Vae victis

Просыпаться в мастерской безумного шляпника было… странно. Первым делом Вейганд едва не удушил себя длиннющей фатиновой юбкой, а вторым… ну, волочащийся по полу шарф тоже оказался весьма неплохим приспособлением для незапланированного суицида. Не очень-то приятно. Вейганду в свое время хватило и запланированного. — Ты как? — смешливо поинтересовалась присевшая на корточки Эмили, кинематографично откидывая с лица Вейганда подол тяжелого платья. Полупустая бутылка минералки в ее руке и вполне себе счастливый вид давали понять, что утро выдалось не таким уж и ужасным. — Скорую помощь подогнать? — Только пожарную машину, пожалуйста, — прохрипел Вейганд, и в руки ему услужливо уложили минералку. — Рад, что ты не похожа на труп, кстати. Я в свой первый раз просыпался лицом в… Ай, ладно, такое девушкам не рассказывают. Он хрипло рассмеялся и вылакал сразу всю бутылку, едва не захлебнувшись, когда брызги залетели ему в нос. Эмили беззлобно фыркнула и пошла поднимать гусеницей завернутого в одеяло Франциска. Вейганд неуклюже поднялся. Теперь, когда все вокруг не плавало в туманной алкогольной поволоке, комната показалась ему более чем уютной. Да, беспорядок он терпеть не мог, но понимал причину этого. Как художник художника. Выделенный под мастерскую угол в его комнате тоже постепенно превращался в классический склад, какие бы усилия он ни прикладывал к его модернизации. — У меня еще остались таблетки, если нужны, — проговорила Эмили, бряцая блистером, когда Франциск ушел умываться. — Правда, запить больше нечем. Франц унес последнюю бутылку. Эмили натянуто улыбнулась и, засунув руки в карманы широких брюк, привалилась бедром к одному из столов. Вейганду показалось, что поговорить ей хотелось вовсе о другом — она вся напружинилась, а точеные линии скул ее подернулись розоватым оттенком, точно по ним мазнули румянами. Хотя в целом выглядела она куда лучше, чем ему показалось на первый взгляд. Вечно мрачные глаза светились, лицо больше не походило на гипсовую маску, а на смену неудобным рубашкам классического кроя пришло что-то вроде блузки. Эмили все еще выглядела типичной офисной работницей, но даже в таком наряде свободы было на пуд больше, нежели во всех прочих. — Так… — Эмили прочистила горло и неуверенно подошла ближе. Вейганд постарался подбадривающе улыбнуться. — В общем, я хотела сказать спасибо. За то, что вытащил. И не давал мешать текилу с водкой. — Ты помнишь? — удивился Вейганд. Ему казалось, что к тому моменту Эмили даже имени своего назвать не могла. — Нет, Франциск рассказал. Ну… вот. Да. Спасибо. Было весело. На удивление. Думаю, я теперь твоя должница. Хотя ты по-прежнему тот еще придурок. Вейганд тихо рассмеялся. Эмили качнула головой, и слой румян на ее щеках стал плотнее. Из ванны послышались неясные протесты. — Не за что. — Вейганд отмахнулся. — Мне тоже было весело. Я… давно так не выбирался. Может, даже никогда. — Я думала, у тебя полно друзей и всего такого. Ну, девчонок уж точно. — Отчего? Эмили запнулась и покраснела еще гуще. Вейганд так и планировал стоять с вздернутой бровью, дожидаясь ответа, пока взгляд его не уцепился за манекен, расположенный прямо за столом. Он не был пустым полностью или частично, как прочие, а напоминал скорее экземпляр с витрины магазина — короткий жакет в зеленую шотландскую клетку, блуза из легкой, почти прозрачной ткани, шорты и длинная черная юбка из органзы, весь подол которой был увит вышивкой с народными мотивами. — Это же тот, с наброска, — с восхищением сказал Вейганд, шагая ближе к манекену. Сделавшаяся цветом с помидор Эмили засеменила следом. — Выглядит еще лучше, чем на бумаге. Ты… сама вышивала по органзе? Потрясающе. И убрала портупеи? Знаешь, к лучшему — здесь и без того много деталей, а это в конце концов одежда, а не картина Босха. Эмили замерла, и лицо ее выражало одновременно смущение, восторг и удивление. Ей наверняка было жутко приятно, что нашелся кто-то, способный оценить ее талант. К тому же Вейганд запомнил про незначительную деталь типа портупей, и это было для нее сродни подтверждению искренности его интереса. Вейганд все возился с юбкой, ощупывая вышивку с поблескивающими золотыми нитями, а после поднялся и с уверенность сказал: — Ты обязана надеть это в субботу. — Что? Нет! Я же… Все увидят. Эмили отвисла, отступила и замотала головой. Вейганд шагнул ближе и, в ту минуту забыв о собственной неприязни к прикосновениям, взял ее за локти. Он уже, сам того не понимая, помог ей сделать первые шаги там, в баре, так что дело оставалось за малым — предложить ей больше, чем могла отнять Рейчел. — Вот именно! Какой шанс! Это же летучка крутых придурков, а среди них обычно уйма дизайнеров. Если кому-то шибко важному понравится твой наряд… Эмили, это будет отличный шанс заиметь связи с миром моды. Ты сможешь показать им прочие свои наброски, и тебя, быть может, даже пригласят на стажировку. — Я не… Нет, Вейганд. Мне нужно доучиться и пойти работать в мамину фирму. Дизайн же просто… увлечение. Хобби. Я должна стать бизнесвумен. Это мое призвание. — Ты сама-то в это веришь? — Вейганд закатил глаза. — Слушай, я понимаю, почему ты отказываешься. Страх потерять деньги велик, но… — Ты не знаешь, что это… — Знаю. — Он строго на нее зыркнул, и она стушевалась. — У меня почти два десятилетия ничего не было. И теперь я каждый шаг делаю с мыслью о том, что, если не дай бог оступлюсь, опять полечу в ту канаву, из которой чудом — действительно чудом — выбрался. Но ты… твой страх ошибочен, Эмили. Особенно сейчас. Рейчел лишит тебя денег, да? Ну и пусть! У тебя под боком умирающая старуха, которая уж точно оставит тебе пару-тройку сотен тысяч. А для начала этого вполне достаточно. Так что ты наденешь этот наряд в субботу и проходишь в нем весь вечер. Иначе я всем и каждому здесь покажу запись твоего кавера на Оззи Осборна. — Ты снимал?! — Конечно! Никогда не знаешь, где и с кем пригодиться компромат. Эмили хотела его ударить, но вместо этого только пихнула в грудь и, следом ткнувшись туда лбом, рассмеялась. Вейганд облегченно улыбнулся. Он ее убедил. Не знал, чем именно — шуткой или лекцией, — но убедил. Хорошо. Ей будет полезно хотя бы сбавить силу материнской хватки, а ему… Ему будет полезно, если на вечере произойдет хотя бы крохотный, но конфликт, в теории способный перетянуть внимание. — Я что-то пропустил? — недоуменно спросил Франциск, заставший их чуть ли не в обнимку. Вейганд споро отступил. — Эмили, — хитро протянул он, за руку подводя ее к столу, где кипами лежали старые наброски, — ты ж моя должница, так? А мои футболки и кожанки, знаешь, не очень подходят к слову «бал», так что неплохо было бы разжиться нормальным костюмом. И ему, — он блеснул глазами в сторону так и замершего у двери Франциска, — тоже. Что-нибудь без вязаных джемперов и не бежевого цвета. — Бежевый цвет красивый! — запротестовал Франциск, но тут же умолк, столкнувшись с суровым взглядом. — Ладно, может, серый там… — Светло-синий, — твердо решил Вейганд. — И на твоем месте, Эмили, для него я бы сделал что-то типа… — Камзола? — догадалась она, не успел он даже найти нужного слова. — Да, Франц, камзол времен Людовика! Можно было бы прошить серебряной нитью подол и… Она продолжила что-то бормотать на невнятном английском и в мгновение ока оказалась за столом. Карандаш в ее руках быстро царапал по обратной стороне листа с пышным платьем, а Вейганд все прикидывал, в какой же момент праздника ему лучше ускользнуть в комнату Фредерика. Он подставил себе подножку этим дружеским жестом. При хорошем исходе Эмили наверняка захочется показать его какому-нибудь модельеру или кому-то вроде, чтобы продемонстрировать и другие работы, а это неминуемо отнимет время. А ведь дел аж два, а не одно… — Вы, ребята, слишком буквально поняли слово «бал», — обескуражено сказал Франциск, наконец отлипнув от двери. — Я надену пиджак или типа того. Камзол — это слишком. — В пиджаках ты похож на толстого пингвина, — будто мимоходом фыркнула Эмили и продолжила вырисовывать силуэт. Вейганд едва успел спрятать улыбку. — И я не имела в виду прямо-таки настоящий камзол. Я сделаю современную вариацию — покороче и менее вычурную, чем у «Дольче» в этом году. Франциск насупился и с надеждой поглядел на Вейганда. Тот только пожал плечами. Если Эмили что-то решила, то вставать поперек не имеет смысла. Да и хорошо будет, если не одному ему придется изображать ходячий манекен. — Не переживай, — подбодрил Вейганд. — Ты будешь выглядеть отлично. И все сразу поймут, что ты оперный певец! Франциск закатил глаза и швырнулся в него пустой бутылкой, и Вейганд, хохоча, едва успел увернуться. Ему самому был обещан костюм на манер прошлого столетия, однако в детали Эмили вдаваться не стала, как можно скорее выпроваживая всех из комнаты, чтобы заняться работой. Франциск, пробубнив что-то про предательство, со скорбным видом зашагал в столовую, а Вейганд шмыгнул к себе. Уже ставшие привычными в своей ленивости дни, притормозив на злосчастных выходных, степенно двинулись вперед, к блистательному и пугающему слову «бал», что дамокловым мечом висело над ближайшей субботой. Вейганд по-прежнему натаскивал Франциска по рисунку, хоть место занятий их из-за обильных дождей окончательно передислоцировалось в дом, заметно уступающий в подходящей атмосфере. По-прежнему завтракал с Корой в те недолгие похожие предобеденные часы и изредка помогал Эмили с одеждой. Последнее, правда, самой Эмили вовсе не признавалось, и все действия Вейганда упирались в понятие «мешаться под руками». Он не особо обижался. В конце концов ему тоже в новинку было не ненавидеть кого-то. Да и само это чувство — ненависть — все реже откликалось в нем теми крупными гроздьями, что обильно проклевывались еще на прошлой неделе. Этот разросшийся внутри сад отнюдь не завял, нет. Он все еще был там, и Вейганд без труда мог его отыскать, когда за ужинами глядел на родственников, когда сталкивался с ними же в лабиринте замка, когда понимал, что в планах своих все еще упирается в тупик… Но случалось то все реже. Чаще дни свои Вейганд проводил с Франциском и Эмили, Вольфгангом, Прией, Корой и Леонардом, а к ним — и в особенности к последнему — ненависти ощущать не получалось. Вейганд не сказал бы, что чувства его ровно противоположны ей, но, как казалось ему самому, это было от того, что он сам не понимал всех тех эмоций, что испытывал в эту неделю. Он мог попытаться угадать, но в самом деле лишь отбрехивался. Ему не нравился этот сумбур, это странное, отличное от апатии ощущение… чего-то. Даже не так. Не чего-то, а чего-либо. Это сбивало с толку. Но вовсе не значило, что Вейганд забыл о былых намерениях. — Ты еще помнишь про матч? — спросил во вторник Вольфганг, заглянув на самопальный урок по портрету в галерею. — Естественно! — Вейганд, в который раз забраковав перекошенный набросок Франциска, мельком улыбнулся. — Мы поедем точно ко времени или раньше? — Второе. Я… хотел пригласить тебя в кафе или вроде того. На твой выбор. — Я бы выбрал бар, но перед футболом это гиблое место. Так что, может, просто покажешь мне окрестности? А то я в Англии уже вторую неделю, а дальше местного паба и «Энфилда» нос не совал. — Конечно. Вольфганг широко улыбнулся, потрепал его по плечу и, отвесив комплименты обеим непутевым репродукциям «Прозерпины», ушел отвечать на очередной звонок. Последние дни он телефон из рук почти не выпускал — оказалось, что вести бизнес удаленно не такая уж и простая задачка, даже если перед отъездом делегировать практически все обязанности. А еще Вейганд не сказал бы, что постоянная занятость Вольфганга как-то сильно его радовала. — Он выглядит счастливым, — проговорил Франциск, стоило ему скрыться за дверями сада. — Это удивительно? Вейганд хмыкнул, пододвинул одолженный из столовой стул обратно к походному мольберту и недовольно стал тарабанить пальцами по тысячу раз перерисованному носу. Давно пора была признать — полупрофили давались ему просто ужасно. — Ну… да. Франциск окинул его недоуменным взглядом, точно Вейганд должен был знать всю биографию человека, с которым познакомился две недели назад. Кажется, свою оплошность он осознал довольно скоро и потому поспешил добавить: — Я помню его раньше — жутко мрачный дядька. Он даже не улыбался никогда. Его как будто постоянно что-то беспокоило. Рональд говорил, что это отцовская — дедовская, то есть — черта. Вольфганг в принципе… ну, похож, знаешь. Больше остальных, по крайней мере. И ты тоже похож. Так бабушка говорит. Франциск понизил голос до доверительного шепота, точно боялся, что сравнение это достигнет ушей иссохшего Аида на портрете. Вейганд криво усмехнулся и принялся нервными штрихами прорабатывать платье. Ему не очень-то хотелось быть похожим на того, кто породил все дерьмо в его жизни, по дурацкой прихоти из золотой люльки перекинув в вонючее болото. — Зевс бы нам брови подпалил за эту хрень, — злостно фыркнул Вейганд, срывая с планшета очередной мусор. — Так изуродовать его дочь еще постараться надо. — У нее лицо слишком… — попытался подбодрить бросивший попытки еще три наброска назад Франциск, но запнулся, зарделся и замолк. С лицом у Прозерпины было все в порядке. Вейганд отрывисто кивнул и поднялся за новым листом к папке, которую оставил у стены, когда дверь служебной лестницы, что выходила прямо в столовую, распахнулась, и из душной темноты вынырнул Слепой. Вейганд, уже привыкший к беспрерывным перемещениям прислуги, ни за что бы не обратил на него внимания, не поменяйся так сильно вид Франциска. Он глядел ему за спину, а разом сделавшиеся совершенно черными глаза его подозрительно блестели. Нервная краснота на щеках превратилась в смущенную, а на губах заиграла дурковатая улыбка. Вейганд практически сразу все понял. А потому хитро осклабился и, бросив бумагу, повернулся к протирающему комоды Слепому: — Извини, ты можешь подойти сюда? — Что ты удумал? — зашипел Франциск. Ответ ему вряд ли требовался. Он и так все понял, поймав его лисий взгляд. Слепой, мелко вздрогнув, быстро натянул на себя услужливый вид и в несколько шагов оказался в галерее. Вейганд тут же подхватил его под локоть, ногой отодвинул стул на середину перед мольбертами и приглашающе махнул рукой. — Нам нужен человек на портрет. Это ненадолго. — Но если ты занят, Вилли, можешь отказаться, — поспешил сломавшимся голосом добавить Франциск и тут же юркнул за планшет. — Ну, я и правда немного… — Слепой мельком глянул на сурового Вейганда и пропустил нервный смешок. — Нет, не занят. Не занят, сэр Грипгор. — Великолепно. — Вейганд одобрительно хмыкнул и многозначительно оглянулся на еще больше сжавшегося Франциска. — Сними пиджак, пожалуйста. — Это еще зачем? Франциск глядел на него, как собачонка, которой наступили на хвост. Вейганд отмахнулся. Слепой — называть его Вилли вовсе не хотелось — послушно стянул с себя похожий на фрак пиджак и устроил его на спинке стула. Кажется, ему доставляло большое неудобство на нем сидеть — тот тоже был позаимствован из столовой, причем с места Морганы, так что это наверняка считалось рабочим нарушением. — Хочу добавить больше структуры, — пояснил Вейганд специально для Слепого и чуть пригнулся, чтобы закатать ему рукава. Сбоку послышалось недовольное сопение Франциска. Слепой завис, не зная, что и предпринять. Вейганду показалось это странным, потому что вряд ли его контракт подразумевал настолько беспрекословное подчинение. Но размышления об этом быстро померкли, когда на руке лакея вдоль всего локтя обнаружилась странная сыпь пунцового цвета — точно нарукавник из малины. Вейганду показалось, что нечто похожее он уже видел. Слепой снова вздрогнул и поспешно прикрыл сыпь рубашкой. — Э-это аллергия, — попытался оправдаться он, и Вейганд даже сделал вид, что поверил. — Это точно ненадолго? — Все зависит от Франциска. Если он будет рисовать, а не пялиться на тебя, то все пройдет быстро. Вейганд хищно усмехнулся и неспешно приземлился на свое место. Франциск, к тому времени покраснев настолько, что сделался краше любой розы из сада Морганы, подрагивающими руками взялся за сангину. Он весь съежился под внимательным взглядом Слепого и не представлял, как станет смотреть на него в ответ, чтобы запечатлеть хоть что-то. Хотя Вейганду думалось, что черты лица его и без этого знакомы Франциску лучше всех прочих. За ужинами так же часто, как он сам на Кору, Франциск глядел на не отходящего от Освина лакея. Наедине их Вейганд оставил минут через десять, сославшись на неотложные дела. Он с напускной строгостью наказал Франциску после предъявить ему портрет для разбора ошибок, в два счета сложил мольберт и спешно исчез в коридорах. Дела у него действительно были. И идеальное время для них выдалось именно сейчас, когда в кабинет стянулись Моргана с Анхелой и Ховардом. Последний укоризненно глянул на застывшего изваянием Слепого, но тактично промолчал, скрываясь за массивной дверью, загадку замка которой Вейганду предстояло решить не ранее, чем до конца недели. Но не это было его делами. Все были заняты проблемой с той фермой, так что этаж прислуги на время освободился, и у Вейганда была отличная возможность отыскать комнаты с баками и коробками отравы, что таскала бедная Прия. Вейганд потратил практически всю ночь на то, чтобы разобраться в системе автоматического полива, так что упускать такой замечательный шанс вовсе не собирался. Вейганд не знал, на какую частоту отрегулирован полив, так что шалость его могла аукнуться много позже предполагаемого. Но от этого и веселей. По пути к дальней лестнице он заглянул в сад убедиться, что горшок с обожаемыми каллами стоит на полу, чтобы выдвижные спринклеры (пришлось немало времени возиться в саду под предлогом прогулки, чтобы отследить их местоположение) влажными облачками своими задели и их, а после со спокойной душой двинулся на мертвенно пустой цокольный этаж. И лишь маленькое смоляное сокровище, упрятанное в некогда наполненную цепочками банку из-под чипсов, могло выдать его причастность к будущей трагедии. С поездкой на футбол в среду выдалось туго. Вейганд встал раньше всех, не в силах совладать с нервным мандражом, смутно знакомым ему с того единственного раза, когда удалось побывать на матче «Боруссии», и долго бродил по безжизненному замку, в утренних сумерках выглядящему еще более мрачным и пугающим. Сад стоял нетронутым. Виноградные лозы плелись вокруг деревянных шпалер, ярко пахли цветы, не до конца еще раскрытыми бутонами пытаясь дотянуться до только-только выглянувшего солнца в переливах стеклянного купола. Личный трон маркизы Англси стоял пустым. Идиллия, нарушать которую теперь, не имея перед глазами нестерпимо красной тряпки, казалось крамолой. И все же Вейганд заставил себя вздернуть подбородок. Он не мог тягаться с Морганой. Это он понимал даже через призму юношеского максимализма. Но та пакость его была тем же, чем были подброшенные в постель клопы — жестом отчаяния, а не хитрости. Но он хотел насолить ей хоть чем-то. Это было очень… рискованно. Его могли заметить в любую минуту — когда он пробирался в рабочие помещения, когда скитался по углам, выискивая среди залежей крысиной отравы пестициды, когда шумел в бойлерной, пытаясь вскарабкаться по лестнице так, чтобы высыпать порошок в воду, а не себе в лицо. Да и уходить было тяжеловато — его всего колотило, как тогда, после разговора с Бирмингемом, и ноги не слушались. Вейганд пару раз позорно споткнулся на лестнице и проторчал распластанным на ступенях уйму времени, вслушиваясь в каждый чих по ту сторону, чтобы не выдать себя живущим в том крыле Фредерику или Рональду. А итоге его едва не засекла вышедшая из комнаты горничная. Спасся Вейганд лишь отсутствием фонаря на лестничном закутке. Теперь, сутки спустя, все это казалось таким далеким. Важность собственных переживаний померкла, страх улетучился, порыв иссяк. Ненависть улеглась, затаилась среди пышных виноградных лоз. Вейганд оглядел сад последний раз, бросил сочувствующий взгляд на каллы и ушел. Вольфганга он отыскал по наводке хлопочущего Ховарда. В комнате, где он никогда до этого не бывал. Она была самой дальней по коридору и выглядела инородной среди все прочих в замке: мрачный мрамор на стенах сменился на нечто вроде панелей, исчезли тяжелые гардины, освобождая место лучам разом просветлевшего солнца, аскетизм стался типичной для загородных особняков меблировкой. Вейганд сначала даже не поверил, что все это в действительности существует — так разителен был контраст. Сам Вольфганг напомнил ему заказные портреты богачей прошлых веков. Разодетый в укороченный шлафрок, он с чашкой кофе и книгой сидел в кресле у окна и строил до того карикатурно-задумчивое лицо, что захотелось рассмеяться. И все же Вейганд стоически сдержался и шагнул ближе, краем глаза поглядывая на расписанную золотом обложку труда Макиавелли. — Доброе утро? Вольфганг даже не вздрогнул. Вейганд мельком поджал губы. В самом деле ему хотелось бы, чтобы тот испугался. Хотя бы чуть-чуть. Настолько, чтобы перестал строить из себя короля на отдыхе. — Не ожидал, что ты так рано встанешь. Вольфганг отложил книгу и порывисто поднялся, отчего подол его шлафрока отлетел назад, как плащ. Вейганд пожал плечами. — Я подумал, что лучше выехать до обеда. Но ты занят, так что… — Нет-нет! Не занят. Просто жду завтрак. Присоединяйся, если хочешь. — Ну… я, вроде как, обычно завтракаю с Корой. Он чуть виновато улыбнулся, отступая на шаг, чтобы Вольфганг не смел брать его за плечи или руки. Тот разом помрачнел и замялся, точно очень хотел что-то сказать, но не находил нужных слов. Воцарилась недолгая, но крайне неловкая тишина. — Да, насчет этого… — Он все же шагнул вперед и потрепал его по плечу, будто старался успокоить. — Тебе бы лучше… Ну, знаешь, не делать этого. — Есть регламент, запрещающий завтракать с девушками? — Есть приличия, запрещающие флиртовать с вдовами родственников, Вейганд. Ты… не пойми неправильно, но твое поведение весьма предосудительно. Вольфганг посмотрел на него так строго, что на мгновение пересохло в горле. Пожалуй, так же смотрел он и на подчиненных на каком-нибудь совете директоров в одной из своих строительных компаний. Вейганд потупился. Он так привык, что с ним Вольфганг мягок до крайности, что совершенно не ожидал даже такой, казалось бы, незначительной перемены. Как не ожидал и странных, забытых ощущений, что противной когтистой лапой вцепились ему в солнечное сплетение. — Я не флиртовал с Корой, — как можно тверже сказал он. Вольфганг нахмурился, словно осуждал его за это увиливание. — Неужто? Отчего ты тогда слишком часто с ней общаешься? — Общение — это не флирт. Может, я тогда и с Лео флиртую? — Вейганд нервно фыркнул, чувствуя, как начинает клокотать где-то меж ребер. — С ним же я тоже часто общаюсь. Да и вообще… Если парень общается с девушкой это не значит, что он хочет с ней переспать, ясно? Мы просто разговариваем. Коре одиноко, если ты не заметил. И… и мне — тоже. Потому что мой названный отец только и делает, что болтает по телефону с какими-то придурками! Он рывком сбросил его руку с плеча и выпорхнул в коридор, не помня, как добрался к себе. А после плюхнулся лицом в подушку, подмяв под руку Ареса. Это была самая глупая ссора за последние десять лет. Вейганд даже не понял, отчего так разозлился. От намека на его симпатию к Коре? На сердитость Вольфганга? Обычно он мог разобраться в первопричине, но тут зашел в тупик. Это правда было глупо, но все же та лапа, что теперь превратилась в комок в горле, показалась ему знакомой. Очень смутно и очень смазано, но знакомой. Вейганд перевернулся на спину и потер пылающее от стыда лицо. Он вспомнил, когда такое было в последний раз. И захотел вдарить себе за то, что нарушил одно из самых главных вето. Много лет назад он обещал себе не устраивать истерики родителям, потому что в итоге это делало хуже лишь ему. Рее было плевать на его детские изощрения в огромном мире манипуляций, всегда заканчивающиеся либо показательным молчанием, либо подзатыльником от Ганса. Так что вот чем это было — ребячеством. И Кора была ни при чем. Вейганд переметнул стрелки и за секунду накрутил себя до состояния детской истерики. Потому что Вольфганг ему не поверил. Как не верила и Рея многие годы до этого. И глупым здесь было не только его поведение, а еще появившееся без его ведома убеждение в безусловном родительском доверии Вольфганга. Вейганд сел, потер подбородок. Из тупика он вышел, но лучше не стало. И лапа, и комок исчезли, зато появилось стойкое осознание собственной никчемности. Он ведь клятвенно обещал себе, что такого больше не будет — он не станет страдать и истязать себя за чужие пороки. Но в итоге чувствовал себя так же, как и тогда, в больнице. Сравнение было не лучшим. Вольфганг просто пытался отвадить его от бывшей жены брата, а Рея… Скажем, в тот момент память услужливо стерла ей факт существования собственного сына. Вейганд помнил, как сидел до ночи в прохладном фойе с перебинтованными руками и вместе с добросердечным охранником ждал хотя бы такси. И нынешнее его положение явно было лучше. Он неспешно смотал бинты с рук. Полосы на запястьях побагровели от хлынувшей к ним крови. Стоило уже начать носить вещи с длинными рукавами. Вейганд задумчиво нахмурился и провел пальцами по вьющимся под стремительно розовеющей кожей венам. Он помнил все в самых незначительных мелочах, но теперь те переживания казались далекими и чужими. Сегодняшнему Вейганду представлялось немыслимым, что отчаяние от безразличия какой-то там женщины может довести до такого. Рея уж точно не стоила его смерти. Она ничего не стоила. Тихо, но настойчиво постучали. Вейганд вздохнул, перекатился до края кровати и нехотя пошлепал открывать. Он знал, что это Вольфганг, так что даже не взглянул на него, когда дверь захлопнулась. — Давай только покороче, — хмыкнул он, принимаясь скручивать бинты. — Без этих твоих пассажей на полстраницы. Вольфганг тут же осекся. Только приоткрытый рот его захлопнулся. Вейганд снова вздохнул, убрал бинты в шкаф и стал растирать руки, чтобы покалывание быстрее прошло. Разговор заглох и продолжился крайне нескоро. — Извини, — наконец сказал Вольфганг, нервно теребя лацкан домашнего пиджака, пришедшего на смену шлафроку. — Я не должен был на тебя давить. — Ты не давил. Ты просто решил докопаться с ничего. — Это не «ничего», это… — Вольфганг завис, поймав его холодный взгляд. — Я о тебе переживаю, Вейганд. Не мне нужно, чтобы ты умерил пыл насчет Коры. — А кому, Моргане? Если так, можешь передать ей, чтобы она шла на… — Вейганд! Тон у него был такой, будто он сейчас замахнется, но Вольфганг только шагнул ближе и попытался снова взять Вейганда за плечи. Тот отшатнулся и показательно скрестил руки на груди. — Ты, как бы трудно мне ни было это признавать, здесь не на хорошем счету, — не без стыда произнес Вольфганг. — Всем кажется, будто ты тут только ради денег. А Кора — еще одна потенциальная хранительница титула, а значит и хозяйка замка тоже. И твое это «общение» с ней очень подозрительно на фоне общих суждений. — Она была женой младшего сына. И Лео претендует на ваш ссаный титул в самую последнюю очередь. Все эти их подозрения — дерьмо собачье. И мне даже стыдно, что я знаю всю эту аристократическую хрень, потому что мне на нее плевать! Вейганд чуть качнулся вперед, и Вольфганг тут же схватил его за локти. Вырваться не получилось. Так что Вейганд остался сопеть обиженным щенком в его мертвой хватке. — Она была женой любимого сына, Вейганд. И это сразу ставит ее выше меня или Фредерика в списке. Если что-то случится с остальными, она будет наследницей, понимаешь? А со склонностью Рейчел к необдуманным поступкам и болезнью Рональда это даже не гипотетическое предположение. Вейганд был так взвинчен, что почти пропустил мимо ушей важные детали. Да и вид Вольфганга концентрации не подбавлял. Весь взъерошенный, с перекошенным пиджаком и воспаленными глазами, он походил на обиженного щенка не меньше Вейганда. Да и вообще выглядел копией его в ту минуту. — А что случится с тобой? — Вейганд противно осклабился. — Как великая интриганка с двухлетним ребенком на руках обойдет тебя, взрослого мужлана? Если ей это вообще нужно. Потому что — извини, конечно, — сейчас ей откровенно и с высокой колокольни плевать на эту вашу сраную гонку. — Я откажусь, если мне выпадет жребий, — сухо проговорил Вольфганг, и хватка его чуть ослабла, а взгляд сделался до ужаса печальным. — Я… пообещал отцу в свое время. Это долгая история. И далеко не важная. Я просто хочу, чтобы ты был осторожнее. — Я не буду. — Вейганд, почувствовав слабину, дернулся, вырвался и отпрыгнул подальше. — Не собираюсь прогибаться под ваши тупые правила. Давай я еще в комнате у себя закроюсь, чтобы не дай бог не заговорить с наследной крысой? Срать я хотел на это наследство. Вот так Моргане и передай. — Вейганд… — Я никогда об этом не думал, чтоб ты знал! И мне обидно, что ты считаешь обратное. — Я не… — Единственное, что у меня в планах, Вольфганг, это как бы решиться в глаза Рее посмотреть после того, как ты наиграешься в отца. Конечно! Я так охочусь за наследством, что я с первого дня готовлюсь валить обратно в свою Германию с тремя центами в кармане. Потому что я знаю, что этим все и закончится. Что бы ты там ни говорил! Вейганд всплеснул руками и принялся наворачивать круги по комнате, как беспокойный зверь в клетке. Вольфганг стоял недвижимо, и только красные глаза его, в точности похожие на те, что взирали на эту неприглядную сцену с холста, напоминали, что он не статуя. — Может, кому-то и повезло с родителями, но не в этой «семье» уже точно, — продолжил Вейганд, и клокочущее в висках сердце все ближе толкало его к пропасти. — Всем здесь плевать на своих детей. Одна лепит из дочери подобие себя, даже не замечая, что ломает. Второй без презрения в сторону сына и поглядеть не может, а ты… Где ты был, когда я захлебывался кровью в ванной?! Где ты был, когда я думал, что лучше умереть, чем изо дня в день убеждаться в том, что даже собственной матери не нужен? Нянчился с дочерями? Трахался со своей новой женой? Прекрасно! Он болезненно оскалился, ожесточенно зарылся пальцами в волосы и впился в кожу. Лицо характерно подрагивало, как всегда в приступы ярости, по обыкновению заканчивающиеся молчаливыми избиениями подушки. Теперь же Вейганд впервые ощутил эти остроты злорадства, перечный привкус надрыва и терпкость сожаления о собственных словах. Он знал, что должен был заткнуться, сдать назад и снова лыбиться здесь всем, чтобы выполнить хоть часть задуманного, но то расплескивающееся с каждым новым звуком мазохистское удовольствие захватило его целиком. Вольфганг по-прежнему не двигался и все больше напоминал Люцифера с картины. Не хватало только карикатурной слезы вдоль переносицы. Он выглядел оскорбленным, подавленным, зашуганным. Разочарованным. Но не злым. В нем не было и капли ярости, которой пышал сейчас Вейганд. — Что? Я больше не похож на тот выдуманный тобой образ пай-мальчика, бедного брошенного сыночка, при первой возможности бросающегося в ноги богатого папочки? — Он тихо и коротко, но оттого еще более пугающе рассмеялся и шагнул ближе. — Ты привез домой греческий огонь, Вольфганг. Выкинь меня на улицу прямо сейчас, чтобы не пожалеть потом. Вольфганг молчал, и только цепкий взгляд его впивался раскрасневшемуся Вейганду в лицо. Тот пытался отдышаться. Сердце колотилось так же гулко, как при встрече с Бирмингемом, а ноги и руки тряслись как тогда, в бойлерной. Все это было зря. Болтающийся в кармане ключ стоило выкинуть в Темзу. Бутон, что сох в коробке, отправится в мусорку. На те деньги, что он перевел себе на карту, можно доехать домой. — Я соберу вещи, — сказал Вейганд после продолжительного молчания. Если Вольфганг не возразил, значит нечем. — У меня есть немного денег на билет, так что можешь продолжить… не знаю, читать Макиавелли. Он усмехнулся, махнул рукой и пошел к шкафу. Щеки снова стали багроветь от стыда. Это выглядело дешевой манипуляцией, но Вейганд в действительности бы уехал, наплевав на все, что произошло с ним за эти две недели. Это тоже станет далеким и чужим, как больница. Но от нее в напоминание остались шрамы, а от замка… Набор юного художника и неумелые наброски Франциска в папке. Не то, от чего невозможно избавиться. — Не думаю, что Рея пустит тебя назад, — сказал Вольфганг, когда Вейганд принялся складывать футболки. Голос его оказался бесцветным и сухим как наждачка. Вейганд замер лишь на мгновение. А после понимающе кивнул. Она наверняка закатила вечеринку, когда он уехал, и за это время уже успела его окончательно похоронить. Так что та земля была выжжена и утрамбована солью. — Ладно. — Вейганд пожал плечами. — Парочка ночей на вокзале еще никого не убила. — Это глупо, Вейганд. — Как и твои отцовские амбиции, Вольфганг. Они было схлестнулись взглядами, но Вольфганг тут же отступил. Вейганд же даже насладиться победой не мог. Внутри все сжималось от осознания собственной дурости, а в горле бился тот самый знакомый ком. Это было почти комично — как он второй раз наступил на одни и те же грабли. И разница между ударами по лбу была едва ли в пять минут. Но еще более стыдно, чем продолжать этот спектакль, было отступить. Вейганду хотелось, чтобы Вольфганг что-нибудь сказал. Даже… не «что-нибудь», а нечто конкретное: что принимает его и таким, злобным и взъерошенным, что будет любить его, даже если тот зашуганный оборванец, выпускающий обломанные коготки только в самые патовые моменты, никогда не появится вновь. Вейганду хотелось убедиться, что та безусловная родительская любовь, которой он не испытывал ни в одно из мгновений своей жизни, — не выдумка избалованных судьбой придурков. А еще хотелось верить, что он хотя бы немного, но ее достоин. — Я уже объяснил тебе причину, — многозначительно проговорил Вольфганг. Голос его по-прежнему мало походил на человеческий, хотя в выговоре появился странный акцент. — Мне плевать. Она тупая, твоя эта причина. Если бы хотел — ты бы нашел меня. Но тебе легче было нихрена не делать и оправдываться перед самим собой. Полагаю, в самом деле накрывало тебя только после пары-тройки шотов, а в остальное время ты и думать обо мне забывал. Вейганд развел руками. Вольфганг вспыхнул, точно хотел дать ему подзатыльник за этот внезапный приступ фатализма. Вся их беседа грозила вот-вот пойти по второму кругу. Удовольствие чуть притупилось, и теперь Вейганд думал, что в таком случае просто вытурит его за дверь. — Я думал, мы все выяснили на этот счет. — А я думал, что ты хотя бы немного мне веришь. Он вздернул бровь, цепляясь похолодевшими пальцами за рюкзак. Вольфганг забавно выпучил глаза, и гранитная крошка его наконец посыпалась. Теперь все, что он говорил, было приправлено доброй долей ребячьего негодования и сильным английским акцентом. — Что?.. Ты… Это все из-за разговора о Коре? — Да при чем тут она? Я не дурак — хотя иногда к тому очень близок, — Вольфганг. Ты говоришь, что другие думают, будто я тут ради денег. Но и ты тоже так думаешь. Иначе бы не заводил тот разговор. Ты сомневаешься, что я искренен, потому что знаешь, что все твои оправдания нихрена не стоят. Вот я о чем. Теперь-то я достаточно искренен? Нравится тебе настоящий я? Или хочешь обратно того наивного придурка? — Ты… — Он подался вперед, зашипел и протянул руки, словно собирался его задушить. — Ты идиот, Вейганд. Я же о тебе переживаю, дурья твоя голова. Моя семейка — сборище беспринципных подонков, готовых на все ради легких денег или хотя бы крупицы наследства. И твое присутствие — постоянная угроза. А угрозы принято устранять. Ты и понятия не имеешь, сколько поножовщин, отравлений и ударов по голове видели эти стены. У меня до сих пор шрам на шее после стычки с Рейчел. Я привык к этому. Мы к этому привыкли. Но если с тобой что-нибудь случится!.. Боже, идиот. Какой же ты идиот. Обескураженный Вейганд и слова не сказал, когда Вольфганг сгреб его в охапку и прижал так близко, что захрустели ребра. Вокруг снова поднялось невидимое облачко мускусного парфюма, а по спине и груди расползлось до противного приятное тепло. Вейганд немного посопел и осторожно сцепил руки за широкими плечами отца. — Извини, — пробормотал Вейганд, скашивая взгляд на стену. — Мне не стоило этого всего говорить. — Не буду врать, что мне не обидно, — признал Вольфганг и нехотя выпустил его из хватки. — Но ты имел право на все эти слова. Впредь постарайся сразу высказываться, а не доводить до кипения, ладно? Иначе вместо жилья мне придется оплачивать тебе курс у психиатра. — Психолога, — поправил Вейганд. — Нет. — Вольфганг улыбнулся, и практически бордовые глаза его снова стали лучистыми, как и привык Вейганд. — Я не могу знать, в каких условиях ты рос, но понимаю, что проколы Реи в воспитании куда крупнее моих, что теперь весьма… усложняет. Так что буду рад, если ты станешь делиться. Может, я смогу помочь. Он уложил теплые и чуть шершавые ладони ему на пылающие щеки, и Вейганд без раздумий схватился за них руками. Обычно мерзкие прикосновения показались ему не просто нейтральными, а… нужными? Вроде того. Он подумал, что когда-то давно хотел, чтобы так с ним обращалась Рея, а потом, когда этого не случилось, затолкал это желание куда подальше. А еще подумал, что на месте Вольфганга вдарил бы себе меж глаз. — Хорошо. Я не привык, но постараюсь, — пообещал он и едва успел зажмуриться, когда прохладные губы коснулись лба. Этого, пусть оно тоже было несколько приятно, в его года хотелось бы избежать. Вольфганг чуть отстранился, взял его за руку и подбадривающе улыбнулся. Он все еще выглядел ужасно с этими спутавшимися волосами, залегшими под глазами фиолетовыми тенями и блестящим, как у ребенка, взглядом, но теперь это вызывало не смех, а улыбку. Вейганд потупился, все еще стыдясь своего детского порыва. И все же… было так странно, что на это отреагировали так спокойно и тепло, хотя в прочие годы наверняка бы влепили пощечину или чего похуже. Те жалкие ошметки маленького брошенного Вейганда внутри ненадолго слиплись и, кажется, устроили пиршество. — Как насчет начать с этого? — предложил Вольфганг, не глядя укладывая пальцы на шероховатые шрамы. — И желательно не здесь, а у меня. Тут немного… энергетика плохая. Вейганду ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Сейчас, когда этот странный тип, двумя неделями ранее назвавшийся его отцом, разбередил в нем то, что было похоронено глубоко и надолго многие лета назад, хотелось рассказать ему вообще все, чтобы хоть ненадолго продлить то ощущение никогда не виданной им детскости, что сковало ему все конечности. И ровно поэтому через каких-то пять минут Вейганд, поудобней устроившись на тахте у изножья кровати с небольшим бокалом до ужаса невкусного виски, начал: — История долгая, на самом деле… — У нас много времени, — подбодрил Вольфганг. — Серьезно? Вейганд усмехнулся, краем глаза поглядывая на забытый на постели телефон. Вольфганг же только пожал плечами, не глядя дотянулся до него и одной кнопкой отрезал возможные раздражители. Благодарная улыбка появилась сама собой. Стало приятно, что он предпочел его болтовню наверняка до невозможности важной работе. — Мне, в общем, было двенадцать, — продолжил Вейганд, нервно перебирая пальцы. В горле чуть пересохло, когда до него наконец дошло, о чем именно он собрался тут рассказывать. — Лауре тогда было совсем немного лет, так что все внимание уделяли ей, а я просто… Не сказать, чтобы до меня и до этого дело было, но тогда я ощутил это острее всего… Пожалуй, дело было не только в Лауре. Она поневоле стала катализатором того, что зрело в нем все те двенадцать лет. Оно бы выплеснулось и позднее, когда Вейганд вступил бы в пору гормональных перестроек. Типичный для того возраста подростковый бунт столкнулся бы с никак не изменившейся в своем поведении Реей, и открытая истина, быть может, сломала бы его еще сильней. Такова природа, которую Вейганд имел несчастье испытать сегодня же — детям для подтверждения родительской любви нужно выкидывать фортели. И если те не утопают в осуждении и упреках, то дело гладко: бунт стихает, подросток выводит ядреную краску с волос, отказывается от идеи бить партак и продолжает жить обычной жизнью. Если же нет… получается кто-то вроде Вейганда — ходячая ядерная бомба с издевательски хлипкой системой защиты. Но тогда, в двенадцать, он ею не был. Тогда он был просто ребенком, искренне недоумевающим, отчего же родная мать может не заговаривать с ним неделями. Может, он сделал что-то не так? Может, он… — Нет, — оборвал его разглагольствования Вольфганг и крепко сжал подрагивающую от напряжения руку. — С тобой все было в порядке, Вейганд. И я очень надеюсь, что ты это понимаешь. Ты прекрасный ребенок и не заслуживал такого отношения. Вейганд взглянул на него, как на инопланетянина. Он — прекрасный ребенок? Лучше уж поверить, что масонское правительство в самом деле существует. И все же он бы солгал, скажи, что слышать это было неприятно. — Это правда, — сказал Вольфганг, заприметив на его побледневшем лице недоверие. — Сам посмотри: ты великолепно рисуешь, замечательно ладишь с детьми вроде Лауры, самостоятельный, чистоплотный и… Он что-то еще сказал, но Вейганд плохо расслышал. Странная пульсация в его голове ненадолго заглушила всякие звуки. Тот маленький ребенок внутри него ликовал, разом услышав то, в чем нуждался долгие и долгие годы. Это была лишь одна сцена, но Вейганд чувствовал, как все внутри подобралось. Вольфганг, еще несколькими днями ранее занимающий в его личном рейтинге ублюдков не самую последнюю строчку, вдруг исчез оттуда вовсе. — Прости, что я прервал, — проговорил он после, привлекая раскрасневшегося Вейганда за плечи. — Просто подумал, что стоит сказать. Давно хотел, но вот так просто заявиться к тебе в комнату и вывалить информацию о том, чтобы ты замечательный, было бы… странновато. Для меня — нет, разумеется, я сам по себе странный, если ты еще не заметил. Но вы, сэр ледяная глыба, могли и послать меня куда подальше с такими откровениями. — Мог бы, — тихо хохотнул Вейганд, кивая. — Но спасибо. Необычно такое слышать. — Да. — Лицо Вольфганга на секунду почернело, точно от ярости. — Напомни дать Рее подзатыльник, как поедем в Дортмунд на матч. Я обычно женщин не бью — кодекс чести и все такое, — но она заслужила. — Зачем бить, когда можно… Вейганд запнулся и потер покрасневшую щеку. Не стоило об этом заикаться. Ой не стоило… — Помешать слабительное в еду? Вольфганг широко улыбнулся выражению искреннего недоумения на его лице, а после и вовсе рассмеялся, уворачиваясь от несильных тычков. Вейганд был до того поражен, что забыл вести себя подобающе, а не как ребенок. Хотя… может, и к лучшему. — Как ты?.. — Да брось, ваше поколение не самое хитрое, что бы вы там ни думали о себе. Я сам эту шалость раз сорок за жизнь проворачивал. На Рейчел наговариваю, конечно, но тут все не без греха. Не удивлюсь, если по замку еще остались заначки из таблеток — я их так прятал, что сам потом найти не мог. Как белка. Он снова улыбнулся и пригладил Вейганду взъерошенные волосы. Тот успел ухватиться за его ладонь и сжал ее обеими руками, притягивая почти к самой груди, где сердце билось похлеще ездового скакуна на манеже. — Я поищу, — пообещал Вейганд и тихо пискнул от неожиданности, когда Вольфганг снова его обнял. Последний раз он столько кого-то трогал, когда дрался с укравшим его дневник бугаем на школьных задворках. — Поищи. — Вольфганг довольно кивнул и коротко поцеловал его в макушку. — Если найдешь — я поговорю кое с кем на кухне, и один ужин пройдет чуть веселее обычного. Он подмигнул ему, подлил еще виски и предложил продолжить рассказ. Заметно убавившееся беспокойство в Вейганде больше не стягивало глотку. А тот двенадцатилетний мальчишка, так отчаянно хотевший привлечь внимание хоть чем-то, затих и уютно свернулся калачиком у отца под боком. Ему действительно стало легче, пусть сейчас, успокоившись, Вейганд и стал бы это отрицать до потери пульса. Было приятно, что Вольфганг так участвует во всем этом — берет его за руку в нужные моменты, сочувствующе кивает и ругается на чертову Рею на своем непонятном языке так, словно именно его она бросила в больнице после неудачной попытки суицида. А потому к поездке в Ливерпуль Вейганд был готов куда больше, чем в начале дня. Вольфганг сам вел машину, отказавшись от настоятельно предлагаемого Морганой водителя. Так что пути вышло прогуляться по городу, перекусить на разукрашенном всеми цветами радуги фудтраке, обсудить любимые команды и все такое прочее, что видел Вейганд в фильмах про семейные отношения. Впервые в жизни он чувствовал себя рядом с родителем, а не просто сторонним человеком, и осознание этого отзывалось в нем куда более длительными удовольствием и восхищением, чем обычно. Перед самим матчем Вейганд с двадцать минут вертелся возле стендов с мерчем у стадиона. В то мгновение совершенно забылось, что АПЛ он даже не интересуется, а потому желание обвешаться всевозможной атрибутикой взлетело до небес. Хорошо, что Вольфганг сумел отговорить его изображать из себя рождественскую елку, так что на трибуны Вейганд отправился только с шарфом. Он предполагал, что нынешние места будут несколько лучше тех, на которых он варился в прошлый раз, однако не думал, что разница окажется столь огромна. Тогда, в Дортмунде, он стоял (в самом деле ему полагалось сидеть, но какому-то ребенку стало плохо, так что он уступил место) за самыми воротами и как килька в бочке толкался с подвыпившими мужиками криминального вида. Это нисколько не испортило ему впечатления, поскольку в один из голевых моментов Ройс сходу влетел прямо во вражескую сетку, оказавшись на невообразимо малом расстоянии. Если до этого Вейганд и был недоволен, то после просто не переставал лыбиться. Теперь нужные места находились в премиум зоне, расположенной вдоль длинной полосы поля, куда пускали задолго до основного потока, так что Вейганд имел возможность вдоволь насмотреться на непривычно пустые трибуны. Он выглядел, пожалуй, как впервые вышедший на прогулку щенок — суетился и дрожал от нетерпения, все оглядываясь на шагающего рядом поводыря. Тот только улыбался и попеременно махал кому-то с прочих мест. Вейганд предполагал, что это кто-то из коллег или вроде того. Усевшись, он с упоением следил за мельтешением хлынувшей на стадион толпы, издали смотрящейся в точности муравьиной фермой. Ферма эта гудела и топала, и общий гул ее нарастал до тех пор, пока не стало звенеть в ушах. Вейганд в ожидании стал теребить наброшенный на плечи шарф, удачно спасающий от обеденной английской прохлады. Вольфганг рядом обошелся кожаной курткой, делающей его сразу на десять лет моложе. Если бы не седина в висках, Вейганд сам бы принял его за брата. — А кто те люди? — все же спросил Вейганд, незаметно указывая на его знакомцев в сторонке. — Наши немецкие партнеры из «Фольксвута». Может, ты даже слышал о них. У нас с ними запланирована парочка дел на конец лета здесь, в Англии, вот они и прощупывают почву. Вейганд с умным видом покачал головой, боясь уточнить, кого именно имеет в виду Вольфганг под «нас». Сперва подумалось, что это про компанию в целом, но взгляд его говорил об обратном. Вейганду снова стало несколько стыдно за ту сцену утром, хоть Вольфганг, как только они вышли из комнаты, больше о ней и словом не упоминал. — Знаешь, — заговорил он, выдержав паузу, и потрепал Вейганда по предплечью, — я тут раньше бывал со своим отцом. Именно он в первый раз повел меня на футбол. Жаль, что я не успел сделать так же. — Припозднился-то всего-ничего, — хмыкнул Вейганд и быстро напустил на себя веселый вид, чтобы это не звучало издевкой. — Зато сейчас начинается летний сезон, и ты можешь хоть каждый день меня на матчи таскать. Желательно, конечно, на «Бундеслигу». Он хитро улыбнулся и стал разглядывать две ровные полосы выходящих на поле футболистов. Ослепительно ярко зажглось табло. Где-то над головой и далеко загромыхал мужской голос. Шум на трибунах достиг своего максимума и даже не думал сбавлять обороты. Вейганд улыбнулся еще раз. — Я же обещал — в ближайшее время обязательно съездим на матч «Боруссии». Можем ненадолго задержаться в Германии и сходить на другие. Заодно выберешь наконец университет. Вейганд едва открыл рот, чтобы как-то парировать это заявление, как уши свернулись в трубочку от оглушительного свистка. Толпа взревела, и двадцать человек практически одновременно ринулись с места. Тут же забылось и об университете, и о собственном предположении о том, что Вольфганг решил безопасности ради как можно скорее выдворить его из замка. Все сознание Вейганда захватили люди, чьих имен он даже не потрудился узнать. Лишь тот самый громогласный голос иногда подсказывал, кто именно сейчас ведет мяч, а на экранах мелькали разномастные номера. К завершению первого тайма Вейганд сопоставил как минимум половину из обеих команд и искренне надеялся, что до конца справится с остальной частью. Может, он несколько лгал себе, когда говорил, что ничего в мире не способно захватить его надолго. Потому что даже сейчас, когда на поле неистовствовали совершенно незнакомые ему команды, азарт, мандраж и характерное уханье в животе не прекращались долгие и долгие минуты, как было то в Дортмунде. Вейганд, как Антей от земли, мог черпать несвойственные себе силы только от вспаханного бутсами газона и рева толпы. Может, именно это в тот день и дало ему храбрости на то, что планировалось украдкой и очень давно. Они приехали к вечеру, пропустив сборище упырей за ужином, и Вольфганг, снова обняв его так крепко, что защемило лопатки, ушел отвечать на все пропущенные звонки. Вейганд же остался в гостиной один на один с перекладывающим кубики Лео. Последние дни он, точно почувствовав, что его конспирацию (мастерскую, стоит признать) рассекретили, перестал прятаться по углам и с охотой ластился к Вейганду при любом удобном случае. Тот вовсе не возражал. Ему нравилось возиться с детьми, да и им с ним было весело. К тому же… он бы ни за что не признался об этом вслух, но присутствие Лео совсем чуть-чуть, но заглушало ту пустоту, что образовывалась внутри вдали от Юргена. Так что и сегодня Вейганд, подхватив с полки оставленные с прошлого раза карточки, уселся с примостившимся на коленях Лео на пол. Не то чтобы в его обязанности входило его обучение, но раз уж Вейганд заделался семейным учителем, то без проблем помогал Коре избежать долгих и весьма муторных занятий на развитие внимания. К тому же в свое время он прочитал так много литературы по воспитанию, что хотел применить знания хоть где-то. Лео, устроившись поудобней, совершенно перестал обращать внимания на кубики и принялся тыкать в цветастые картинки с таким видом, будто именно пальцами собирался отыскивать в них отличия. Вейганд тихо рассмеялся и показательно «застегнул» себе рот, зарекшись подсказывать. Лео обижено пнул его по ноге, но продолжил. Удивительно мало времени потребовалось ему, чтобы привыкнуть к Вейганду. Остальных, как мог он видеть, Лео сторонился всеми правдами и неправдами и даже порою начинал реветь, если к нему прикасались без разрешения. Единственным, кто мог хоть как-то к нему подойти, был Ховард. Как говорила Кора, в первые годы именно он, а не Анхела, что было бы куда правильней, помогал ей в беспрерывном круговороте детских прихотей и нужд, и Лео, видно, это хорошо помнил. Свою же особенность Вейганд объяснить не мог. Ничего такого выдающегося он не делал, так что скорее всего Лео просто нравился его вид — в таком возрасте дети падки на яркие краски, а из-за волос Вейганд напоминал ему Ариэль из русалочки. И пусть Вейганд неустанно ворчал, что по сварливости своей схож скорее с крабом Себастьяном, за ним прицепилось именно это прозвище. Ну, имя «Ариэль» Лео еще плохо выговаривал, так что по большей части он был «А-э». — Что тут? — спросил он в очередной раз, демонстрируя новую пару карточек. Лео ненадолго завис и сделался похожим на фарфоровую куклу. — Die Tür! — радостно выдал он после, тыча пальцем в двери пряничных домиков — одну скругленную, вторую с треугольником на десюдепорте. — Ничего себе! — послышалось со стороны двери. Вейганд поджал губы. — Ты ребенку случайно «Мою борьбу» перед сном не зачитываешь? — Только «Третий путь», — фыркнул он и, одобрительно кивнув Лео, потянулся за новыми карточками. Привалившийся к дверному косяку Фредерик расплылся в пьяной улыбке. — Вам что-то конкретное нужно? Если да, тут коньяка не водится. — Ты разбиваешь мне сердце, парень! Я ведь всегда был с тобой так добр… Он театрально приложил руку к груди и, пошатываясь, дошел до кресел. Вейганд тяжело вздохнул. Ему очень хотелось ткнуть его носом в тот подслушанный разговор с Рейчел, но холод ключа в кармане заставил захлопнуть рот. Он сделал слишком многое, чтобы подставляться так глупо. — Извините, — нехотя буркнул Вейганд. — Но я немного занят. — Конечно, конечно! — Фредерик замахал руками и едва не вывалился из кресла. — Дети — это святое, всегда в приоритете. Я просто шел мимо, в сад, и дай, думаю, погляжу, кто это тут возится с племяшом. И вот тебе новость — другой племяш! Смотритесь замечательно, чтоб ты знал. Роберт обзавидовался бы. — Как хорошо тогда, что он не здесь. Фредерик чуть не свернул шею, стараясь разглядеть замершую в проходе недовольную Кору. Та осклабилась в ответ и зашагала ближе, точно пыталась переманить его внимание на себя. Вышло неплохо. Правда, внимание Вейганда теперь тоже было только на ней. — Это неуважение к усопшим, милая, — ахнул Фредерик, баюкая меж пальцев уже знакомую фишку. — Какая жалость. — Кора артистично вздохнула. — Иди уже, Фред. В саду все накрыли. — Ладно, раз вам так хочется остаться в узком семейном кругу. Миледи, милорд и еще один милорд. — Фредерик валко поднялся, каждому отвесил неуклюжий поклон и горестно всхлипнул. — Придется немощному бедному старику побыть в одиночестве. — Текила с водкой скрасят твое это одиночество. Иди. Кора махнула рукой, и Фредерик, разразившись невнятной тирадой до глубины души обиженного человека, заковылял к дверям. Спрятавшийся за лацканами домашнего хаори Лео осторожно высунул нос, будто старался унюхать оставшихся чужаков, а потом выглянул и сам. — Мне стоило учить его по-английски, — виновато пожал плечами Вейганд и принялся убирать карточки обратно в коробку. Кора покачала головой. — Нет, все в порядке. Фред все равно бы нашел, за что уцепиться. Она улыбнулась сыну и присела рядом, аккуратно пригладив к ногам похожую на теннисную юбку. Вейганд поглядел в ее сторону мельком, чтобы не смущать, и помог Лео устоять на ногах. Он тут же принялся лепетать что-то про карточки, и среди его малопонятных английских слов снова засквозили немецкие вкрапления. Вейганд смущенно потупился. Вообще, он старался говорить с ним на его языке, однако не всегда находил нужных аналогов своему. Да и, честно сказать, порою просто забывался. Он так привык, что практически все здесь оказывают ему эту огромную услугу — не заставляют ломать мозг в поисках правил говорения, — что незаметно даже для себя перескакивал на немецкий. Единственным, что хоть как-то нагружало его, было общение с Прией, со временем его не очень частых визитов на цокольный этаж превратившееся в уроки английского. Оказалось, что у Прии талант к преподавательству. К тому же, обучая его, материал она закрепляла быстрее всего. Еще, правда, были недолгие стычки за редкими совместными ужинами с Грипгорами, но на них Вейганд предпочитал строить из себя дурака и молчал до талого. — Мы поедем на праздник? — спросил Лео, закончив с красочным описанием своих успехов в карточках. Ну, то есть, и описания, и вопрос напоминали скорее набор звуков, но Вейганд к тому времени уже научился включать мысленные переводчик с детского. — А что за праздник? — спросил он у Коры. Та тяжело вздохнула, давая понять, что лучше бы уж он молчал. — В парке! С огоньками. Лео заулыбался практически беззубым ртом, и глаза его восхищенно заблестели. Вейганд улыбнулся в ответ, хотя не очень-то понимал, о каком парке идет речь. — Он о ярмарке в Джубили Парк, — наконец пояснила Кора. — Как по телевизору увидел, так и упрашивает туда съездить. — Тут есть телевизор? Вейганд аж глаза выпучил. Не отсутствуй телевизор и в доме Реи, он бы с ума сошел от такой пропажи. А так почти и не вспоминал, что такие вообще водятся. — В некоторых комнатах. Неважно. В общем… — Кора взяла усевшегося к ней на колени Лео за руки. — Давай лучше дома побудем, ладно? В парке много-много людей, милый, тебе будет некомфортно. — Ну пожалуйста… Лео состроил самое щенячье на свете выражение лица, и Вейганд почувствовал, как все внутренности начинают сворачиваться. Кора, судя по взгляду, чувствовала это же в пятикратном увеличении. — А почему ты не хочешь-то? Нет, я понимаю насчет… — Вейганд многозначительно притих. — Но Лео и так не ходит в детский сад, а здесь… Ну, знаешь, не то чтобы хорошее место для социализации. Он, наверное, и других детей-то никогда вживую не видел. Кора не нашла, чем возразить. Вейганд не мог знать наверняка, но думал, что ребенка в действительности никуда не вывозили. Все необходимое и так было тут, в замке, так зачем отрываться от гнезда? Маленький граф Монте-Кристо наверняка и не осознавал, сколь огромен мир по ту сторону ворот. — Не знаю, — наконец сказала Кора и погладила сына по голове. — Я тоже давно не… не была там. Надсмотрщикам не очень нравится, когда их заключенные уходят. В последний момент она переключилась на немецкий, и Вейганд не сразу осознал, что это сделано для того, чтобы Лео не понял. Он замолчал и нервно стал теребить рукав хаори, точно старался прикрыть так и не замотанные руки. Хорошо, что свет падал так, что шрамы казались обыкновенной тенью. В самом деле Вейганд, разумеется, переживал далеко не из-за них. И, может, он бы так и остался измываться над одеждой, если бы не та колоссальная энергия, подчерпнутая им с футбольного матча. Один только факт его существования затмил бы любые другие ситуации дня, так что Вейганд поглубже вдохнул и выдал: — А давайте я с вами съезжу. Не то чтобы я хорошо ориентируюсь на местности, но втроем теряться всяко веселей, чем в паре. Притихший Лео заметно оживился, и взгляд его снова сделался полным надежды. Кора недолго пожевала в задумчивости губу и нехотя, но кивнула. А после, чтобы слишком уж обрадовавший Вейганд не думал лишнего, напустила на себя недовольный вид, словно бы он собирался тащить ее в парк силой. — Поедем в четверг, — сказала Кора, снова доставая карточки. — В пятницу наверняка будет полно людей. Туристов в Лондоне не поубавилось, зато отдыхающих местных поменьше будет. — Но четверг… — заикнулся Вейганд, но тут же смолк, столкнувшись с ее взглядом. — Ладно, в четверг. Насчет этого дня было сразу две проблемы. Во-первых, он завтра. Во-вторых, не самая приятная дата календаря для Вейганда. Хотя больше, чем он сам, этот день не любила Рея. И что-то подсказывало, что даже СМС от нее на этот счет ждать не стоит. Вейганд качнул головой и пододвинулся ближе к Коре. Теперь она не очень возражала, увлеченная игрой с сыном. В самом деле, пожалуй, все ее былое недовольство строилось исключительно на собственных опасениях перед поездкой. Когда в саду Вейганд приглашал ее в паб, она знала, что в любом случае никуда не поедет, так что могла строить из себя ледяную королеву, но теперь… Она правда побаивалась. И Вейганд, как бы не отгонял от себя мысль об этом, все думал о ее последнем визите во внешний мир. И что-то подсказывало, что был он отнюдь не приятным. К тому же он не мог избавиться от раздумий об их отношениях. Не в смысле… Ну, Вейганда интересовало, друзья они или просто знакомцы, временами подменяющие друг друга в воспитании ребенка. Хотя, если Кора допускала его до Лео… Пожалуй, в этой градации Вейганд был ближе к первому. И все же Кора порою бывала излишне холодна, точно разом переключалась на ту версию себя, что встретила Вейганда первый раз в саду. Сначала он не понимал, отчего заслужил такое — ни разу он не был с ней груб, ни разу не пытался поддеть и даже вопросы о муже-алкоголике держал при себе. А потом вдруг дошло. Опыт Коры в общении за последние годы здесь, в замке, стерся под ноль, и в плане этой пресловутой «дружбы» она сделалась похожей на него самого. А Вейганд прекрасно знал истинную причину, по которой терпеть не мог с кем-то сближаться. Правда, эта причина вовсе не спасла его от более-менее теплых чувств к тем же Эмили и Франциску. Так же, как и Кору, вероятно, причина эта не спасла от него. — Иди спать, — проговорила она, когда Вейганд периодически стал ронять голову ей на плечо. Лео к тому времени тоже дремал, так что по большей части занимались они разглядыванием потрескивающих дров в камине. — Помочь отнести Лео? — Он не такой тяжелый, а я не такая уж и слабая. — Кора улыбнулся и без возражений взяла его за руку, поднимаясь. — А у тебя еще много дел. — Правда? — Да. Думаю, да. Суббота ведь совсем скоро. Она еще раз ему улыбнулась, снова сделавшись той лисой из сада. Вейганд чуть нахмурился. Кора будто бы знала, что ему предстояло за каких-то два жалких дня выстроить план, первым препятствием в котором была намертво закрытая кабинетная дверь. Но это было глупо. Этого знать никто не мог.