Vae victis

Это была не самая хорошая идея. Вейганд не рассчитал, что сад, с навеки застывшей квадриги показавшийся ему в меру скромным и не очень большим, на поверку окажется настоящим лабиринтом из однотипных самшитов и розовых кустов с такими острыми шипами, что даже смотреть было больно. Он не заблудился, нет, благо в бывшем своем клоповнике научился мастерски разбираться в узких переплетениях улочек и протоптанных наперекор парковым зонам дорожек, откуда бы те ни шли и куда бы ни вели, однако изрядно устал и вспотел к тому моменту, когда наконец сумел выйти с опрометчиво выбранного поворота к сплошняком растущим кустарникам на лестницу. Ноги после этой бесконечной прогулки гудели так, словно Вейганд успел обойти весь Дортмунд как минимум трижды, хотя телефон упрямо лгал, что прошло едва ли с полчаса — время, за которое обычно добирался он до школы с учетом того, что на первый урок идти вовсе не хотелось, и как минимум десять из этих тридцати минут проводились на лавках в компании блокнота и банки пива-нулевки. Удачно не встретив никого в еще больше потемневшем в опустившихся на Англию летних, но не менее пасмурных сумерек вестибюле, Вейганд нырнул в ближайший коридор и по пути заглянул туда, где, как ему послышалось в обед, должна была окончить свой променад Прия. Там, прямо напротив двери, массивным и вычурным десюдепортом своим явственно говорящей о хозяйке комнаты, и правда оказалась лестница, вполовину скрытая полагающейся для алькова шторой. Вполне пригодится знать, показалось Вейганду. Может, придет время, и он станет частым гостем на цокольном этаже. С опрометчивой болтливостью Прии — уж точно станет. Но он шел не за этим. До ужина Вейганд собирался просидеть в комнате в старых добрых уничижительных подростковых мыслях из-за собственной никчемности, безрассудства, безмозглости и так далее по списку. Когда последний раз это все было с ним? В двенадцать лет, кажется? Да, точно, за пять минут до выписки из больницы. Тогда казалось, что это навсегда осталось там, в палате с ведром, полным окровавленных бинтов и сломанных бритвенных лезвий, воровато позаимствованных из тумбочки соседа по палате, но теперь… Вейганд даже не злился, что спустя столько лет это вернулось — забавно было вновь ненавидеть себя, а не кого-то. Он знал, что это пройдет, как проходят и все прочие хотя бы на долю секунды вспыхивающие в нем эмоции. Для ненависти к себе в нем тоже не было места — та земля, как и прочие, оказалась утрамбована с солью в то же мгновение, что Вейганд решил, что ребенок не может быть повинен в мерзости и жалкости своих родителей. Так что на этот счет он не волновался. Даже полезно будет встряхнуть себя этим, чтобы поскорей придумать хотя бы первоначальный план действий. — Информации еще мало, придурок, — самому себе сказал Вейганд, сбрасывая едва не прилипшую к коже рубашку на тахту. — Давай мы еще в первый же день от безысходности потравим здесь всех, как в сраном Джонстауне. Он фыркнул, прикрывая за собой дверь в ванную. Он пропах не только потом, но и вокзальной пылью с бензиновыми выхлопами, да и волосы после дождя выглядели ужасно, так что было бы неплохо проверить санузел на пригодность сейчас, а не перед сном. К тому же здесь душ принимать было очевидно приятней, нежели дома. Там, в коморке два на два, еле впихиваясь в громко именующий себя душевой кабиной отсек, хрустящей от налета шторкой с вылинявшими психоделическими дельфинами отгораживающий его от узкой и никогда не закрывающейся до конца из-за стиральной и сушильной машин в углу двери, Вейганд извечно старался ополоснуться как можно быстрее и аккуратнее, чтобы не задеть испещренные глубокими трещинами стены. Отдельной историей было не задохнуться характерной вонью подохших где-то в замурованных прогнившими кусками ДСП дырах насекомых, хладные трупики которых изредка вымывало на разбитый кафель под ноги. Обычно Вейганд не отличался брезгливостью и равнодушно уступал этой запоздалой похоронной процессии место в слив, однако случались дни, когда помыться нужно было вечером. Для любого другого разница не большая, но Вейганд, однажды чуть не погибший из-за стрельнувшей искрами лампочки, предпочитал довольствоваться светом из необъяснимого своим происхождением крохотного окна в кухню, что располагалось прямо над душевой и в лучшие времена помогало выяснить, нужно ли бежать в кусты местного бомжатника, в уютности своей ничем не уступающего квартире. Но оно не так важно. Окно это, очевидно, мало пропускало натурального света, а желтого электрического — уж тем более. А потому было ужасно противно ощущать, как в полутьме к пятке прибилась очередная многоножка или хрустящий под пальцами жирных таракан. Вейганд передернул плечами. От одних только воспоминаний к горлу подкатил противный ком, ушедший лишь при звуке закрывающейся полупрозрачной дверцы настоящей душевой. Здесь тараканов можно было не опасаться — вряд ли они бы смогли пробиться через монолитный мрамор стен. Да и думаться о них быстро перестало. Вода была горячей. Сразу, а не после пятиминутного прогона, целиком состоящего из упреков Реи. Счета и все такое. Как будто Вейганд не вкладывался в оплату коммунальных служб с пятнадцати лет, чтобы ему не выносили мозг. Как будто это не он научил Ганса втыкать шпильку в счетчик, чтобы мотало поменьше. Он даже не обижался — что взять с варваров? Они с радостью кусают кормящую их руку, а после искренне недоумевают, что та пропала. Ох, как хотел бы Вейганд посмотреть на Рею через месяц, когда сумма в брошенном в почтовый ящик уведомлении не изменится, а у нее в кармане вдруг не окажется вкладываемой им половины. Еще одним открытием стало для него то, что себя, оказывается, можно видеть. Вот прямо видеть и даже не щуриться, чтобы понять, родимое пятно это на плече или грязь. И все же удивление, на секунду обуявшее Вейганда, после отозвалось раздражением. Ведет себя, как кривозубый крестьянин, ей-богу. В одном только обмотанном вокруг бедер махровом полотенце, по мягкости удивительно отличающимся от пережившего полвека домашнего, Вейганд скользнул к шкафу. Дома он бы не побрезговал натянуть и старую одежду, пусть тут же бы и пропах потом снова, но тут… Не стоило давать этим снобам еще один повод подтрунивать над собой. Едва Вейганд успел найти среди одноцветных вешалок красную футболку, как в дверь осторожно постучали и, не дожидаясь ответа, вошли. Стойкая уверенность, что это Вольфганг в очередном порыве отцовства решил обсудить с ним какую-то новую нелепицу, тут же рассыпалась, стоило увидеть в проходе обомлевшую Прию. Сначала Вейганд подумал, что та напугана из-за какого-нибудь нелепого правила, запрещающего прислуге смотреть на хозяев в таком виде, но крохотный перепад тона на темных щеках позволил выдвинуть куда более логичную теорию. Вейганд просто засмущал бедную девушку своим видом. Быстро поняв, что определение «бедная» было явно голословным, он тут же завел руки за спину. Плохой жест — может считаться агрессией и недоверием, что испортит начатую за уборкой работу. Но сдержаться не получилось. Лучше уж так, чем глупые и донельзя банальные вопросы, что неминуемо бы возникли, покажи Вейганд запястья. С другой стороны… логично, пожалуй, что человек пытается отстраниться, когда на него так откровенно пялятся. Вейганд не знал наверняка, но имел смелость предполагать. — Прости, не думала, что ты… — Прия наконец отвела взгляд и в неловкости прочистила горло. — Меня попросили сказать, чтобы ты был готов к семи. — Почему тебя? — Вообще-то, это мистер Ховард должен был сообщить, но его срочно вызвали, а я не вовремя проходила мимо и… Ну, попалась под руку, в общем. Прия принялась нервно перебирать бусины на запястье. Черные блестящие глаза ее сделались бегающими, точно она, поняв первоначальную оплошность, дала себе мысленную установку смотреть на что угодно, кроме Вейганда. Тот сдержался, чтобы не усмехнуться. Прия наверняка уверяла себя, что он не заметил или не обратил внимания. Оставалось надеяться, что это ей хоть немного удавалось. Неловкость тоже способна многое испортить, а Вейганд находил весьма полезным то, что по типажу своему совпал со вкусом столь словоохотливой горничной. — Так… Я пойду, да? — Да. Спасибо, что сказала. — Это моя работа. Прия неловко улыбнулась и, напоследок все же задержав на нем короткий многозначительный взгляд, тут же выскочила в коридор. Вейганд выдохнул и наконец расслабил заболевшее от столь необычных мимических усилий лицо. Как тяжело, оказывается, делать вид, что ты чем-то всерьез заинтересован. Но больше — непривычно. Последние пару лет лицо Вейганда знало только отвращение с безразличием, а тут… такой спектр всего за день. Завтра наверняка будут болеть мышцы. Вейганд вернулся к шкафу, быстро нацепил на себя выбранные вещи и стал искать сунутые в дальний угол коробку с клипсами и связку черных эластичных бинтов. Он купил их по дороге взамен тем, которыми пользовался еще в школе, чтобы в очередной раз не попасть на стул к излишне навязчивому психологу, и искренне думал, что понадобятся они очень нескоро. Но у футболки оказались слишком уж короткие рукава, а надевать куртку на ужин было сродни ношению солнцезащитных очков в помещении. Пришлось заматывать руки от самого запястья и почти до локтя, чтобы не было настолько очевидно. Вейганд счел, что задал нужную планку эксцентричности цепями, так что и бинты сочтутся обычным панковским предметом гардероба. Они на нем, как подумалось с усмешкой, были чем-то вроде того гобелена в коридоре — при виде их ощущение, что так пытаются что-то скрыть, было столь сильно, что по иронии никак не могло образоваться в настоящее подозрение. На этом подготовка к ужину закончилась. Вейганд, скоротавший время за новыми набросками, только прыснул на шею торжественно всученные Вольфгангом в торговом центре духи и пригладил подсохшие волосы, прежде чем выйти в коридор. Нечего выделываться и строить из себя невесть что. Чем быстрее все здесь привыкнут к его присутствию, тем быстрее Вейганд перестанет быть бельмом на глазу и получит столь необходимое сейчас преимущество. К тому же никто из взрослых не воспринимает тебя всерьез, если ты выглядишь типичным максималистичным бунтарем. А прочие подростки, вроде Франциска и Эмили, напротив находят в этом недоступный им самим шарм и считают за негласного лидера. Или хотя бы того, кому не стоит переходить дорогу. В школе Вейганд очень хорошо выучил эти законы и в свое время был приятно удивлен, что они прекрасно работают и вне тех проклятых стен. В вестибюле зажгли свет. Далекий и тусклый, он окончательно превращал это место в то пугающее сборище фонов для хоррор-игр, что открывается по запросу лиминальных пространств, и будто нарочито подчеркивал жутковатые тени скульптур на мозаичном полу. Может, Вейганд даже испугался бы, не будь здесь анфиладных проходов — с самой библиотеки он прекрасно видел свет из приемного зала со столовой и даже смутно мог разглядеть одну из картин в галерее. Видел он и то, что семья — казалось ужасно ироничным использовать именно это слово с учетом того, что семьи у Вейганда никогда не было и быть не могло — еще не в полном составе. За столом, вокруг которого носились презабавные лакеи, одеждой и видом своим похожие на героев сразу всех фильмов о прошлых веках, сидели лишь трое, хотя часы показывали уже без пяти семь. Самыми пунктуальными оказались Франциск с другой и явно менее постыдной в его понимании книгой в руках, Рональд с болезненно-красным лицом и Вольфганг, радостно предложивший едва вошедшему Вейганду место подле себя. — Иногда чувство времени подводит, да? — улыбнулся Вольфганг, похлопывая его по колену. — Если ты очень голоден, можно попросить подать еду сейчас. — Я могу и сам взять, — пожал плечами Вейганд, оглядев вполовину заставленный аппетитными блюдами стол, и приветственно кивнул отвлекшемуся от книги Франциску. — Интересные бинты, — мило, но ожидаемо прокомментировал тот, и в глазах его блеснул характерный огонек. — Смотрятся классно. — Хоть ты будь добр говорить на человеческом языке, — осадил его переставший строить из себя статую Рональд, и по-прежнему безосновательно злой взгляд его вцепился в лицо усмехнувшемуся Вейганду. — Спасибо, — как ни в чем не бывало проговорил тот, даже не взглянув в сторону Рональда. — Я думал расписать их белой краской потом. Он постарался улыбнуться коротко, но достаточно искренне, и повнимательней вгляделся Франциску в глаза. Если его не подвело чутье, то должно сработать. Это ведь тоже было их семейной чертой, так? Ненависть к родителям и любовь к искусству — весьма предсказуемое и часто встречаемое сочетание. Стандартный набор, можно сказать. Франциск, если тот набросок в книге принадлежал ему (в чем сомнений практически не было), тоже должен хотя бы подсознательно отметить эту точку пересечения. Эмили, даже если просто тяготела к картинам, наверняка это уже сделала. Не зря же спрашивала, рисует ли Вейганд. Такие совпадения — хорошее подспорье для будущего приятельства для них и возможной выгоды для него. — Краска же впитается в ткань и потускнеет, — недоуменно протянул Франциск, тоже мало обращая внимания на слова отца. — Нужны специальные маркеры. Я так однажды с джинсами облажался, пришлось выкинуть. — Франциск, я, кажется, ясно выразился. — Я спрошу у тебя про фирму маркеров позже, ладно? — усмехнулся Вейганд и заговорщицки понизил шепот. — Когда не будет этого сраного душнилы рядом. Франциск забавно фыркнул и прикрыл рот пухлой ладонью, точно бы старался скрыть смех от явно ничего не понимающего Рональда. Вейганд мельком улыбнулся в кулак. Франциск выглядел совершеннейшим ребенком, и это на одно лишь мгновение отозвалось внутри чем-то… странным. Пришлось немало покопаться в себе, чтобы отыскать название этому ощущению. Похожее Вейганд испытывал последние два года, когда смотрел на всех прочих детей. Короткий импульс, приводящий в действие иголку меж ребер. Практически невидимый всполох потерявшего свое истинное пристанище желания защитить и отгородить от агрессии и несправедливости внешнего мира. Инстинкт, наличие которого он, выросший в безотцовщине, рьяно отрицал. Интересно… Вольфганг чувствовал это же, когда на него смотрел? Или спустя столько лет в нем уже не осталось места для отцовских чувств, полностью вымещенных осознанием бесконечной вины? Хотел бы Вейганд знать. Не для того, чтобы лучше понять Вольфганга, а для того, чтобы узнать — грозит ли это ему самому. — О чем они говорили? — грубо спросил Рональд у оглядывающего приемный зал Вольфганга. — О живописи. — Что смешного может быть в живописи? — Твое абсолютное ее непонимание. — Он закатил глаза и подбадривающе улыбнулся фыркнувшему Вейганду. — Какая разница, Рон? Продолжай пускать слюни на марлина и не порть детям настроение. — Кто бы о моем настроении подумал, — проворчал Рональд, постукивая пальцами по столу, и недобро зыркнул в сторону выстроившейся у стенки прислуги. — Я не ел с обеда, а теперь битый час вынужден глазеть на еду. Просто неприлично так опаздывать! — Кто бы говорил о приличиях, mon ami. Вейганд быстро глянул на напрягшегося Рональда и удивленно привстал, выцепляя из тени вестибюля чуть пошатывающегося Фредерика. Тот так широко улыбался, что от вида его щеки заболели у всех. — А этот язык вы нечеловеческим не считаете? — многозначительно спросил Вейганд по-английски, чуть ухмыляясь. — Он что, нагрубить успел? Не обращай внимания. Он просто злится, что ничего не понимает. Ведь кое-кто в Оксфорде выбрал сраный испанский вместо немецкого, да, Рон? — перебил Фредерик, порывисто складывая локти на плечи Рональду, и издевательски дыхнул ему очевидным даже издали перегаром прямо в ухо. А после, вальяжно усаживаясь рядом с братом, жестом подозвал лакея к оскорбительно пустому бокалу и с характерной для опьянения смешливостью продолжил: — Больно уж он тебе пригодился. Я все думал, хоть какую симпатичную испанку трахнешь, а что по итогу? При всем уважении, Франциск, но твои соотечественницы хуже немок. Ой! — Фредерик с трехкратно преувеличенной стыдливостью схватился за помятый лацкан пиджака там, где должно было быть сердце, и уставился на Вейганда масляным взглядом округлившихся глаз. — Ну то есть немки тоже не плохи, не подумай. Просто рожи у них — матерь божья… — Фред, — оборвал предпочетший не развязывать конфликт Вольфганг. — Молчу. Фредерик выставил вперед руки и чуть качнулся на стуле, едва не снеся подливающего ему вино лакея. Франциск снова прикрылся ладонью. Рональд только закатил глаза и что-то невнятно пробурчал. Вейганд, подавив желание повторить все это вместе, тихо обратился к Вольфгангу: — Он всегда такой? — Только когда трезвый, — снова ворвался Фредерик. В этот раз на абсолютно ужасном немецком. — Можешь обращаться ко мне. Я, в отличие от этого идиота, учил сразу два языка. — Ты учил их в пабах, Фред, это не считается. Вольфганг устало вздохнул и тоже подозвал к себе ходячую бутылку, что Вейганд успел про себя обозвать Слепым — у парня была гетерохромия, и голубой глаз его на фоне второго, карего, казался незрячим. — Считается, если я могу говорить на нем. Кое-кто каждую пару посещал и итоговый балл выдрачивал, а теперь и двух слов не свяжет, только свое жалкое «на английском, пожалуйста» вставлять и может. — Фредерик скривился и тут же перескочил на родной язык, сгибаясь в три погибели через пустой стул и тыча в брата пальцем. — Да, я говорю о тебе, Рон. Только не красней, опять с сердцем сляжешь. Мать раньше времени помрет от переживаний. Не жалко, конечно, но из-за такого как ты умирать — настоящий позор, ей-богу. Вейганд схватился за бокал Вольфганга раньше и под всепонимающий взгляд процедил мелкий глоток вина. Нужно было сохранять ясность ума до последней секунды, но просто грехом было не выпить после таких откровений. Вейганд все ждал, что Рональд что-то ответит, но тот лишь продолжил сверлить гневным взглядом стол, окончательно складывая о себе мнение. Такой огромный и внушительный, а на деле — та самая мизерная собачонка, что может только гавкать. Хотя даже этого Рональд, видно, делать не умел. Интересно, Рейчел это уже раскусила? Наверняка да. А пыталась ли конфронтировать его в открытую, чтобы увести титул? Вейганд на досуге поглядел правила пэрств и теперь не сомневался, что большинство новоявленных родственников приехали не столько ради матери, сколько ради цирка, наверняка случающегося каждую семейную встречу. И теперь, зная, что на самое главное наследство объявлен конкурс, Вейганд был заинтригован куда больше изначального. Чего не отнять у англичан, так это способности к сюжетным ходам. Наверняка ведь догадывались, что такое будет происходить если не в каждой первой, то в каждой второй аристократической семье уж точно, но все равно приняли закон, по которому женщина может стать хранительницей титула в обход прочих претендентов. Презабавно. Особенно с учетом того, что с обоими возможными будущими обладателями этого самого титула Вейганд собирался подружиться в течение этой недели. — У нас не каждый вечер так, — будто в оправдание проговорил ему раскрасневшийся от неловкости Франциск. — А жаль! — Фредерик аж в ладоши хлопнул и стал ерзать на стуле с ожесточенностью страдающего от глистов пса. — Давайте начнем уже, я есть хочу. — Есть или выпить? — послышалось со стороны вестибюля эхом. Вейганд снова привстал, но в этот раз полутьма куда более услужливо вырисовала грузные очертания Освина. Все-таки Фредерик был прав. И либо портрет неумело приукрасил действительность, либо время оказалось столь нещадно. Может, даже все одновременно. — Второе больше, но боюсь не успеть первое после тебя, милый. — Фредерик лучезарно улыбнулся и почти залпом осушил второй бокал подряд. — Ты ж все со стола в первую же минуту сметаешь, как ведро помойное. — И я тебя очень люблю. Освин потрепал его по смятому плечу, гигантским шлагбаумом разделяя двух братьев, и успел что-то шепнуть побледневшему как смерть Слепому, прежде чем Фредерик придумал ответ: — Каждый раз, когда говоришь это, вспоминай, что матушка сочла меня на три процента более нужным сыном, чем тебя. — Надолго ли? — Никто не переписывает завещания в последний момент, глупый. У меня карт-бланш. — Поглядим. На этом их нелепая перепалка завершилась. Вольфганг вновь вздохнул и отпил немного вина. Франциск через сторонние руки отправил книгу на один из длинных комодов с подносами. Рональд облегченно обмяк, перестав краем глаза ежесекундно ловить непрерывные мельтешения Фредерика. А молчаливо наблюдающий за этим представлением Вейганд наконец уверился, что за кислостью вина от последнего несет не другим алкоголем, а сладковатым ароматом травки. Внимание его, быстро рассеявшееся после недавнего наблюдения, практически тут же привлек Освин. Взгляд его был далек от того, каким одаривал Вейганда Рональд в саду, и все же приятным его назвать язык не поворачивался. Если Рональд, очевидно опасаясь абсолютно любых посягательств на свое право наследования, с первых секунд распознал в Вейганде очередного врага, то для Освина он был сродни зудящему под ухом комару — такой же противный и раздражающий одним лишь фактом своего существования. Вейганд понял это сразу же, стоило им схлестнуться взглядами, но вопреки ожиданиям поморщившегося Освина натянул приветливую улыбку, привстал и дружелюбно подал ему ладонь. — Вы Освин? Приятно познакомиться. — Не могу сказать того же. — Освин! Он показательно проигнорировал как руку, так и попытку Вольфганга вмешаться в назревающий конфликт. Лишь после, когда повисшая над столом тишина всеобщего осуждения задавила его необъятное самолюбие, злостно выплюнул: — Что? Я не собираюсь зубоскалить твоему ублюдку. Не нужно было его вообще сюда привозить — гнил бы дальше в своей жалкой стране и не позорил семью. — Лучше бы тебе… Вольфганг, вовремя схваченный Вейгандом за пиджак, опасно оскалился, после короткой паузы пропустил парочку нелицеприятных определений для брата на валлийском и принялся глушить вино дальше, время от времени стреляя злобными взглядами в сторону довольного Освина. Франциск в отвращении поморщился и скрипнул стулом, подальше отодвигаясь от него. Фредерик вовсю был занят войной с укатившейся от тарелки горошиной. Рональд же тихо откашлялся и якобы незаметно пихнул Освина под столом ногой. Он наверняка был согласен с каждым его словом, однако считал необходимым если не молчать, то не опускаться на столь жалкий уровень вот так, в открытую. Не только в этой ситуации, подумалось Вейганду, но и во всех прочих — именно слоганы «быть выше этого» и «всегда держать лицо» когда-то в прошлом задавили в Рональде зачатки словесной самообороны. Иногда он, вероятно, не выдерживал, и Вейганду очень хотелось бы знать, что именно тогда случается. Подобные Рональду люди обычно не сильны в беседах и предпочитают действовать нелепыми хитростями, как подвальные крысеныши. Стоило поразмыслить об этом на досуге. Ну, то есть в любой момент. Не в полчаса перед сном или за пятнадцатиминутную перемену в школе, не в выкроенный между бесконечным рисованием на заказ день, когда можно хотя бы из окошка свежим воздухом подышать. Удивительно. Вейганд все никак не мог привыкнуть, что отныне каждая его минута — это и есть досуг. — Освин — тот еще сученок, малыш, — неправильно считав смятение на его лице, заговорил Фредерик, когда горошина, не поддавшись ни одной из деревянных шпаг, оказалась в руках лакея. — Не обижайся на него. А если обиделся — скажи, что он сраный жиртрест, которому никто и никогда забесплатно не даст, и он тут же расплачется, как в детстве. Да, Освин? Снова будешь наматывать сопли на кулак и жаловаться мамке. Золотые были времена — шпынял тебя, как только не лень было. А теперь страшно, вдруг раздавить меня решишь. Он пьяно рассмеялся и, качнувшись на стуле, стал с радостной улыбкой махать кому-то в вестибюле. Освин хотел ответить, но отзвуки шагов его перебили. Вейганд, краем глаза уловив неясное удовлетворение на лице снова взявшегося за бутылку Слепого, ненадолго достал телефон и глянул на время. Десять минут как за семь. Потрясающая пунктуальность. — Так что за бинты? — тихо спросил Вольфганг, пока холодно поздоровавшаяся со всеми Рейчел и молчком юркнувшая в столовую Эмили занимали места. — Мой… любимый музыкант так ходит. — Вейганд заставил себя не косить взгляда, пока придумывал отмазку. Умнее было бы позаботиться об этом раньше. — Я захотел попробовать тоже. Странно выглядит? — Нет, вполне в твоем стиле. — Вольфганг сдержанно улыбнулся и аккуратно коснулся клипс на запястье. — Просто я подумал… Ладно, ничего. Если тебе так нравится — все прекрасно. Вейганд недоверчиво кивнул и тоже вцепился в запястья, воровато подбирая руку к животу. По-прежнему короткое, но какое-то необъяснимо важное ощущение кольнуло ему шрамы под бинтами и отозвалось недолгой тяжестью в горле. У этого тоже наверняка было название, но Вейганд его не нашел. Зато точно понял, что хотел бы, чтобы нечто подобное случилось с ним тогда, семь лет назад. Может, тогда бы поиск нужного слова и не отнимал у него столько сил. Вейганд качнул головой. История никогда не терпит сослагательных наклонений. Пустыми предположениями о том, как бы развивалась его судьба в других обстоятельствах, он только станет травить себе душу. Пройденный этап. Лучше сосредоточиться на тех, кто так нагло лишил его этих самых обстоятельств. Быстрым взглядом пройдясь по столовой, Вейганд задумчиво хмыкнул. Оставалось два пустых стула — тот, что прямо во главе стола, и еще один, подальше Франциска, почти на самом углу. Однако не досчитался Вейганд одной лишь Морганы. — Все собрались? — уточнил он у Вольфганга, но крутящая кольца на пальцах Эмили рядом ответила быстрее: — Коры еще нет. — А кто такая Кора? — Это жена… Она не успела договорить, подскакивая вслед за остальными. Вейганд, повинуясь порыву, тоже нехотя встал, хотя входящую Моргану и успел разглядеть самым последним. Она чопорно прошествовала вдоль всей столовой, лишь единожды замедлившись, чтобы поправить Рональду сбившуюся ткань на плече, и замерла во главе стола. Вейганд в сторону процедил улыбку, чтобы не выдать взыгравшего в нем веселья. Так, с этим величественным видом и по-хозяйски упертыми в стол ладонями, она еще больше походила на самопровозглашенную диктаторшу. И в таком случае Вейганд был шпионом. Веселиться тут же перехотелось, стоило осмотревшей все прочие места Моргане вцепиться взглядом в него. Вейганд послушно выпрямился, не желая напарываться на новый конфликт, и на всякий случай стал смотреть в стену, чтобы интересом своим не провоцировать еще больше. Нужно помнить, что он все еще белая ворона и каждое его действие неминуемо привлечет удвоенное внимание. — Где? — только и спросила Моргана у вынырнувшего из крохотного прохода рядом с галереей Ховарда, подбородком указывая на по-прежнему пустое место. — Не могу знать. Ховард быстро оглядел мелькнувшую в вестибюле Анхелу. Вернее, Вейганд только предположил, что это она, когда из всех деталей мозг его уловил лишь очевидную старость и характерный для прислуги наряд. — Ты ее не предупредил? — раздраженно продолжила Моргана, точно бы и не замечала замерших в одной позе восьмерых донельзя голодных человек. — Никто не смог ее найти. Ни в комнате, ни в саду, ни в… — Достаточно. Иди проверь, на месте ли Леонард. Ховард тут же послушно удалился, и лакеи заносились с удвоенной скоростью. А усаживающийся вслед за остальными после едва приметной отмашки Морганы Вейганд под нос себе беззвучно буркнул то, что в другой обстановке бы невыносимо громко прокричал: — Кто такой, мать его, Леонард? И снова он уткнулся в молчаливость Вольфганга. Тот болтал буквально обо всем на свете, но это… Либо он издевался, чтобы поглядеть на мучительные метания Вейганда в поисках разгадки, либо страдал начальной формой старческой деменции. И уж лучше бы второе, потому что Вейганд с каждым таким разом раздражался все сильней. В желудке противно завыло. Вейганд, бросив последний гневный взгляд на Вольфганга, все внимание обратил на стол. Сейчас, когда Фредерик больше не пытался заполнить каждую паузу своими разглагольствованиями, появилось время получше разобраться в том, что в массе своей уже успело произвести неизгладимое впечатление. Еды было столько, будто за столом собрался весь королевский двор. Да и сервировка была соответствующая. Глаза буквально разъезжались от количества блюд, названий половины которых Вейганд просто не знал. Помимо тут же оккупированного Рональдом марлина, розовостью своей в ярком свете люстр блестящего и переливающегося бриллиантом на солнце, он разглядел несколько холодных супов, креветки в горшочках и целую гору брускетт с разнообразнейшими начинками. А после, не успел и пикнуть, в тарелке у него оказалась паэлья с тремя крупными мидиями по центру, а в бокале рядом — красное вино. — Только не налегай сильно, — улыбнулся Вольфганг, отпуская оставшегося вертеться рядом Слепого. — Второго Фредерика этот стол вряд ли выдержит. Вейганд кивнул, уставляясь в тарелку. Паэлья восхитительно пахла и выглядела так, точно сошла прямиком со стоковых картинок на поварских сайтах. Не сглотнуть не вышло. Он такого никогда не ел. Обычно все его ужины заканчивались яичницей. Может, салатом с чаем, если дело было летом. Чаще — заварной корейской лапшой с запредельным добавлением специй. Вейганд поморщился и поднял глаза. Никто не ел, дожидаясь, по-видимому, новой отмашки, и ни на одном из лиц не было даже толики приятного удивления. Все выглядели так, точно на столе лежали обычные бутерброды из черствого хлеба с паштетом за полтора евро. Этим Вейганд тоже часто питался и знал, каким бывает взгляд человека, на тарелке перед которым изо дня в день оказывается то, чем даже бомжи на помойках побрезгуют. Наверное, для этих людей им он и был. И в таком случае то взмывшее за ребрами раздражение считал более чем оправданным. Тишина в столовой стала совсем гнетущей и давящей, когда очень далеко послышались приглушенные шаги. Вейганд навострил уши. Походило на каблуки. Точно не Ховард. Анхела?.. Вряд ли. Какая женщина в здравом уме станет носить подобную обувь в ее летах? Нет, Вейганд не считал, разумеется, что после определенного года нужно заворачиваться в саван и не вылезать из своей конуры, но разве возраст не единственное, что в патриархальном мире дает женщинам привилегию в такой ужасающей своим варварством среде, как мода? Когда тебе двадцать любой дизайнер постарается впихнуть тебя в туфли, но после сорока… Строгие ботинки — хороший вариант, не правда ли? И мало кто обратит внимание на то, что боли в ногах у всех примерно одинаковые. Вейганд чуть отклонился на стуле, чтобы не перегибаться через весь стол и не выдавать своей крайней заинтересованности. Темнота вестибюля увеличивала отзвуки туфель трехкратно. Так уж повелось — мозг, потеряв зрение, устремляется в слух. И все же его слух начинал сбоить, поскольку сидячая рядом Эмили принялась что-то неразборчиво бубнить себе под нос. Еще и на английском… Вейганд отвлекся лишь на мгновение, чтобы хотя бы по губам прочесть то, о чем она так опасалась говорить вслух, как все снова подорвались. Взгляд его тут же заметался от места к месту. О здешних порядках ему до сих пор было известно ничтожно мало, что давало право выдвинуть сразу два предположения — человек, чьи шаги он слышал, был здесь не менее важен, чем Моргана, или же ужин изначально планировалось начать с какой-то речи, на которую так стремился опоздать тот самый человек. Женщина. Девушка? Уж точно не девочка. Вейганд подавил непрошенную улыбку. Ее звали Кора — ту рыжую незнакомку из сада. Вдали она показалась ему удивительно волнующей, относительно вблизи же… Потрясающе волнующей. Она производила то же впечатление, что и Рейчел в первую секунду знакомства, но лицо ее отличалось необъяснимой мягкостью на контрасте с колючим взглядом льдистых глаз. И Вейганд находил в этом куда больше смыслов, нежели в нарочитой жесткости Рейчел. Та была охотничьей собакой, оскалом своим тут же отпугивающей каждого потенциального врага. Кора же представлялась ему опасной кошкой, чьи пушисты лапы в любой момент способны были выпустить когти. И, поняв это за одну лишь секунду, никогда не слышавший ее голоса Вейганд уже точно знал, как он будет звучать. — Прошу извинить. — Кора приветливо улыбнулась, останавливаясь у своего места. — Надеюсь, одна голодная минута вас не убила. — Не больше, чем твой внешний вид. Обязательно было тратить время на это? Моргана раздраженно поджала губы, но все же Вейганд уловил в ее тоне что-то такое, от чего ему стало вдвойне интересно. Но не успел он на этом сосредоточиться, как взгляд его тут же снова метнулся к Коре. Он так засмотрелся на черты ее лица и огненные волосы, что совсем позабыл об остальном. Кора была высокой. Даже без каблуков, подумалось, она бы доходила весьма немаленькому Вейганду макушкой до носа. И фигура ее вполне соответствовала такому росту — никаких угловатых ног, мужских бедер, рук-палок и талии с обхватом бутылочного горлышка. Вейганд даже засмотрелся. Он, как человек редко выходящий из дома и еще реже встречающий людей, успел привыкнуть к растиражированным интернетом куклам с их нарочито идеальными фигурами, а оттого восхищался во сто крат сильней, когда видел будто сошедших с картин эпохи ренессанса женщин — настоящих, каких было превалирующее большинство, ныне отчего-то счетшееся неверным. Первоначально в нем восторгался художник. И лишь после — мужчина. Как второй он не мог не отметить длину ее темно-зеленого платья, словно в противовес голым коленям закрывающего руки целиком, и поблескивающий золотой кулон в вырезе, куда взгляд упал далеко не за драгоценностями. — Ты в ней сейчас дыру прожжешь, — зашипела на ухо Эмили, будто бы обиженно поджимая губы. Секундное и весьма потешное предположение о ревности развеялось тут же, стоило Вейганду проследить за направлением ее взгляда. Эмили даже не взглянула на него, тоже рассматривая Кору. Однако в глазах ее не было его восхищения. А вот зависти — изрядно. Но природу ее Вейганд определить не мог. Завидовала ли Эмили фигуре? Маловероятно. Различия были максимум в паре кило. Да и то — в ее пользу. Вейганд удивленно нахмурился. Чему еще могут завидовать женщины друг в друге? Ростом Эмили была совсем чуть ниже, выглядела не менее ухоженной, да и иллюзорным преимуществом в возрасте вполне похвастаться могла… За то недолгое время, что выдала ему пауза в разговоре Коры и Морганы, Вейганд сумел отыскать лишь одно отличие — Эмили была запакована в брючный костюм, в мужском фасоне своем практически повторяющий наряд Рейчел. Неужели ей так хотелось надеть платье? Глупость какая. — А как иначе? — Кора изящно поправила распушившиеся от быстрой ходьбы волосы. — У нас же гости. Она же даже ни разу не посмотрела на него… Вейганд почти оскорбленно надулся. Нет, он был рад, что взгляды их не пересекались, ведь в противном случае выставил бы себя конченным извращенцем, что позволяет себе настолько нагло пялиться на женщин, но ради приличия-то могла бы хоть мельком глянуть. Но нет, замерший за Морганой Слепой отчего-то показался ей интересней. — Вот именно — гости, — холодно вставила Рейчел, тоже не удостоив Вейганда хотя бы мимолетным интересом. — Которые скоро уедут. Не все ли равно на них? — Вы тоже скоро уедете, должно ли мне быть все равно на вас? Кора сдержанно улыбнулась, почти по-детски невинно склоняя голову. Вейганд услышал, как Вольфганг рядом давит смешок. Рональд, Фредерик и Освин, как мог он увидеть после, от него мало отличались. Хоть в чем-то эта семейка была едина. — Не забывайся, — осадила Моргана, делая неясный пасс рукой. — Они — твоя семья. — Как вам будет угодно. Кора процедила последнюю улыбку, едва заметно приседая, и глаза ее вновь устремились к Слепому. Вейганду показалось, что тот кивнул — совсем-совсем аккуратно, так, мимоходом, чтобы не вышло отличить от естественного покачивания. Но даже об этом он как следует поразмыслить не успел — после недавней колкости в сторону матери напружинившаяся еще больше Эмили сунула ему в одеревеневшие руки бокал и подбородком указала на Моргану. Точно, второе предположение. Она планировала толкать речь. Плюс очко в сравнение с диктатором. Только Вейганд хотел в шутку уточнить, стоит ли ему после отвечать ей римским салютом, как над столовой прокатился поистине громогласный голос: — Для удобства сделаем вид, что каждый здесь награжден умением своевременно пользоваться часами. Итак… Удивительно видеть вас всех здесь спустя столько лет. Тем более вместе. Еще более удивительно, что вы не успели переругаться. — Мы честно пытались. — Я рада, Фредерик, что ты не изменяешь своим привычкам. Буду во сто крат радостней, если ты еще и помолчишь. Фредерик лучезарно улыбнулся и лишь благодаря стулу устоял на ногах. Влитый за последние полчаса алкоголь на пару с травкой давали нелучший эффект. Освин закатил глаза и сделал шаг к Рональду, точно всеми силами старался отгородиться от подобного родства. — Мне жаль, что повод именно такой. Мне жаль, что хрупкий семейный уют был нарушен, — продолжила Моргана, и смешливая полуулыбка быстро сошла с лица Вейганда. — Но еще больше мне жаль, что Эдуард этого не застал. Думаю, любую из этих двух проблем он бы решил в считанные минуты. Это задело его. То, как непринужденно обезличивала его Моргана, будто он и не стоял здесь, прямо в зоне ее видимости, слыша ее так же отчетливо, как и другие. Она хорошо понимала, какой эффект производят ее слова. Более того — она этого и добивалась. Вейганд не был дураком и прекрасно знал, что ему здесь не рады, но так открыто заявлять об этом, тыкать его в это носом, точно именно он принял решение завалиться сюда ни с того ни с сего, казалось ему верхом пренебрежения. Но еще больше его злило то, что все это стерпели. Даже Вольфганг не шелохнулся, хотя наверняка понимал, что среди этих шакалов для Вейганда он — единственная защита. И от этого в отдельности становилось донельзя обидно. Рея повела бы себя так же. Это не было сравнимо со словами Освина или Рональда. Последний был обыкновенным жалким трусом, чье недовольство оставалось либо в голове, либо за спинами других. А первый… Вейганд знал такой тип людей, как знал и то, что за словоблудством своим они скрывают не ненависть, а осознание собственной никчемности. Это, разумеется, не значило, что в ответ должно молча терпеть, однако не в ситуации Вейганда было вставать на дыбы и на слово отвечать десятью. Да и вовлекать Вольфганга в мелкие дрязги — тоже. До нынешнего момента ему хватало и того, что тот хотя бы порывался что-то противопоставить тем ублюдкам. И сейчас, дернись Вольфганг хоть немного, Вейганд удовлетворился бы и этим. Пауза продлилась недолго, хотя уставившемуся в одну точку за спиной Морганы Вейганду и показалось, что прошло больше пяти минут. Противный голос снова задребезжал стеклом у него в руке: — Именно поэтому я предлагаю сегодня выпить в его честь — в честь человека, без которого все, что нас сейчас окружает, сгинуло бы в одночасье. За маркиза Англси! — За его светлость, — ответил на удивление стройный ряд голосов. Все за исключением одного бокалы разом взметнулись вверх. — Хайль. Вейганд противно оскалился и почти залпом влил в себя вино. Эмили поперхнулась смешком, пытаясь отхлебнуть немного шампанского, но тут же замолкла, стоило Рейчел пригвоздить ее суровым взглядом. И это было последним, что заприметил Вейганд. Потому что после, едва набранное вино успело приятно похолодить ему глотку, время замерло. По крайней мере, так показалось в ту секунду всем. Кадр замедлился, словно в фильме, и все внимание за столом приросло к одной точке. Даже Вейганд, минутою ранее упрямо рассматривавший полутьму галереи, не смог отвести глаз. Ему почудилось, что даже цвета померкли, и лишь красный цвет на губах выделился маячным прожектором, как девичье пальто в «Списке Шиндлера». Моргана, донельзя медленно отсалютовав старинным бокалом из черного хрусталя, поднесла выпивку ко рту и по-прежнему неспешно отпила. И тут же лицо ее, и без того нещадно высушенное временем и пустыми переживаниями прошлого, перекосилось в гротескной гримасе отвращения. Вслед за ним дрогнули губы, и красная помада на них вдруг размякла, растаяла, потекла по подбородку тонкими струйками, точно дождевые капли на стекле соревнуясь в скорости. Вейганд кожей почувствовал тот замерший в каждой из девяти грудных клеток вдох. Семь — шокированных, и лишь два — смешливых. Кто-то запричитал. Мелькнула грозная фигура Ховарда. Рональд сорвался с места, силясь успеть вперед Рейчел. Эмили собачонкой на привязи потянулась следом сама. Франциска же пришлось хватать за руку. Фредерик осел и приказал принести ему новый бокал вина. Начался цирк — шумный и с неумелыми актерами. Все заносились вокруг, как рой мух возле сгнившего яблока, и для них время ускорилось многократно. Для Вейганда же все осталось по-прежнему. Он медленно отвел взгляд от окровавленной салфетки в руках Морганы и посмотрел на единственного среди этого сброда человека, кому и в голову не пришло пошевелиться. Он посмотрел на Кору. Она наслаждалась шоу. Лицо и рот ее оставались недвижимыми, но глаза… Вейганд видел, что она смеется. А она видела, что смеется он. Потому что второй раз за день посмотрела в его сторону. Лишь на секунду Кора улыбнулась, едва заметно выгибая бровь, и снова взгляд ее обратился к исчезающей в галерее Моргане. Вейганд ответил тем же. Он не понял, как именно удалось провернуть этот трюк, но точно знал, кто приложил к нему руку. Он одновременно восхищался и завидовал. Кровяная колбаса на ужин… Знай он, где лежат ингредиенты, тоже бы пришел к этой невинной шалости. — Теперь ждать, пока она всех отчитает, — вздохнул Фредерик, отхлебывая прямо из бутылки. Слепой, что до сих пор исправно подливал ему вина, сгинул в темноте наряду с Ховардом. — Может, уже есть начнем? Хрен с ней. — Имей совесть, Фред. Даже такие мелочи в ее возрасте и положении способны потянуть за собой серьезные последствия. Освин осуждающе на него зыркнул, пытаясь поправить свернутый в суматохе галстук, стягивающий его шею так туго, что со стороны казалось, будто он вот-вот задохнется. — Значит быстрее получишь свою долю и свалишь. Не строй из себя примерного сынка. Мне уже надоело слушать, как у тебя в животе кит какую минуту подыхает. Заткнись и сядь. Королевская рать с конницей уже побежали на помощь. Освин побурчал, но все же послушался и отобрал у Фредерика бутылку. А после, проигнорировав ругань, обратился к тоже занявшему свое место Вольфгангу: — А ты почему не пошел? — Зачем? Чтобы она кровью плеваться уже в меня начала? На этот день я персона нон грата, лучше в сторонке отсидеться. — А незачем было тащить с собой щенка. На лицо Вольфганга тут же будто черную вуаль набросили, но Вейганд успел первым: — Так я ублюдок или щенок? Определитесь уже. Он усмехнулся, вальяжно устраиваясь на стуле. Нужно было, как и тогда, спустить на тормоза, но опрометчиво опрокинутое вино развязало ему язык, да и, чего таить, перед понравившейся девушкой порисоваться захотелось. На задний план отошли и былой замысел, и тот факт, что она за кем-то там замужем. — Займись его воспитанием на досуге, — смерив его презрительным взглядом, проговорил Освин Вольфгангу. — А то ты очень многое упустил. — Die Katze lässt das Mausen nicht. Или как это по-английски? — Пошел нахер — вот как это по-английски, — втиснулся Фредерик. — Не спорь с ним, милый. Нервов не стоит. Он очаровательно улыбнулся и, недюжей силой отобрав бутылку обратно, послал тихо засмеявшемуся Вейганду воздушный поцелуй. Освин снова забурчал что-то себе под нос. — Мне кажется, он флиртует, — улыбнулся Вейганд Вольфгангу. — Может, и так, — многозначительно протянул Фредерик, выгибая бровь. — Хватит. Вольфганг честно пытался строить из себя саму серьезность и даже ладонью по столу хлопнул, хотя к тому времени смеялся вместе с остальными. В этот раз хохотнула еще и Кора, о присутствии которой успело позабыться. Она даже не стала прикрываться ладонью, как Франциск, и достойно выдержала испытывающий взгляд еще больше оскорбившегося Освина. Его ужасно раздражало, что Фредерик не присоединился к их коллективной травле. Несмотря на это, на одно короткое мгновение Вейганд ощутил себя как дома. Не как в том доме, в котором жил до этого, а в том метафоричном доме, под которым в этом словесном обороте почасту подразумевается обволакивающее чувство уюта. Ему подумалось, что было бы неплохо, проходи каждый его ужин так — с шутливым дядей, отцом и брюзжащим толстяком, противностью своей лишь подчеркивающим теплоту атмосферы. И все же реальность была иной. А момент, как бы он ему ни нравился, быстро затерялся в море всеобщего презрения. Первыми вернулись Франциск и Эмили, молча занявшие свои места и тут же взявшиеся за еду. После, едва сумев поделить огромный дверной проход, зашли Рональд с Рейчел, а за ними вылетели лакеи во главе с изрядно потрепанным Слепым. Моргана вернулась самой последней и так же немногословно села ужинать. Если бы не пятнами красный Ховард за ее спиной, можно было бы подумать, что ничего и не произошло. Былой расслабленный настрой быстро исчез. Вейганд прекратил растекаться лужей по стулу, а Фредерик культурно слил остатки вина в бокал. Изредка звякали вилки и ложки, тихо журчал подливаемый алкоголь, и на фоне этом еще сильней выделялось всеобщее молчание. Повисшая над головами туча напряжения разве что не искрила. Ужин был семейным, но каждый здесь вел себя так, будто все остальные — чужаки. Или, что хуже, враги. Кора с холодным отвращением попеременно смотрела на Моргану, та, уже опасливо, — на Рейчел, которая не упускала момент, чтобы попытаться пристрелить Рональда гневливым взглядом, а он в свою очередь все враждебно посматривал на Вольфганга. Тот смотрел так же на Освина, а Освин — на Фредерика. И лишь на последнем эта кривая линия ломалась, потому что Фредерик смотрел только на вино. Но больше, чем на друг друга, все здесь глазели на Вейганда. Он не подавал виду, но точно чувствовал, как то с одного, то с другого боку к нему прилипает чей-то недоброжелательный взгляд. Лишь единожды он словил заинтересованный, на который соизволил ответить. Он думал, что это Кора, но та после случая с бокалом больше не поворачивалась. На Вейганда же глядел Франциск, что лишь смущенно улыбнулся, когда оказался рассекречен. Вейганд тоже улыбнулся. Удачно вышло в гостиной. Они подружатся куда быстрей, чем он предполагал. Еда оказалась вкусной. Может, столь невычурный эпитет был для нее оскорбительным, но Вейганд не отыскал лучший. Да, паэлья показалась ему просто вкусной. Киш лорен — тоже. Да и лапша, яичница и салат, если подумать, тоже такими казались. Вейганд украдкой вздохнул. Ему нужно было почувствовать больше. Наверное. Так было бы правильней. Но в нем снова не нашлось места чему-то положительному. И очередное столкновение с этой безнадежной поломкой внутри себя неминуемо привело к раздражению. Он вскинул голову. Ужин подходил к концу. Все чаще лакеи оставались без дела, и все реже Слепой выпускал из рук бутылку. Вейганд, не наткнувшись ни на чей презрительный взгляд, искоса стал наблюдать за его бесконечным мельтешением. Бедный парень — мало того, что наверняка выслушивал крики в свою сторону за чью-то ошибку (не было сомнений, что сошлись на этом), так еще и непрерывно на ногах. Жаль его. Но Вейганд все равно попросил добавки. Ему показалось, что огромное удовольствие доставило Слепому отойти от противоположной части стола. Да и после, когда бокал вновь оказался наполнен, он остался за спиной у Вейганда, хотя пополненные один-единственный раз запасы Франциска были на исходе. До этого Слепому хватало стимула и в пару капель, чтобы метнуться на другой конец. Вейганд напрягся. Если он верно понял, то именно Слепой как-то пособничал Коре в ее шалости, а значит было бы полезно узнать что-нибудь и о нем. И начать следовало с того, как он странно он бледнеет при виде Освина. Тот грозился его уволить? Знает об участии в ситуации с бокалом? Просто недолюбливает? Не похоже. Ни один из вариантов не подходил, потому что Вейганд, то ли к счастью, то ли нет, знал, как глядит Освин на тех, кто ему неприятен. На Слепого он смотрел не так. И либо алкоголь делал его взгляд таким масляным, либо нечто такое, что пьяное сознание Вейганда превращало в мертвую зону. Повод поговорить со Слепым напрямую. Или с Корой, если они тесно общаются. И, хоть Слепой и был не менее симпатичным, второе Вейганд предпочел бы больше. Он отвернулся. Понял уже достаточно, а лишний интерес привлечет внимание. Вейганд лениво осмотрел сидящих за столом. Днем он переживал, что не знает, к кому именно так воспылала в нем жажда мести, но теперь… Теперь он видел их всех. И труса Рональда, чья отчаянная оборона титула превратила его в жалкого старого пса, что лает на всех без разбора. И Рейчел, так радеющая за чистоту родословной, что была готова вычеркнуть из нее собственного брата. И Освина, грязный рот которого вполне подходил тому, кто предлагал выкупить новорожденного племянника прямо из утробы, чтобы выкинуть в лучшем случае в детдом. И Фредерика… Он показался ему более чем забавным, да и строить козни против юродивых было как-то не по-божески, но… Вейганд помнил, кто стал катализатором, кто предложил все те условия, на долгие годы закрывшие ему путь в лучшую жизнь. Фредерик ничем не отличался от остальных. Пьяная веселая беззаботность и травка не делали его невиновным. Видел Вейганд и Вольфганга, без задней мысли обрекшего его на девятнадцать лет мучений наедине с человеком, для которого смерть родного сына была бы высшим благом. Как наивно было думать, что после такого можно стать отцом. У Вейганда не было ни отца, ни матери. Первого — с рождения. Второй — уже семь лет. Может, тогда, в начале, это и звучало печально, но сейчас он считал иначе. Как там говорил его соотечественник, именем которого все эти ублюдки наверняка мысленно называют его? Никого не любить — величайший дар? Что-то такое. Вейганд знал это лучше всего на свете, поскольку два года назад дар этот безвозвратно потерял. А вместе с ним и остатки того человеческого, что еще углями теплилось в нем после больницы. Как бы ни разгорались те жалкие угольки в начале, холодная рациональность взяла верх. Вольфганг был еще одним из них и не более. И то детское, отвратительное желание понять, простить и привязаться дворовой шавкой, должно было сгинуть как можно скорее. Вейганд допил вино. В нем уже не оставалось того дневного раздражения на себя. Теперь точно знал, кому и за что он желает отомстить. Как знал и то, что заветный план у него очень скоро появится. Но для начала нужно было хотя бы протрезветь.