Vae victis

Галерея отличалась от всех прочих комнат. Столовая и гостиная слепили дорогой мебелью и золотом, коридоры и вестибюль с залом давили величественной мрачностью, рассеянный свет через стеклянный купол зимнего сада выбеливал все тамошние краски, точно на старой кинопленке, а здесь… Здесь та крохотная толика жизни, тот далекий отголосок человечности, через века семейной истории сохранившийся лишь шепотом, наконец обретал свой дом в этих нагромождениях картин и портретов на коричнево-зеленых стенах, в узорчатом ковре, определение «турецкий» для которого еще с сотню лет назад считалось чем-то диковинным, в тяжеловесных шторах, с массивным изяществом убранных вбок, в поблескивающих на старинных пьедесталах вазах, многие годы не видевших цветы, в малых и больших зеркалах, некогда отражавших, может, даже самого короля, в бензиновых переливах пыли в решетках лучей из двух окон, чья крупность здесь выглядела почти уютной. Вейганд замер, рассматривая не что-то по отдельности, а всю композицию разом. Он вдруг явственно понял, что убери отсюда что-то одно — и все рухнет. Галерею ужасно хотелось запечатлеть, написать, как и те удивительные для городского жителя пейзажи, но желание это казалось таким постыдным в окружении безупречных линий и пропорций, что глядели на Вейганда с каждой стены. Портреты кисти не только Соломона Джозефа Соломона, но и Филипа де Ласло, оригиналы «Прозерпины» и «Ясона и Медеи», рукописная репродукция «Падения Икара» — разве он мог соревноваться с этим величием? Имел ли вообще право на него глядеть? В окружении их Вейганд чувствовал себя никчемной букашкой, вырванным из душных панелек жалобно пищащим в бесполезном и жалком приступе гнева котенком перед сверкающим замком возвысившихся до небес львов, случайно забредшим на дворцовую площадь попрошайкой. Знал, что чувства эти правильны. Понимал, что суждения его верны. Но взгляда не отвел. Среди давно умерших родственников Вейганд вдруг обнаружил вполне здравствующих. Они располагались почти в центре, точно нарочито привлекая к себе внимание, и общий портрет их был облеплен десятком отдельных, на которых поочередно узнавались все дядья, Рейчел и еще молодой отец, издали которого с легкостью вышло бы спутать с самим Вейгандом. Тот только безразлично хмыкнул на это. Он был бы рад скорее вернуться к более прельщающему его искусству, однако мозг его, сработав на опережение, прирастил подошвы к полу. Фредерика и Рональда он узнал по характерным векам второго и нервозной даже на холсте улыбке первого, Рейчел отделил как единственную дочь, Вольфганга по очевидному сходству, в весьма крупном, скорее сбитом, чем полном мужчине с под линейку уложенными волосами считал описание Освина, но… оставался еще один портрет. Русый, как Вольфганг, и голубоглазый, как Рональд, он выглядел моложе всех здесь, и все же картину с ним повесили ближе к общему портрету, будто хотели, чтобы всякий, кому взбрело в голову осведомиться о нынешнем состоянии семейного древа, обязательно узнал о нем в первую очередь. Вейганд коротко потер висок, морщась от забегавших в голове мыслей, старающихся как можно скорее преподнести ему ту наверняка очевидную отгадку, и в попытке рассмотреть лучше чуть подался вперед, едва задевая неустойчивый деревянный пьедестал с какой-то вазой. Та покачнулась, краем описала неровный полукруг и девицей в вальсе упала быстро среагировавшему Вейганду в любовно раскрытые ладони. — Не урони! — долетело сбоку, не успел холодный расписной фарфор коснуться кожи. Вейганд мелко вздрогнул, аккуратно поставил вазу там, откуда она так спешила свалиться, и только после вопросительно уставился на замершую чуть вдали от прохода девушку. Из-за контрового света плохо удавалось рассмотреть ее лицо, но даже так было заметно, как напружинилась она от нервов и как поблескивают интересом ее округлившиеся от секундного испуга глаза. — Не уронил, — спокойно проговорил Вейганд, улыбнувшись краешком губ. Он чуть сощурился, стараясь преодолеть преграду света. Девушка была блондинкой. Значит, не та незнакомка из сада. А из всех оставшихся помимо нее женщин здесь он знал только об одной. — Ты Эмили? Девушка тут же выпрямилась, неловко и абсолютно неумело стараясь скопировать статную позу Рейчел, и горделиво вздернула подбородок, предоставляя Вейганду возможность самому додумать ответ. — Значит Эмили. — Он снова чуть улыбнулся и немного склонил голову набок. — Мне ведь не нужно представляться? — Нет. Я уже раз двадцать о тебе успела услышать. Ты теперь здесь местная знаменитость. Эмили отчего-то перешла на кривоватый, но все же немецкий, будто хотела, чтобы разговор этот продлился чуть подольше, пусть весь настороженно-агрессивный вид ее вопил об обратном. Вейганд тихо хмыкнул. Думает, что достойная дочь своей матери. И все же интересно, родись Вейганд с золотой ложкой во рту сразу, тоже бы так легко переходил на чужие языки? Было бы неплохо не ломать голову, стараясь сопоставить мешанину из всех известных слов во что-то более-менее осмысленное. — Как неожиданно и приятно, — протянул он, в ответ улыбаясь так же очевидно натянуто. — Но я все же думал, что знаменитостям радуются, а ты выглядишь так, словно я на твоих глазах котенку шею свернул. — Не люблю чужаков. И когда они трогают вещи, которые им не принадлежат. Особенно, когда за эти вещи могут вызвать на ковер и меня. — Зимний сад не самое приятное место, конечно, но чтобы прямо-таки так на него реагировать… — В сад? Тебе крупно повезло, если с тобой разговаривали там. Но я говорю о кабинете. — Эмили коротко хохотнула, но улыбка ее тут же померкла, а взгляд метнулся к двери в конце галереи. — Удивительно, в какой близости к такому чудесному месту находится портал в ад. Вейганд не обернулся, но мысленно сделал себе зарубку. Удачно попал. А то потом мог бы кучу времени потратить, чтобы аккуратно выяснить местоположение личной ставки местной фюрерши. Никто не знал, когда именно придет нужда там незаметно порыться, а так интерес его бы неминуемо привлек ненужное внимание. — Значит, тебе нравится бывать здесь? — отстраненно проговорил Вейганд, переводя тему. — Как ты?.. Ладно, не важно. Да, нравится. И сейчас я бы тоже хотела поглядеть на настоящее искусство, а не твое лицо. — Печально слышать. — Он деланно оскорбился и почти театрально покачал головой. — Но не думай, что я стану играть с тобой в эту глупость. Как по мне, твое лицо отлично бы выглядело на любой из этих картин. Даже жаль, что они еще не написали твой портрет. — И не напишут. То есть, обязательно напишут, когда мама… Взгляд Эмили сделался бегающим, точно она изо всех сил старалась найти третьего безжалостного слушателя, а кое-как нацепленная маска черствой, надменной и нарочито сильной женщины со скрипом поехала вниз. — Не важно. — Эмили как-то остервенело качнула головой и тут же снова сделалась крохотной и забавной копией Рейчел. — Глупо не знать, что в этом доме пишут портреты только детей носителя титула, раз уж ты претендуешь на вписывание в древо. — А я претендую? — мягко улыбнулся Вейганд. Собственное определение паноптикума снова пришло ему в голову и стало казаться еще удачней. — Ну да. Иначе зачем ты здесь? — Чтобы отец дал мне много денег, и я смог пьянствовать по кабакам, писать портреты проституток и никогда не работать. Или чем там обычно бастарды занимаются в этих ваших королевских семьях? Эмили пропустила одну короткую и едва ли заметную улыбку, но этого было достаточно. Вейганд улыбнулся в ответ так же мельком и тайно, чтобы она лишь краем сознания переняла собственный настрой, и метнул короткий взгляд на портреты. Спросить, кем был тот молодой мужчина, или все же не стоит? Нет, благодаря невнимательности Эмили к собственным словам он понял, что это один из сыновей Морганы, но… В голову тут же ударило короткое и яркое, как вспышка автомобильных фар в глаза перебегающему ночную дорогу лосю, воспоминание. Вольфганг теперь был младше всех в семье. Здесь теперь живут только двое. Он умер. Или погиб. Или… пропал? Скорее что-то их первых двух, иначе зачем бы портрет его так символически придвинули к общему. Но как давно? Как вообще его зовут? Стоило расспросить об этом не Эмили, а Вольфганга. Хотелось заодно и уколоть его тем, что он снова что-то недоговорил, но Вейганд счел это неразумным. Наверняка гибель этого человека была весьма травмирующей для всей семьи, и Вольфганг не хотел возвращаться к болезненным воспоминаниям. И все же шанс того, что он просто в очередной раз стемнил, не был равен нулю. — Ты занимаешься живописью? — осторожно уточнила Эмили с таким видом, точно бы очень хотела, чтобы Вейганд ответил отрицательно. — Немного. Обычно не так, — он указал на картины вокруг, — а в графике. Ну, на планшете. Дешевле и фурри-порно свернуть можно, когда-то в комнату заходит, чтобы не позориться. Не смотри так. У меня нет трастового фонда, приходилось прогибаться под извращенцев на фрилас-сайтах. Да и порно с антропоморфными животными — это еще не самое худшее, что выходило из-под моего пера. — Есть что-то хуже фурри? — Эмили презабавно наморщилась. — Гуро. Все внутри содрогнулось от этого слова. Вейганд поскорей представил себе футболку с эмблемой любимого клуба и оригинальные ботинки от «Dr. Martens», которые смог купить благодаря тем бесконечным часам мучений. — Какой-то японец?.. — Лучше бы именно каким-то японцем это и было. Не гугли, если не знаешь. Побереги психику. Я свое время чуть с ума не сошел, чтобы научиться этой хрени. Но извращенцы за это так много платят… Он мечтательно выдохнул. В тот раз у него остались деньги и на подарок Лауре. Она так мило радовалась, что картинки расчлененных людей, всю неделю стоявшие у Вейганда перед глазами, тут же померкли. — И все-таки плюс в этом был — я теперь мастерски могу нарисовать каждый сегмент распотрошенных человеческих кишок. — Мерзость. — Согласен. Но пятьсот евро — это пятьсот евро. Он улыбнулся и пожал плечами. Эмили еще раз поморщилась, но в чертах ее теперь явственно сквозила усмешка. Вейганд не смог, да и не особо стремился понять, вызвала ли такую реакцию его шутка или мизерность упомянутой суммы. Никто из его новых родственничков за такие деньги наверняка бы и пальцем не пошевелил. — Я пойду, — сказал Вейганд, когда пауза очевидно затянулась. — Приятно было познакомиться. Еще увидимся за ужином. И, последний раз окинув не так давно ослепляющие его своим великолепием картины пустым взглядом, Вейганд нарочито неспешно удалился. Ему еще хотелось прогуляться в саду, чтобы успеть проголодаться и хоть немного побыть в одиночестве. Вечное присутствие сразу же опротивевших ему идиотов уже порядком поднадоело.