Vae victis

Моргану Вейганд нашел в гостиной. Она, чопорно сложив руки у живота, сидела в окружении таких же великовозрастных женщин и о чем-то беседовала с таким видом, будто разговор велся о свержении королевской семьи. Вейганд тихо усмехнулся. Не похоже было, что она собирается наведаться в кабинет сейчас или хотя бы часом позднее — люди ее возраста склонны к бесконечно долгим беседам, если дело не касается привезенного нерадивым сынком бастарда. Вейганд пошел дальше. В руках его уже беспрестанно вертелся телефон, готовый вот-вот отослать нужное сообщение, а в ногах снова зарождалась уже знакомая дрожь. Вейганд убеждал себя, что теперь эксцессов вроде Фредерика не будет, но помогало это мало. У дверей галереи по-прежнему сидела компания толстяков — их поубавилось, и теперь трое оставшихся выглядели охраняющим ворота подземного мира Цербером. Вейганд сунул свободную руку в карман и крепко сжал самодельные отмычки. Он напомнил себе, что ему не впервой сталкиваться с этой псиной. У этих троих тоже должна была быть своя галета. — Тебя не предупредили, что это не гольф-вечеринка? — послышалось позади, и у Вейганда пот по спине заструился. Фредерик развалился в крупном кресле и что-то беспрерывно вертел в руках. Вейганд присмотрелся. Не фишка, а круглая плоская баночка, похожая на крем от «Нивея». Вейганд вспомнил, что однажды уже такую видел — один из одноклассников толкал в таких марки ЛСД. Вот, выходит, что лежало в блоках стикеров. Фредерик дважды перестраховался. Не удивительно для наркомана, впрочем. Если он уже достиг стадии депрессии, то и нездоровой подозрительности в нем отыщется сполна. Иначе не стал бы прятать ключ от и без того потайного ящика в шкатулку, до которой горничные и при лучшем раскладе бы не добрались. — Да уж как-то не подумали, — выдал Вейганд, и угол бумаг больно впился ему в копчик. — Они никогда не думают. — Фредерик отмахнулся. — А ты чего такой хмурый вообще? Фройляйн из сада спровадила? — Простите? — Не делай вид, что не понимаешь. Но наседать не буду, так уж и быть. Ты и так не в духе, как вижу. Ты вот лучше скажи… папочка хоть удосужился тебя представить гостям? Или ты так, «друг семьи»? Вейганд почувствовал, как напряглись мускулы на лице. Он не хотел никак выдавать вдруг объявившееся в нем раздражение, но тело решило иначе. Фредерик расплылся в широкой улыбке, и глаза его вспыхнули нездоровым огнем. Он выглядел донельзя довольным, и желание ткнуть его носом в пустой потайной ящик на секунду кольнуло пальцы. — Не обижайся на него. — Фредерик вскочил, отцовским жестом привлек Вейганд за плечи и отвел в уголок. Попытки вырваться ни к чему не привели — хватка у него для запойного алкоголика оказалась что надо. — Меня тоже так представляют. Воспринимай это как карт-бланш. Можешь напиваться, дебоширить, клеить кого попало — если твоя Кора не против, конечно — и драться с какими-нибудь лордами из палаты. Всем плевать, ведь ты просто гость. А если кто доконает — скажи, что ты под моей защитой. Он еще крепче сжал ему плечи, и у Вейганда закралось глупое подозрение, что он пытается нащупать бумаги за ремнем. Вряд ли. Фредерик был настолько слеп, что не заметил его под столом, так что и неестественно ровное начало спины осталось для него незамеченным. — С чего такой порыв доброты? — проскрежетал Вейганд, все поглядывая в сторону толстяков. Одним уже сделалось меньше, а толпа в столовой заметно поредела, соблазнившись начавшимися в зале танцами. Это был самый подходящий момент. — Ну-ну, парень, я, может, в тебе родственную душу увидел. — Фредерик оскорбленно запричитал и сунул руку в карман. — Так что вот, держи. Хоть взбодришься. Папке только не говори, а то он меня на месте пристрелит. И в этот раз вряд ли промахнется. В настоятельно разжатую ладонь ему легла та самая банка «Нивея». Вейганда передернуло. При наличии всего незаконного дерьма в его жизни, связываться с наркотиками хотелось в последнюю очередь. Даже так, косвенно. Там, на районе, за такое и побить могли; таскать оружие от одной банды до другой за сто евро не возбранялось, а во продажа травки по переулкам могла аукнуться сотрясением или сломанной рукой. Очень избирательный криминал, стоит сказать. Но что ожидать от заигравшихся в благородство придурков? — В этот раз? — переспросил Вейганд и взял банку кончиками пальцев, точно боялся обжечься. — Т-с. Маленькая семейная тайна. Забери ее с собой в Германию и никому не выдавай. Фредерик пальцем коротко коснулся его рта, и Вейганд скривился. Он уже порядком устал с ним болтать, а от запаха алкоголя, въевшегося в каждую нитку мятого костюма, начала болеть голова. — Слушайте, я не могу взять это. — Брось, зайка, если не переборщишь, то ничего не случится. А картинка будет что надо. Фредерик склонился к нему так близко, словно вот-вот собирался поцеловать. Вейганд весь сжался, и лицо его сгустилось в одной точке. Пронесло. Фредерик только пьяно рассмеялся, подмигнул ему и ушел раньше, чем Вейганд успел вернуть марки. Пришлось срочно прятать те в карман от подошедшего с закусками лакея. Еда на подносе выглядела замечательно, но Вейганда начало тошнить при одной только мысли, что та окажется во рту. Он снова начинал нервничать, и теперь возможность сунуть на язык наркотики казалась не такой уж и дикой. Ему некогда и некуда было девать банку. Надо было идти дальше, пока его не схватил кто-то еще. Вейганд остановился у самого прохода из сада в столовую, притулившись к беседующей о политике компании, снова достал телефон и дрожащими пальцами отправил давно набранное СМС Прие. Первое время ничего не происходило. Все продолжали веселиться, играла музыка, слышались обрывки разговоров, кто-то танцевал. Вейганд каменной статуей замер с для вида взятой выпивкой и все глядел в одну точку, точно ждал, что именно там образуется Прия с рубильником. Может, он обсчитался? Ховард спустился на цокольный этаж куда раньше, и Прия просто не успела добраться до щитовой? Или она передумала ему помогать? Невозможность проверить билась внутри оголенными проводами. Вейганд почувствовал, как былая уверенность в собственной исключительности, что возникла в нем с самого первого дня в замке, начинает просачиваться сквозь пальцы. Кем он был, чтобы проворачивать подобные схемы? Что он вообще о себе… В глазах резко потемнело. Вейганд так опешил, что сначала подумал, будто грохнулся в обморок, но вот вокруг все загудело, зашевелилось, и ноги сами понесли его в нужную сторону. Толстяки в уголке резко подскочили и как охотничьи псы пошагали за прочим стадом в вестибюль. Кажется, первым делом свет погас именно там, иначе такое сборище в одном конкретном месте объяснить было невозможно. Но вряд ли бы Вейганд хотя бы попытался. Сейчас он вовсю был занять неподдающейся ручкой. Со встречи с Лео он помнил, что дверь в галерею открывается только титаническими усилиями, а потому за те несколько бесконечных секунд промедления вспотел троекратно. Он так ужался от нервов, что хватило и щели, чтобы протиснуться. И стоило двери за его спиной скрипнуть в последний раз, как тусклая лампочка-ночник в галерее мигнула, и со стен на запыхавшегося Вейганда уставились десятки пар глаз. Он ткнул средний палец Кроносу на портрете, на всякий случай перекрестился при виде репродукции какой-то иконы и сунулся в карман, где рядом с банкой полной марок болтались отмычки. За плотно закрытыми дверьми возобновилась музыка. Все потекло своим чередом. Вейганд заглянул за плотную штору на гардине, чтобы убедиться, что в саду тоже все вернулось в норму, и сел на корточки рядом с дверью в кабинет. Руки ожидаемо тряслись и снова стали потеть. Не лучший вариант, когда нужна ювелирная точность и хирургическая твердость. Вейганд выпустил отмычку, плотно сжал кулаки и пару раз всадил себе по напряженным ногам, чтобы соображалось лучше. А после, вытерев мокрые ладони, опять вернулся к замку. Из головы у него вылетело все, что успело влететь за вчерашний экскурс по темной части интернета. Мысли ныряли глубоко в почерневшее от волнения болото его сознания и как киты выплевывали безделушки вроде названий механизмов вместо порядка действий. Вейганд пытался собраться, сконцентрироваться, но духота в галерее тому мало способствовала. Его постепенно начинало мутить от спертого воздуха, наполненного запахами старой краски и иссохшего дерева, и банка в кармане жглась, как жегся когда-то ключ. Маленькая доза помогла бы взбодриться, и до прихода Вейганд бы успел отыскать нужное место и подсунуть туда бумаги. Наверное. Он не знал, как это работает, потому что за жизнь свою так и не попробовал даже банальной травки. К сожалению или к счастью — пока не решил. По лбу заструился противный пот. Ощущение было такое, будто стоишь над кипящей кастрюлей, и пар все бьет в лицо, даже не думая утихать. Вейганд стер его предплечьем, как никогда жалея, что не намотал бинты. Хоть что-то похожее на салфетки ему бы сейчас очень пригодилось. Наконец в замке что-то хрустнуло. Вейганд почувствовал, как из-под скрепки вниз уходит один из столбиков и уже хотел двинуться дальше, как голоса, все это время бывшие чем-то вроде раздражающего белого шума на фоне, раздались совсем близко к двери. Он вздрогнул, и столбик, лишившись давления, вернулся в исходное положение. — Сука! — шепотом завопил Вейганд, и голос его сделался похожим на комариный писк. К тому времени он так тяжело дышал от удушливого марева, что трахея словно прилипла к позвоночнику. Жутко хотелось пить. В нос бил малоприятный запах сладковатого пота, перемешавшегося с терпким парфюмом. Вейганд чувствовал, как сердце колотится у него в глотке, но ощущение это мало походило на то, с которым он выползал из комнаты Фредерика. Тогда это были паника, волнение и страх, а сейчас… усталость и головная боль, как после долгого горячего душа. Вейганд не знал, сколько времени тут уже провел, но искренне сочувствовал Лео и полностью понимал страх Коры в тот день. Он, здоровый лоб, уже был готов лезть на стенку, а ребенок с заболеванием и подавно бы сошел с ума в этой духоте. И, кажется, Рональд об этом прекрасно знал. Об этом подумалось так, мимоходом, во время небольшого перерыва между тщетными попытками, но Вейганд почувствовал, как от одной только картинки того дня внутри поднимается спасительная злость. Он рывком поднялся, вытер испарину, поглубже вздохнул и сунул руку к окну. Без хотя бы капли свежего воздухе не справиться. А Вейганд должен был. Хотя бы ради того, чтобы после Фредерика добраться до Рональда. Уже не столько из-за себя, сколько из-за Лео. Новый вдох оказался как глоток свежей воды посреди пустыни. Вейганд едва одернул себя, чтобы не высунуться в окно полностью, и снова взял в руки отмычки. Задерживаться нельзя. Снова раздался хруст. Вейганд уже успел расплыться в победном оскале, как понял, что ни одна из трубочек так и не ушла вниз. Он бы почувствовал. И от мысли об этом каждый мускул на лице сделался каменным. А если… Вейганд рывком выдернул из скважины отмычку. Нет, все в порядке. Хотя он все равно идиот — стоило сделать запасную, чтобы не доводить себя до инфаркта при каждом постороннем звуке. Хруст повторился. Теперь отчетливее, и на руках волосы встали от крывшейся в этом звуке опасности. Вейганд так резво повернул шею, что сухожилие пронзило острой болью, и буквально прыгнул вверх, когда дверь в галерею начала медленно, но открываться. Время замедлилось, как будто на монтаже кто-то стал играться с ползунками. Вейганд кинул беглый взгляд на полутьму галереи впереди и тут же бросился назад, к единственному спасительному месту. Крупная гардина на окне радостно приняла его в свои объятия и по-матерински укрыла в тяжелой драпировке штор. Вейганд быстро сунул руку за пазуху, выдернул предательски хрустящие документы и в последний момент частично запрыгнул на подоконник, чтобы ногами не торчать из-под ткани. Что-то звучно звякнуло, и дверь наконец отворилась. Ховард чуть запыхался от приложенных усилий и с тихой руганью на испанском двинулся к дверям в кабинет. Из крохотной щели между шторами Вейганд видел его суровое лицо, темнеющее в контровом свете из столовой, и поблескивающий в руках ключ. Внутри остро засаднило. Моргане что-то понадобилось в кабинете. Как вовремя, черт. Так и знал, что нужно было справляться быстрее. Вейганд едва не шлепнул себя по лбу и до крови прикусил щеку, чтобы этой болью отвлечь себя от легких судорог в затекшей спине. Ховард прокрутил ключ в скважине. Вейганд мысленно выдохнул. Хорошо, что ничего не сломал, а то с таким мастерством вскрывания замков он запросто мог напортачить. Дверь, пославшая его немалые усилия к черту, открылась так легко, точно хотела щелкнуть его этим по носу. Ховард снова что-то пробормотал и уже хотел сделать шаг в кабинет, как в притупленном свете столовой возникла тень. Оставалась таковой она лишь секунду, будто старалась что-то разглядеть так, тайно, а после метнулась в галерею. Вейганду снова пришлось кусать щеку. — Ховард! — Кора выглядела жутко взволнованной, а по лицу ее расползлись видные даже в полутьме красные пятна, какие бывают от быстрого бега. — Пожалуйста, мне нужна ваша помощь! Прямо сейчас. Я… Слова застряли у нее в горле, и она приложила ладонь к груди, пытаясь отдышаться. Вейганд едва не ринулся придержать ее за руку. Ховард тут же шагнул из-за двери и нервно уточнил: — Что случилось? Что-то важное? Он аккуратно взял ее под локоть, помогая устоять на ногах, и Кора активно закивала, все прижимая ко рту ладонь. Вейганду показалось, что в уголках глаз ее выступили слезы. Теперь желание выдать себя жгло ему не только пальцы, но и солнечное сплетение. — Л-лео потерялся. Он был в гостиной, когда свет… когда случилось перенапряжение. — Кора снова ненадолго замолкла и с готовностью вцепилась в протянутый Ховардом платок. — Я не могу его найти. Вдруг он… куда-нибудь забрел? А если в лес? А если… — Вряд ли он ушел туда. — Ховард старался говорить твердо, но голос его все равно дребезжал, как старая машина на плохой дороге. — Он наверняка где-то в замке, просто спрятался от толпы. Вы можете… — Помогите мне его найти, — слезливо перебила Кора, и Вейганду показалось, что взгляд ее метнулся к открытой двери кабинета. — У меня сердце остановится, если с ним что-то… — Все хорошо. Идемте. И помните — с ним наверняка все в порядке. Здесь так много дам, что малыш Лео бы ни за что не остался без… Голос его стих в столовой, и Вейганд уже ничего не расслышал. Только Кора задержалась у дверей, и он был готов поклясться, что в последний момент поймал ее взгляд в своей щели между шторами. А после услужливые лакеи снова отрезали его от внешнего мира. Жутко хотелось распластаться по подоконнику и понежиться под потоками свежего воздуха, однако время неустанно наступало на пятки. Вейганд как ошпаренный отскочил от окна и нырнул в открытый кабинет, едва не позабыв бумаги. Окна были чуть приоткрыты, и из сада в кабинет попадало немного желтоватого света, делающего обстановку еще более жуткой. Вейганд будто вступил в логово главного злодея, и сбоку от интерфейса как наяву замигал таймер. Он мотнул головой ринулся к самой крупной тени — дубовому столу с под линейку выставленными принадлежностями и фотографиями в рамках. Второй раз за последний час Вейганд шарился по ящикам. Но хотя бы порядок Моргана соблюдала — все лежало идеально, и даже распакованные карандаши будто приклеили к поверхности. Вейганд бы даже проверил, не будь озадачен поиском бумаг. Ему нужен был ящик с наибольшим их количеством — он предполагал, что именно так подложенные документы будет обнаружить легче всего. Он в который раз дернул ручку. С некрупной фотографии на него уставился Кронос с только что выловленной рыбой в руках, а рядом стоял… Вейганд. Вольфганг, точнее. Просто тот был так похож, что на секунду удалось спутать. Еще молодой, может, даже младше самого Вейганда сейчас, он аккуратно поддерживал улов за хвост и смущенно улыбался, смотря не в объектив, а на отца. Вейганд печально хмыкнул и уже хотел закрыть ящик, как поверх фотографии прокатился лежащий сбоку сверток. Еще так удалось разглядеть вполовину скрытое «Хозяйская с», так что Вейганд тут же, позабыв даже о изначальной миссии, развернул план замка. Ничего необычного. Вот главный вход, вот библиотека и п-образный коридор дальше. Комната Эмили перед поворотом и… пустой квадрат следом. Вейганд присмотрелся. Специфический знак двери был нарисован прямо напротив его комнаты, но он точно помнил, что ничего там не было. Ничего, кроме… Черт, он же с самого начала догадался! Добрых два метра напротив его комнаты занимал гобелен из серии «Новая Индия». Такой огромный, будто им прикрывали тайный проход. Вейганд едва не смял карту от взыгравшего в нем азарта. А после, свернув ее обратно, задвинул ящик. Моргана вряд ли его часто открывала, так что небольшую пропажу и не заметит. Да и если заметит… сама запамятовала, что убрала, верно? В таком-то возрасте немудрено. Вейганд в нетерпении дернул следующую ручку. Тошнота волнения уже подступала к горлу, а воображаемый таймер загорелся красным, так что все движения сделались нервными и отрывистыми. Вейганд споро разгладил замявшиеся документы, последний раз поглядел на декларацию о передаче дома, шумно выдохнул и сунул бумаги в общую стопку под пару верхних листов. В голове ударил победный гонг. А после обух, разбивший плотину самоунижения. Вейганд ведь совершенно не подумал, как будет уходить. Он на трясущихся ногах выскользнул в галерею и замер перед дверью с видом уставившегося на новые ворота осла. Второй раз выключить свет Прию просить нельзя. Просто выйти тоже нельзя. Бежать некуда. Только из окна дул холодный уличный ветер, будто подзывая подойти поближе. Вариант тоже хреновый, но другого у Вейганда не было. Он вскочил на подоконник, так любезно послуживший ему укрытием, дернул ручку еще раз и аккуратно, как сова крутя головой, вылез на балкон перед садом. Ночной мороз тут же впился ему во влажную кожу острыми когтями, и Вейганд срочным образом спикировал к ближайшей вазе. Остатки завтрака и те небольшие закуски, что он успел впихнуть себя перед заварушкой, оказались таким себе удобрением для цветов. Да и сам Вейганд выглядел далеко не как великий мститель. Скорее уж как перебравший с пуншем ботаник на первой своей вечеринке. Хотя это, впрочем, и спасло его минутой позже. Позади хлопнула дверь. Теперь, после пережитого, звуки эти рождали в Вейганде дикий ужас, но в то мгновение подумать об этом не успелось. Тишину опустевшего сада прервал знакомый, но как никогда грубый голос: — Это бред! И ты это знаешь. — Неужели? Вейганд ладонью прижал упавшие на лоб волосы к макушке и ненадолго отвлекся от лицезрения цветочков. Вверху на лестнице стояла поджавшая губы Моргана в компании взвинченного Вольфганга. И в голову не пришло ничего лучше, кроме как махнуть им рукой в знак приветствия. — Погляди, — Моргана указала в его сторону с таким видом, будто он был разворошившим помойное ведро енотом, — разве это не доказательство? — Ты застала его врасплох, это не считается. Вольфганг передернул плечами и в одно мгновение спустился к Вейганду, помогая ему выпрямиться. Смотрелся он наверняка не лучшим образом — зрачки сузились до размеров игольного ушка, кожа позеленела, рубашка вся пропотела, а волосы превратились в один сплошной кошмар. Вольфганг обеспокоенно заглянул ему в лицо, прижал ладонь ко лбу и тут же принялся обмахивать его лежащей в другой руке бумажкой. Вейганд все старался рассмотреть, что там такое написано, но видел лишь обрывок номера и какое-то крупное здание с двумя статуями у кованных ворот. — Все хорошо? Вольфганг смотрел на него столь открыто, что лгать вовсе не хотелось. Вейганд бы прямо там ему выложил все подробности сегодняшнего дня, не смотри на них Моргана. Пришлось натянуть улыбку и пролепетать: — Коньяк из зала был лишним. Ощущения, конечно, острые, но немного в другом ключе. Он выдавил из себя смешок и послушно уткнулся Вольфгангу в плечо. В волосы на затылке зарылись пальцы, и сделалось так тепло и уютно, что он едва не уснул. Моргана многозначительно прочистила горло и наконец сделал первый шаг по ступеням. Вейганду невыносимо захотелось, чтобы она оступилась и сломала себе шею. — Хватит, — проскрежетала она, и Вольфганг сильнее стиснул Вейганда в объятиях. — Я хочу поговорить с ним, так что будь добр, Вольф… Она чуть двинула рукой, и Вольфганг, словно зачарованный, был вынужден уступить. Ладонь его все еще лежала на бицепсе Вейганда, точно он изо всех сил старался ему сказать, что бояться нечего. Опаски это не убавляло, но Вейганд все равно был рад, что он не спасовал, как в первый день за ужином. — Я неясно выразилась? Вольф, «поговорить с кем-то» чаще всего означает «наедине». — Ну уж нет, я за него отвечаю, а значит говори и со мной тоже. — А что, в общем-то, случилось?.. — неуверенно подал голос Вейганд. С каждой новой секундой сцена эта не нравилась ему все больше. — Выверните карманы, молодой человек, — твердо проговорила Моргана, оставив попытки достучаться до сына. — В этом нет необходимости, — настоял Вольфганг. — Я еще раз тебе повторю, что все эти заявление — собачье… — Вольф! Если ты остался, то будь добр хотя бы не мешать. Это не твое дело. Голос Морганы приобрел несвойственную такому почтенному возрасту жестокость. Вейганд неуверенно вцепился в собственные пальцы. Дело теперь, случайным образом начавшееся с него, приобрело знакомый шлейф семейной драмы. — Он мой сын, и я не позволю по первой прихоти его досматривать. Мы не Скотленд-Ярде, чтобы заниматься этой хренью. — Довольно! Он не твой сын. И я не знаю, сколько раз нам об этом нужно говорить, чтобы до тебя наконец дошло. Вольфганг распрямился, становясь похожим на Кроноса с картины, и на лицо его опустилась черная тень. Вейганд хотел бы оскорбиться, но вид этот заставил все внутри подобраться. Он будто встал за персонального рыцаря, готового биться за него до самой смерти. — А не знаю, сколько раз мне нужно напоминать тебе, что по твоей этой системе и у тебя тоже детей нет. — Говор Вольфганга сделался спешным и лязгающим, а на губах заиграла нездоровая усмешка. — Так что хватит. Иди обратно, выпей еще вермута и поговори со своими подружками про то, какие неблагодарные выросли у тебя дети. И, конечно же, твоей вины здесь нет ни капли. Может, хоть так утешишься. — Да что… — предпринял новую попытку Вейганд, но его тут же схватили за плечи. — Ты ведь не принимал наркотики? — Нет! — Все! — Вольфганг отрывисто кивнул и повернулся к Моргане. — Дело закрыто, Ватсон, можете быть свободны. — Его слова — это последнее, чему я стала бы верить, — сухо выдала она. — И тебе, Вольфганг, лучше бы сейчас помолчать. — А то что? Что еще ты мне сделаешь? — Он шагнул вперед, оказываясь к ней почти вплотную. Обратившаяся в мрачный монолит Моргана даже не моргнула. — Что еще заберешь? Что, даже титулом пригрозить не можешь? Ах, да, дорогой папочка забрал и это. Вам бы список вести, кому и как жизнь сломали, чтобы проблем не возникало с угрозами. Семья ублюдков. — Ты тоже в нее входишь. — Быть может! — Он так махнул рукой, что до Вейганда долетел поднятый ею порыв воздуха. — Но я хотя бы осознаю свою ничтожность, а вы ею упиваетесь. Вольфганг замер, и ноздри его расширились в бесшумном вдохе. И уже в следующее мгновение тон приобрел опасную мягкость, какая бывает у урчания дикого зверя перед прыжком: — Не думай, что я простил тебя. Не думай, что хоть кто-то здесь тебя простил. Если тебе вообще есть до этого дело. Он отошел от матери весь бледный, точно восставший мертвец, и потный, как Вейганд в галерее. А после, не найдя так остервенело искомого в безжизненных глазах Морганы, схватил сына за руку и потащил в сторону лестницы. — Идем, Вейганд. Ее расспросы ничего не стоят. Они преодолели уже половину ступеней, когда Вейганд молча дернул его за рукав. Вольфганг в нетерпении остановился и хмуро поглядел ему в лицо. Он наверняка хотел как можно скорее скрыться в теплоте своей комнаты, как в юношестве, и не вспоминать о раздражающих родителях, но уступил, чтобы Вейганд наконец сказал то, что крутилось на языке с самого начала: — У меня нет ничего в карманах. — Он вывернул пустую ткань наружу и будто виновато пожал плечами. — Вам бы стоило его сразу послушать. Моргана поглядела на него лишь мельком. Пустые глаза ее прикрылись, чопорно сложенные на животе руки обвисли, огрубевшее лицо застыло маской, а сама она сделалась еще одной садовой статуей. Если ей и было больно, то никто и никогда об этом бы не узнал. Вейганд не помнил, как довел Вольфганга до его комнаты, но, когда нервный мандраж спал, обнаружил себя сидящим рядом с ним на кровати с бутылкой воды. Руки уже не тряслись, тошнота к горлу не подкатывала, а сердце наконец успокоилось и больше не выбивало чечетку в висках. Вейганд сунул руку в карман. Тот все еще был пуст, хотя в это верилось с трудом. Там, на лестнице, он был точно уверен, что это так, но сейчас чудилось, будто банка вот-вот материализуется у него в брюках, и Вольфганг пошлет его к черту за вранье. Но банки там не было. Она выпала на подоконнике, когда Вейганд прятался от Ховарда. Он вспомнил это много позже, поняв, что после карман ему не оттягивала ее тяжесть. Единственным, что могло выдать его, была запрятанная меж взмокших пальцев отмычка, но Моргана стояла слишком далеко, чтобы ее разглядеть. А сейчас до нее не было дела. — Все хорошо? — тихо спросил Вейганд, укладывая Вольфгангу руку на плечо. Выглядел он ужасно — в точности как сам Вейганд часом ранее, когда взмок и побледнел настолько, что издали был похож на мраморное изваяние под дождем. Сначала Вейганд не очень понимал, отчего Вольфганг так нервничает, и только потом до него дошло. Он только что поцапался не просто с матерью, а с огромным немейским львом, чье уязвимое место не смог найти за сорок лет. Вейганду хотелось его утешить, но он не знал, как подступиться. У него не было опыта во всем этом. Раньше он успокаивал только детей, а тем достаточно конфеты или крепких объятий, чтобы перестать хныкать. Со взрослыми вряд ли пройдет, хотя от объятий Вольфганг бы наверняка не отказался. А потому Вейганд, осадив брыкнувшееся, но давно притупившееся отвращение, неловко скрестил руки за его плечами. Он уже обнимал его, но то были порывы радости, в которые тело удается контролировать меньше всего. Сейчас же это был полностью осознанный выбор. Вейганд ткнулся подбородком в широкий бицепс и прикрыл глаза, вслушиваясь в рваное дыхание Вольфганга. Так хотелось сказать ему, что переживать не о чем, что эти ублюдки, которые волей судьбы выпали им семейной картой, скоро поплатятся, что первый маленький шажок сделан, осталось только подождать. Но он не знал, как Вольфганг отреагирует. И продолжал молчать. — Прости, что втянул тебя в это, — проговорил Вольфганг, и теплая шершавая ладонь его легла Вейганду на руку. — Так хотел утереть нос, что думать забыл о твоей безопасности. — Я сам в состоянии защититься, так что ничего страшного. Мне даже понравилось, как ты на нее наорал. — Мне это еще аукнется. — Вольфганг улыбнулся, высвобождаясь из его объятий. — Возвращайся на праздник, пока не поздно. Я не видел тебя весь вечер, так что предположу, что выпивка выбила тебя из строя куда раньше, чем я увидел. — Типа того. С первым выходом в свет как-то не задалось. Вейганд смущенно пожал плечами и с радостью принял его руку, поднимаясь. Вольфганг понимающе покачал головой и беззлобно усмехнулся. — В следующую субботу будет еще один. Постарайся без коньяка. — А ты — без семейных ссор. — Ничего не могу обещать. Он коротко рассмеялся и принялся стягивать галстук с цепочкой. Он немного пришел в себя, но все еще выглядел таким уставшим, точно весь вечер бегал марафон вокруг замка. Вейганд грустно улыбнулся. В конечном итоге оба они запороли себе праздник. И по одной и той же причине, если так подумать. — Что была за бумажка? — спросил Вейганд, замирая у самых дверей. — У тебя там, в саду. — Брошюра. — Вольфганг будто бы виновато улыбнулся. — В Лондоне проездом был один человек из берлинского института, я пригласил его, чтобы поговорить насчет тебя. Если ты не против. — Н-нет. Все в порядке. Мне все равно бы пришлось этим заниматься на следующей неделе, да? Там, дома. Слово это, всю жизнь откликающееся в нем раздражением, застряло в грудине пульсирующим теплом. Вейганд говорил не о Дортмунде и уж тем более не о Херде, но о Германии в целом. Сейчас, на таком расстоянии, он вдруг понял, что чувствовали ссыльные поэты и политики веком раньше. Англия не была ужасной, но неумолимо проигрывала по всем фронтам Родине. — Да. Хорошо, что ты это понимаешь. Вольфганг хлопнул его по плечу, добравшись до шкафа, и Вейганд хмыкнул. В самом деле ему бы не хотелось со всем этим возиться, но он знал, что это неизбежно. Он не может всегда сидеть в четырех стенах и гнить над мольбертами. Сейчас такая жизнь казалась неплохой, но вскоре он начнет постепенно сходить с ума. Больше, чем спешку, творческие люди ненавидят монотонность. И найти золотую середину тут бывает очень сложно. — А что сказал тот человек? Что юных алкоголиков не берут? — Что тебе будут рады преподаватели, когда узнают, что ты пошел по стопам отца. Вольфганг многозначительно выгнул бровь и слишком уж смешливо улыбнулся. — Ты учился в Германии? — А ты не догадался? — Да как-то… — Вейганд стушевался. Логично, если так подумать. Отчего ему еще постоянно ошиваться в этой стране? — Я думал, у вас тут своих Оксфордов хватает. — Хватает, но тут один нюанс — практически во всех приличных университетах Англии училась моя родня. А я не хотел, чтобы меня сравнивали с братьями. — А теперь меня станут сравнивать с тобой, — справедливо заметил Вейганд, и Вольфганг отчего-то рассмеялся. — О, поверь, даже при самом дрянном поведении сравнения эти будут тебе в плюс. — А что ты такого делал? — Тебе обязательно расскажут, — пообещал он. — Но… если когда-нибудь увидишь погорелую липу на Унтер-ден-Линден — знай, что это моя работа. И, все еще смеясь, он проводил его в коридор. Тот заметно освежил своими холодностью и отстраненностью, и Вейганд, едва переставляя ноги, по пути заглянул в комнату. Ему хотелось зарыться в подушки и лежать так до утра, но нужно было идти обратно, в сторону шумного зала, чтобы продолжать строить из себя обыкновенного подростка, который уж точно не наскреб сегодня на пару статей уголовного кодекса. А перед этим стоило вытащить последнюю вещь, что так и болталась за пазухой все это время. Фотография Вольфганга и Эдуарда, успевшая замяться лишь по краям, отправилась на страницы скетчбука и затерялась навечно. По крайней мере, для стороннего зрителя. Музыка уже играла тише. Людей осталось не так много, и в большинстве своем они окончательно поделились на компании и мило беседовали по разным углам. В любое другое время Вейганда бы смутила такая резкая перемена, однако сейчас он был только рад — голова раскалывалась не так сильно. Пожалуй, ему стоило порефлексировать насчет своего нынешнего положения, необычности подобных мероприятий и всего такого, чем был наполнен день помимо пародии на фильмы с Томом Крузом. Но Вейганд не хотел. Он так перенервничал, что теперь его интересовали лишь три вещи: мягкое кресло в зале, бокал вина и симпатичная скрипачка на подпевках у заметно убавившего в энтузиазме Аполлона. Это, в принципе, напоминало его обычный вечер. Правда, вместо кресла с позолотой на вензелях был разваливающийся стул, вместо вина — дешевое пиво, а скрипачка была немного в другом окружении и на экране. Уровень заметно повысился, но чувствовал себя Вейганд так хреново, как никогда прежде. Ему предстояло многое обдумать, и первым в этом списке стояла пустая комната за гобеленом. Та, что наверняка служила главным предметом в секретном фокусе Освина. Оставалось узнать, что же в ней такого особенного, что он предпочитает ее роскошным блюдам на праздниках. Но сейчас было плевать и на это. Рядом возник поднос с тарталетками. Вейганд бездумно взял одну и только после взглянул на белого, как бумажный лист, Слепого. Тот смотрел куда-то мимо, тенью бродя по замку от одной компании до другой. Выглядело жутко. Особенно с учетом его оборванной штанины — куска не хватало крупного, точно он убегал от разъяренного Ховарда по лесу и цеплялся за все ветки. Может, последнюю часть Вейганд и перекрутил, но Ховард все же и впрямь будет в ярости, если увидит его неподобающий вид. Вейганд хотел спросить у Франциска, что же это случилось с его парнем, но тот о чем-то переговаривался с вернувшимся Освином. Беседа его явно не радовала, но деваться было некуда — издали за его натянутой улыбкой неустанно следил Рональд, и Вейганд не сомневался, что в случае хоть одного неверного мимического усилия он тут же даст ему подзатыльник. Процедив последний глоток и помахав скрипачке, Вейганд валко поднялся. Стоило выручать парня. — Франц, мне нужна твоя помощь, — тут же начал он, едва оказавшись рядом. Освин метнул на него недобрый взгляд, но промолчал. — Эмили плохо, помоги до комнаты довести. — Да, конечно. — Франциск просиял. — Простите. Сестру бросать нельзя. Он мило улыбнулся дяде и, вцепившись Вейганду в руку, послушно ушел за ним в библиотеку. Спешно зашагавший за ними Рональд остался не у дел в вестибюле, точно не мог переступить порог, как призрак через рассыпанную соль. — Никого лучше этой свиньи в сопровождение не нашел? — усмехнулся Вейганд, прикрывая дверь, чтобы притупить отзвуки музыки и голосов. — В сопровождение? Франциск недоуменно нахмурился. Вейганд смешливо качнул головой и сказал напрямую: — Это шутка была. Я хотел спросить — склеил кого? Ладно, можешь не говорить. По глазам вижу, что склеил. Симпатичные хоть? Франциск до самых кончиков ушей зарделся, но все же смущенно кивнул и сунул руку в карман. Секундой позже перед глазами Вейганд крылом раскрылись несколько визиток крайне элегантного оформления и одна бумажка из блокнота с корявым почерком. Губы тронула издевательская ухмылка. — Вилли дал номерок? — Прекрати. — Франциск пьяно хихикнул и тут же прижал ладонь к лицу. — Он сказал, что может дать мне адрес нормального магазина, чтобы я не одевался, как на прием к королю Людовику. Так что это просто… — Неплохой подкат, — закончил Вейганд. — Умный парень, этот твой Вилли. Но странный. Весь вечер с оборванной штаниной проходил. — Да, он куда-то отходил и таким вернулся. Сам не свой был последние несколько часов. Я хотел с ним поговорить, но он как-то нервно извинился и тут же ушел. Не знаю, Освин сказал, что это из-за праздника — он переутомился и все такое. — Ты был с Освином, когда пытался с ним поговорить? — Скорее Освин был со мной. Прилип полчаса назад и все болтал о какой-то херне. — Мальчик! — Вейганд выпучил глаза и замахнулся, будто хотел дать ему оплеуху за развязный язык. — Прости. — Франциск покраснел еще больше и снова зарылся в ладони. Но не похоже было, чтобы он действительно сожалел. — Я терпеть его не могу. Он всегда странный и касается… как-то не так. — В смысле? — Не знаю. Просто… неприятно, когда он дотрагивается, понимаешь? Вроде ничего необычного, но ощущается не так, как должно. И взгляд этот его… Противный. Да, вот, хорошее слово. Мне противно, когда он рядом. — Кто? Едва Вейганд открыл рот, как пришлось подскакивать. В проходе в коридор стояла Эмили, и вид ее был еще хуже, чем у Вольфганга, Слепого и Вейганда вместе взятых. Короткий взгляд на Франциска дал понять, что вещь, вмиг поставившая Вейганда на дыбы, еще не осела в его охмелевшем сознании ужасающей правдой. А потому выбор был очевиден. — Папка твой, — отшутился Вейганд, и на побледневших губах Эмили заиграла болезненная усмешка. — Э-э… Ладно. Иди к себе, Франциск, я позже подойду, если захочешь еще поговорить. И не забудь позвонить Вилли! Он натянул улыбку, и погрубевшее лицо его сделалось почти пугающим. А после схватил Эмили за руку и потащил в ее комнату. Он думал, что она станет отбиваться или хотя бы плеваться в него ядом, однако все оказалось куда хуже, чем он думал. — Для начала — пошла она нахер, — начал он, едва за ними захлопнулась дверь. — Что бы она ни говорила, все дерьмо собачье. Запомни это, а теперь выкладывай. Можешь крыть ее любыми матами, мои уши все стерпят. — Я… С чего ты… — Эмили. Он крепко взял ее за плечи и только тогда заметил, как она дрожит. Совсем мелко, как бывает во время истерик, будто в тайне. Казалось, что маленький тумблер, открывающий гигантскую дамбу накопленных эмоций у нее внутри, заклинило, и одно только движение способно привести эту адскую машину в действие. И после всего, когда дамба обмельчает, действие это могло откликнуться либо безграничной благодарностью, либо пылкой ненавистью. Так что самым лучшим решением было отойти и дождаться, пока шторм на воде уляжется. Да, та рано и поздно выльется, но пострадает от этого один лишь человек. Не велика потеря. Но Вейганд украдкой вздохнул и переложил на себя этот риск. — Что она сказала? Губы Эмили некрасиво выгнулись. Вейганд вспомнил, что в начале вечера там была помада, но теперь ее остатки тонким слоем были размазаны за контуром. Он почти увидел, как в занимающейся истерике Эмили трет рот, стараясь сделаться хоть каплю похожей на выдуманный матерью идеал. — Что я выгляжу как шлюха, — дребезжащим голосом проговорила она, и ресницы ее задрожали. — Это неправда, ты выглядишь великолепно. Еще? — Что ей стыдно за меня. — Тебе тоже за нее стыдно. Счет нулевой выходит. Еще? — Что я не оправдала ее ожиданий. — Ее ожидания — ее проблема. Еще? — Что мои новые «друзья» — конченные идиоты. — Я — да, а вот Франциск вполне милый парень. Еще? Эмили истерично хохотнула, а после пугающе спокойным тоном выдала последнюю низость собственной матери: — Что лучше бы я не рождалась. — А ты не просила ее раздвигать ноги. Она сама виновата. Вейганд притянул ее поближе, заковывая в короткие объятия, и тут же повел к столу. Эмили все хватала его за руки, и щеки ее наконец прочертили первые соленые полосы, уносящие за собой кусочки туши и теней. — Давай, садись, я принесу воды и салфетки, — мягко проговорил Вейганд, поглаживая ее по голове. — Я знала, что так будет, — всхлипнула Эмили, когда он всучил ей ворох упаковок. — Я… не должна была тебя слушать. — А что должна была? Продолжать выглядеть, как секретарша из фильма про дурнушек? Да дело же даже не… Одежда — просто предлог. Глупый, но какого-то черта работающий предлог. Как ты не понимаешь, что это все противоречит твоей природе? Ты не такая, Эмили. Вейганд присел перед ней на корточки и взял за руки. Будь на ее месте Франциск, это бы сочлось жестом поддержки. Но это была Эмили, и Вейганд старался удержать ее на месте. Потому что знал, как велико желание уйти, спрятаться, когда говорят правду, от которой много лет ты пытался сбежать. — Перестань. Не надо заискивать перед Рейчел. Не надо пытаться соответствовать ее идеалу, которого ты никогда не сможешь достичь. Как только ты подберешься к нему, как только позволишь себе поверить, что теперь все будет иначе… Она найдет новую причину, чтобы продолжить к тебе придираться. Такие люди никогда не будут довольны. Им всегда будет мало. Они будут перекраивать тебя до тех пор, пока им не надоест. И тогда выбросят, как неудавшуюся поделку, как расходный материал. И даже тогда, поверь мне, у них и мысли не мелькнет, что ты сделала все, что могла, что дело в них. Помни об этом, когда в следующий раз Рейчел снова постарается прогнуть тебя под себя. Помни, что если поддашься, то придет день, когда ты не узнаешь человека в зеркале. Потому что все, что когда-то было тобой, сотрется в порошок в угоду призрачному образу, который выдумала и полюбила твоя мать. Подобные ей любят не человека, а фантазию о нем. И ненавидят все, что фантазии этой не соответствует. Он неуверенно поднялся, и вцепившаяся мертвой хваткой в его руки Эмили валко встала следом. Заплаканные глаза ее смотрели на него так, будто он был самым большим мудрецом на Земле, хотя ничего более банального Вейганд в своей жизни еще не говорил. Но, пожалуй, именно то ей было и нужно. Всем в какой-то момент это нужно. — Ты не виновата в ее злости, — продолжил Вейганд, уложив ладони на ее мокрые щеки. Эмили моргнула, и пара слезинок протекла у него между пальцев. — Не виновата в том, что родилась и выросла такой. Не виновата, что сломалась от ее хватки. Я знаю, как тяжело выкорчевать из себя этого червя, как тяжело принять факт, что от тебя ничего не зависело. Нам всегда хочется верить, что мы сами вершим свою судьбу. Но это не так. Далеко не так. Рейчел сделала из тебя свою фарфоровую копию, но фарфор имеет свойство трескаться. И через трещины эти неумолимо просачивается твоя настоящая сущность. Не надо пытаться загнать ее обратно, Эмили. Не надо жертвовать своим счастьем ради призрачного удовольствия матери. Пожалуйста. Не смей терять себя в этой бессмысленной гонке. Потому что ты — настоящая ты — самая прекрасная девушка, которую я только встречал. Эмили шатнулась вперед, и он крепко прижал ее к себе. Дрожь под его руками чувствовалась теперь троекратно, а плечи глушили судорожные вдохи. Он щелкнул тумблером. Оставалось надеяться, что в указавшем на него дулом пистолете пули не окажется. Эмили тихо плакала у него на плече, судорожно сжимая ткань давно измявшейся рубашки, а Вейганд думал лишь о том, откуда в нем нашлись все эти слова. А откуда взялась смелость их произнести? Ничего из этого он не говорил себе, никогда не пытался утешиться правдой, а просто загнал того обиженного мальчишку далеко вглубь сада ярости и надеялся, что он сгинет меж переплетений плюща зависти и злобы. Но он был крепче, чем ему представлялось. И Вейганд не знал, рад он этому или нет. Ему хотелось радоваться. Но он знал, что если начнет, то единственное, во что он верил долгие годы, падет, и тогда существование его станет бессмысленным. Он никогда не соответствовал образу, что выдумал себе семь лет назад. Холодный, бесчувственный, надменный. Он был и таким, да, но лишь поверхностно, и в какой-то момент поверхностность эта взяла верх. Когда никого вокруг не стало, и разыгрываемый им спектакль лишился последних критиков. Вейганд поверил, что выдуманные им чувства правдивы. А теперь день изо дня сталкивался с реальностью, где не может удержать язык за зубами, где привязывается к людям, вместо того, чтобы их использовать, где снова и снова цепляется за единственную свою детскую мечту, ставшую недостижимой для всех в этой семье. Вейганд считал, что в конце концов поквитается и с Вольфгангом, но недолюбленный ребенок, выглядывающий из зарослей апатии при каждой встрече, ни за что бы не дал этого сделать. Сейчас ему стоило вернуться в сад. Хотя бы недолго побродить среди колючих грядок, пока Вейганд ядом мести травит куст за кустом. В начале он думал, что месть эта станет новым приобретением в его гидропонике, но в самом деле чувствовал колоссальное облегчение после сегодняшнего. Он знал, что рано или поздно Фредерика не станет здесь, и часть гештальтов будет закрыта. — Мне остаться? — тихо спросил Вейганд, когда Эмили скрылась в ванной. В ответ раздалось приглушенное мычание. — Хорошо. Если что-то нужно будет — не стесняйся звать. Он вздохнул и неспешно зашагал к двери. Ощущение, накрывшее его сразу после галереи, вернулось, и теперь безумно хотелось свалиться в постель. Вейганд решил, что обдумает все завтра, когда чьи-то невидимые пальцы наконец прекратят сжимать виски. — Вейганд, — послышалось из ванной, и пришлось притормозить. Чуть выглядывающая из-за угла Эмили неуверенно помялась, прежде чем продолжить: — Спасибо. За… ну, за все. Ты хороший брат. Жаль, что тебя не было раньше. Вейганд слабо улыбнулся и кивнул ей, прежде чем выйти за дверь. Ему хотелось сказать, что он вовсе не хороший, что придет день, и он найдет способ отрезать от семейной кормушки ее мать на пару с ней самой, что в конце концов он сделается не братом, а главным злодеем, ведь это и было его предназначением с самого начала. Но он оставил это при себе. Может, из соображений безопасности. Может, потому что ему стало приятно, что Эмили в самом деле так думает.