мог заниматься всем, чем вздумается, а не плясать под дудку ограниченной Реи. И может даже он мог быть… любим? Пусть немного, на одну сотую из полагающегося, чтобы хотя бы раз примерить эту шкуру, одним глазком подсмотреть в этот диковинный мир. Но у него не было ни богатства, ни образования, ни воли. И если со сворованной любовью он за неимением опыта с радостью был готов смириться, то с этим — никогда. Это было его по праву. И это право у него нагло отобрали. — Вот поэтому я не мог тебя забрать, — продолжил Вольфганг, и тоже потемневший взгляд его тут же сделался отстраненным, черты — жесткими, а голос — грубым. — Мне было немногим за двадцать, все счета принадлежали родителям, так что даже денег я отправить не мог. Просто рос и знал, что поступил ужасно, что буду гореть за это в аду. А потом… Не знаю, все разъехались, отец умер, я стал пытаться строить что-то свое, встретил… не важно. Я уже не знал, где живет Рея, а найти ее с тем уровнем связей не мог. Пришлось снова ждать, ждать и ждать… Это звучит легко, но с каждым годом я все больше убеждался в мысли, что давно просрочил крайнюю дату. Как будто уже даже права не имею тебя видеть. Вот и… тянул. Но сейчас, когда эта стерва наконец решила сдохнуть… Им теперь нечего у меня отобрать, Вейганд. Ведь самое дорогое они уже… Он послушно замолчал и крепко скрестил руки, стоило Вейганду порывисто его обнять. Не из любви и нежности. Не из сочувствия и даже не из благодарности. От злости. От той непомерной ярости, сковавшей горло когтистой лапой, от гнева и ненависти, с кровью расходящихся до каждой клеточки, точно глашатай на средневековой площади сообщая о том, кто отныне и вовек их заклятый враг. Сейчас Вольфганг был его единственным союзником в этой пока не начавшейся войне, и это было для Вейганда много важнее, чем его незадавшееся отцовство. Эти безликие люди безжалостно и цинично отобрали у него все, но по пути случайно обронили маленькую крошку, что рано или поздно сбивала с ног каждого тирана и каждого завоевателя. Быстрорастущая в столь плодородной почве, тщательно и с упоением подготовленной Реей, в Вейганде проклюнулась жажда мести.