Vae victis

Они возвратились к часу дня, и Франциск тут же умчался обедать, а Эмили пошла отмываться от стойкого запаха лошадей. Успевший переодеться Вейганд остался в зале один и, честно сказать, не очень-то и расстраивался. Он все еще помнил о последнем своем дельце перед поездкой. Гобелен спокойно дожидался его на том же месте, как поставленный на паузу фильм, и терпеливо вынес все посягательства на свою честь. Вейганд и впрямь чувствовал себя каким-то насильником — все время оглядывался в поисках шпионов и лапал беднягу в укромном уголке. В любом случае, он ничего не нашел и почти засомневался, что за гобеленом действительно что-то есть. Вчера Вейганд был взбудоражен, голова болела после долгого пребывания в духоте, а перед глазами периодически плыло, так что он мог просто выдумать этот секретный проход. И все же он верил, что тот действительно существует. И впрямь — чуть дальше от того места, где он рыскал изначально, в стене обнаружился странный зазор, похожий на отпечаток подошвы, точно к мрамору приложили штамп с дверью, а саму ее унесли в другое место. Дверь эта была небольшой и узкой, так что Вейганд тихо фыркнул со смеху, представив, как просачивается через нее огромный Освин. Но, видно, за годы в деле этом он все же весьма поднаторел, раз успевал скрыться за считанные секунды. Вейганд не мог поглядеть на дверь полностью — для того нужно было снять гобелен, а что-то подсказывало, что за это его по головке не погладят. А потому пришлось опустить один его край и взяться за второй, чтобы ощупать другую часть двери. Она вряд ли отъезжала в сторону — от трения мрамора по мрамору наверняка бы остались ссадины. Вейганд отошел и ощупал стены с обеих сторон, чтобы убедиться, что те идеально гладкие. Либо Освин вечно таскает за собой бумагу для шлифования, либо его догадка все же верна. Тогда Вейганд поглядел вниз. В полусумраке коридора, освещаемого двумя тусклыми желтыми лампами, глаза начинали болеть от малейшего усилия, но он все-таки сумел рассмотреть едва-едва различимые борозды в форме четверти круга. Тянулись они только от правой части, за которую он взялся первой. С левой же стороны пол был в прекрасном состоянии. Вейганд рывком встал с корточек, снова сунул руку за гобелен по левую сторону и надавил со всей силы. Опыт с дверью в галерею подсказывал, что в замке с этим пренебрегать нельзя. Сначала ничего не происходило, мышцы в перенапряженном бицепсе уже стало тянуть, а в голову закралась мысль все бросить и идти отлеживаться. И Вейганд почти ей поддался, когда стена под его пальцами утопла, а после совершенно беззвучно начала отъезжать. Гобелен же наоборот, вздулся, как бумага от воды, и искусно вышитая птица сделалась еще дальше от охотника. Вейганд довел ткань примерно до трети борозды на полу и юркнул за гобелен, слыша за спиной тонкий, как комариный писк, щелчок, оповещающий о том, что пути назад нет. Он оказался в крошечной квадратной комнатке со спертым, будто надушенным воздухом. Пахло перебродившими духами, застоялым алкоголем и чем-то еще куда более противным, никак не поддающимся описанию. Сладковато-кислым, словно тухлым жаренным луком. Вонь эта была совсем тонкой, но все же достаточно отчетливой, чтобы сморщиться от отвращения. Вейганд достал из кармана телефон и включил фонарь. Яркий белый свет на секунду резанул по глазам, пуская по серым кирпичам устрашающие тени, и упал на чернеющий спуск каменной винтовой лестницы без перил. Вейганд почувствовал, как вверх по позвоночнику ползут мурашки. Он ожидал чего-то такого, но не думал, что оно окажется настолько… пугающим. Он хотел глубоко вздохнуть, но от одной мысли об этом в горле встал ком тошноты. Сладковатый запах никуда не делся, и Вейганд думал, что там, куда он намеревался спуститься, тот только усилится. Преодолеть первые несколько ступеней вышло с трудом — ноги неожиданно подогнулись, под горлом заскреблись кошки, а спину сковало судорогой. Вейганд сжал зубы, напомнил себе, что делает это не из интереса, не из подростковой дурости, а ради миссии, которая всяко важней его отвращения, и пошагал дальше. Свет фонаря плясал по закругляющимся стенам, пока он все спускался и спускался в эти древние катакомбы, наверняка ведущие его прямиком под Тауэр. А вонь с каждым шагом все четче и четче обрастала эпитетами. Не только стухший лук, но и будто… цветы, лилии, влажная истлевшая бумагой и пыль — та, что поднимается, когда едешь вдоль пустыря со вдавленной в пол педалью. Запахи эти смешивались во что-то настолько мерзкое, что тут же начинало першить в горле, щипать в носу и клокотать в желудке. Вейганд едва сдерживался, чтобы не пустить рвотные позывы дальше, когда вонь сделалась совсем невыносимой. Он, кажется, понял, что именно так смердит. Вдобавок к вони появился холод. И там, у лестницы, было не тепло, но тут температура стремительно близилась к минимальным числам. Вейганд все еще был одет в шорты и кеды, так что колени его на пару с пальцами начинали подгибаться от колючего мороза. Руки еще худо-бедно удавалось согреть в длинных тканях футболки, но ноги с каждым шагом грозили отплатить сыпью наутро. Последняя ступень появилась одновременно с инеем на кирпичной кладке. Вейганд к тому моменту был белее фонарика и трясся не столько от холода, сколько от злости на зодчих этого адского места, а потому не замечал подвоха ровно до того момента, пока нога его не угодила во что-то мягкое. Раздался приглушенный хруст, и в ноздри затолкали комья того самого тухлого жаренного лука. Вейганд пружинисто замер, как испуганная хлопком кошка, и медленно опустил взгляд вниз. Фонарик светил на низкий потолок, но даже в очертаниях полутьмы он увидел, что по обеим сторонам его кроссовка расплывается сгнившая крыса. Он хотел бы сказать, что поступил по-мужски и ленивым движением стер ее кишки о ступени, но… Следующие минуты говорить не мог вовсе. Стошнило Вейганда прямо на еще одну горку трупов, так что вони только прибавилось. Зато вроде как улик его пребывания не будет — вряд ли Освину нравится разглядывать эти экспонаты кунсткамеры. Крыс было много. Очень много. Просто какое-то невероятное количество. Кто-то умер лет десять назад и теперь лежал грудой костей, кто-то лишь относительно давно, грозя вонять еще века три, кто-то прибежал, отравившись рассыпанными по цокольному этажу таблетками, совсем-совсем недавно, и Вейганд мог поклясться, что откуда-то издали слышал писк и до зубовного скрежета противное чавканье. Вероятно, многие из пришедших на верную смерть на закате своей жизни за неимением альтернативы сделались каннибалами. Вейганд аккуратно отодвинул раздавленную крысу в общий могильник, вытер холодную испарину со лба и посветил вперед. Посреди нового квадрата, лишь немногим превосходящего тот, что был наверху, зияла огромная черная дыра кованых ворот, какие обычно бывают в фильмах про средневековье. На них даже виднелись крепления для пластины на тот случай, если захватчики решат брать замок подземным штурмом. Вейганд двинулся дальше, на цыпочках перешагивая месиво из размазанных тел и переплетенных лысых хвостов. Ему вспомнилась давнишняя детская игра, в которой нужно представлять, что пол — это лава. Только вот вместо лавы теперь были мотки кишок и тонны вонючей жижи, впитавшей в себя все перегнившие фекалии и желудочный сок. Вейганд натянул на нос ворот футболки, чтобы не надышаться этими испарениями еще больше. Жижа — и по совместительству то, что люди называли трупным ядом — не могла убить его так, но день бы изрядно подпортила. За дверями зачинался бесконечный ход. Покрывшиеся мхом и плесенью стены из крупных блоков низко скруглялись над головой, будто вот-вот собирались свалиться прямо на макушку, а в щели между огромными плитами на полу затекла вода, которая, по подозрению Вейганда, тоже жутко смердела бы, не будь здесь столько крыс. В самом тоннеле их было не так много: они не лежали кучами, как чумные в священном костре, однако пара-тройка перегнивших трупов встречались каждые метр-полтора, не давая забыть о вездесущей вони, от которой уже давно щипало глаза. Вейганд бы обязательно умирал от страха, но вонь и с этим справлялась отлично. Она отвлекала вообще от всего, и он был готов выйти хоть в лапы хищного медведя — все, только бы вдохнуть свежий воздух. Фонарь то и дело выцеплял крупные тени на стенах. Это чернели канделябры под факелы. Кованые, резные, с гербами в форме лилий, по-старинному изящные, но давно покрывшиеся ржавчиной, они явственно говорили о том, что проход заброшен не меньше века — в противном случае провели бы свет. Чем дальше Вейганд шел, тем теплее становилось. Он этого почти не замечал, но пол был положен чуть под углом — так, чтобы не напрягать ноги, но вести вверх, туда, где крысы наконец исчезали, и откуда легкими порывами дул свежий ветер. Наконец Вейганд смог отнять от лица ткань и пропустить короткий вздох. В носу еще щипало, а глаза слезились, но он чувствовал, как поднялся уровень влажности. Далеко, эхом отражаясь от безжизненных стен, чирикали птицы, шелестели ветки и стрекотали насекомые. И только сейчас, с оставшейся за спиной абсолютной тишиной, Вейганд понял, как ему этого не хватало. Ощущение было такое, будто он побывал на одном из описываемых Данте круге и лично пожал руку всем имеющимся там демонам. Голова болела от вони, пальцы на ногах щипало от холода, а на белой подошве кроссовка остался зелено-бурый след — внутренности вперемешку с кровью. Во рту, забив ощущение рвоты, стоял сладкий привкус тухлого мяса. Вейганд выключил фонарь, когда вдали, словно посмертный свет из легенд, забрезжило чуть притупленное солнце. Казалось, что лучам его нужно продираться через что-то очень толстое, а потому до земли они доходили искаженными и какими-то зелено-желтыми. Плесень на стенах сменилась мхом и паутиной, а влаги под ногами прибавилось. Вейганд почувствовал, как начинает чавкать в кедах. Боль в глазах постепенно стала спадать, и через яркий свет привыкший к черноте тоннеля Вейганд разглядел толстые стволы деревьев. Подземный ход вывел его прямиком в глухой лес. Пейзажный парк, то есть. Издали он таким и был, но так, изнутри, все же походил на первое определение. Выход выглядел тоже по-средневековому: из крупной насыпи земли, похожей на прикрытую нору хоббита, выглядывали обломки контрфорса. Бывшие остроконечными шпили некогда напоминали здание Батского аббатства в Сомерсете, но теперь обломались и покрылись мхом и ржавчиной. По бокам виднелись остатки решетки, куски которой местами торчали из земли, а на последний канделябр была намотана удивительно хорошо уцелевшая веревка, о предназначении которой теперь, столько десятилетий спустя, оставалось лишь гадать. Несмотря на очевидную нетронутость леса Вейганд с легкостью различил тонкую дорожку, ведущую между двумя раскидистыми лиственницами. Кроны их, склоняясь к земле, прикрывали небольшую вытоптанную поляну с остатками человеческой жизнедеятельности: разбросанные бутылки, на дне которых еще плескался элитный алкоголь, порванные пачки презервативов, их использованное содержимое, сломанный раскладной стул и забытый галстук на веревке. Вейганд криво усмехнулся и, рывком откинув крупную ветку, шагнул на поляну. И тут же руку его, так неуклюже отведенную в сторону, пронзило резкой болью. За лиственницей, поджидая неосторожную мышку, притаилась ловушка плюща, о котором его предупреждал Вольфганг. Вейганд схватился за горящую ладонь и зашипел, проклиная себя за забывчивость. Это было совсем не по-геройски — сначала крыса, теперь это… В старости придется сильно приукрашивать историю, чтобы внуки не сочли его неудачником. Он обошел поляну по кругу, стараясь ничего не передвигать на тот случай, если у Освина бзик. У того же Фредерика определенно была паранойя, и Вейганд надеялся, что она не передалась и другому брату. Опять искать иглу в яйце, как в сказке, что читала ему одна из соседских женщин, которым подсовывала его Рея, он бы не выдержал. Освин явно бывал тут частенько. И особенно по праздникам, когда толпа ему окончательно надоедала. И определенно не один. Помимо презервативов Вейганд заприметил кусок черной ткани, застрявший в коре венчающего всю поляну широкого дерева. Была пара мыслишек, для чего его можно было использовать вкупе с прочими вещами, так что само дерево Вейганд постарался не трогать, и только подобранной веткой поддел ткань, чтобы убедиться в ее форме. Сверху оборвано, снизу — строчной шов, как на брючинах. Бедный, бедный Франциск. Вейганд разочарованно покачал головой, переглядываясь с белкой у корней соседнего дерева. Интересно, Слепой приходил сюда тем же путем? Нет, вряд ли. Освин наверняка спасовал выдавать свою тайну какому-то там лакею, так что ход для него был самым длинным — через весь лес. И Вейганду, уж точно не собирающемуся возвращаться в крысиное королевство, вскоре предстояло проверить, насколько путь этот тяжел. Он проторчал в лесу куда дольше, чем хотел, потому что трижды заплутал в трех соснах. Хорошо, что замок был настолько огромным, что просвечиваться сквозь деревья стал примерно через метров шестьдесят, иначе Вейганд бы так и погиб там, среди презервативов и оборванной штанины. Не самая благородная смерть. Зато он успел многое обдумать. Например то, что в следующую субботу обязательно сходит за Освином. Одна прогулка и парочка фотографий в стиле небезызвестного оранжево-черного сайта сулила оказать более чем полезной. Вейганд подозревал, что увлечение свое Освин очень хочет оставить в тайне и сделает для того все, что только попросят. И от мысли об этом даже вонь крыс притуплялась. Вейганд довольно улыбнулся, все потирая знакомую красную сыпь на руке. Милый Вилли, ясно дело, давненько захаживал на поляну. И вряд ли это ему нравилось. Вейганд помнил, как белел и торопел он при виде Освина, что добавляло его плану еще несколько призовых очков. Если удастся раскрутить этого разноглазого придурка на диктофон в кармане или вроде того… — Как прогулка? Плющ все еще ядовитый? Он едва не вписался лбом в последнее дерево, не заметив за балюстрадой сада издевательски улыбающуюся Кору. Та облокотилась на оградку и смотрела на него сверху вниз, будто с балкона. Вейганд тихо пробурчал что-то по-немецки и стал топать в сторону лестницы. — Ты уезжаешь вечером, я слышала. Кора тут же прекратила дурачиться и сделалась совершенно серьезной. По-недоброму серьезной. Как учительница перед провалившим контрольную классом. — Да, на неделю, — угрюмо выдал Вейганд. Ему не хотелось ей грубить, но он порядком устал и на очередные игры был неспособен. — А ты чем займешься? Продолжишь подсовывать ЛСД в карманы Фредерика? — Как мило. Ты должен был сказать как минимум «спасибо». Кора нахмурилась, и лицо ее сделалось неожиданно жестким. Слишком уж быстро она взъелась, подумалось Вейганду. Будто с самого начала, еще до того, как он открыл рот, собиралась что-то ему высказать. — Ах, да. Спасибо. — Вейганд изобразил поклон. — Очень уж мне пригодилась твоя помощь. — Неужели? Да ты!.. — Кора дернулась и рывком отвернулась обратно к лесу, складывая руки на груди. — Ну и уезжай на здоровье. Вейганду стало несколько стыдно, но он только пожал плечами и неспешно пошагал к замку. Ему хотелось подремать перед последним ужином в кругу этого проклятого семейства. А еще отмыться от запаха крысиных кишок. — Вымой руки, — тихо выдала ему вслед Кора, так и не повернув головы. Вейганд остановился. — Что? — У тебя краснота на ладони, и я подозреваю, что ты спутал цветочки с плющом. Вымой и обработай спиртом. Потом можешь попросить у Ховарда «Каламин». — Лучше тогда у Вилли, разве нет? Он усмехнулся краешком губ, когда Кора все же повернулась. На лице ее открыто читалось раздражение, но в глазах блестело что-то еще. Вейганд стоял слишком далеко, чтобы определить. — Это не шутка, Вейганд. У тебя могут пойти волдыри. — Это моя проблема, а не твоя. Он уже хотел пойти дальше, как Кора, громко цокая квадратными каблуками, в два счета оказалась рядом. Выглядела она так, словно вот-вот зарядит ему промеж глаз. Вейганд непонимающе нахмурился. Теперь он мог разглядеть, что такого блестело в ее глазах. Нечто вроде… сожаления. Печали? Обиды? Что-то среднее между этим всем. Вейганд не был особо хорош в человеческих эмоциях — зачастую он и свои-то объяснить не мог, чего говорить о других. — Почему ты злишься? — спросил он прямо и едва одернул себя, чтобы не убрать за ухо выпавшую медную прядь. — Я не… Потому что ты мог быть осмотрительней. Ты должен был быть осмотрительней. Тон Коры стал нажимистым, а лицо ее наконец разгладилось. Теперь там без труда различалось смятение. Нынешняя тема разговора Кору определенно не устраивала, однако она вовсе не злилась, а… боялась, что ли. Опасалась. Да, это подходило лучше. Страх, как казалось Вейганду, все же выглядел немного по-другому. — А ты могла сразу сказать мне про проход, — сухо проговорил он и внимательней всмотрелся ей в глаза. Кора покачала головой. — Я не знала, где он. — Теперь знаешь? — Ты слишком долго болтался в коридоре. — Она на секунду улыбнулась, и Вейганду подумалось, что ей хотелось бы в шутку потрепать его по волосам за эту оплошность. — Тебе повезло, что за поворотом оказалась именно я, а не Освин. Вейганд нечленораздельно хмыкнул. Он начинал раздражаться, но чувство это было несколько притупленным из-за прогулки по тоннелю, смерди крыс и плутания по лесу. И все же было, метафорической спиной своей прикрывая что-то еще — новое и никак не поддающееся определению. Сколько бы Вейганд не крутил это неожиданно возникшее чувство, различить его не удавалось. — Про что еще ты знаешь? — Это не имеет значения. — Имеет, — настоял Вейганд, сжимая зубы. — Ты… Это ведь ты сказала мне про паб! — И всего-то. — Нет уж, подожди… Ты очень хотела, чтобы я туда съездил. Ты о чем-то говорила в саду. Ты… ты отвлекла Ховарда, в конце концов! Ты знала. И… — Помогала тебе, — мягко закончила Кора. — Хотела использовать меня! — чуть ли не крикнул Вейганд. — Неплохой способ добраться до титула, да? Мстительный мальчишка под боком — чем не шестерка. Я думал… Нет, знаешь, забей. Я иду мыть руки. Он разочарованно фыркнул, по-солдатски развернулся и быстрым шагом направился к замку, оставляя Кору стоять одну посреди сада. Ему было почти жаль бросать ее так, но догадка, появившаяся еще во время конной прогулки, так крепко сжала каждую его мышцу, что он даже оглянуться не смог. Хотя солгал бы, скажи, что не хотелось. Рука уже жутко покраснела, когда он наконец добрался до комнаты. Прохладная вода показалась ему кипятком, а мыло — серной кислотой. Вейганд зашипел и стал кусать себя за щеки, крепко удерживая руку за запястье под набранной в раковину водой. В висках у него гулко пульсировало, как после долгой пробежки. Ноги налились свинцом, в теле появилась жуткая тяжесть, мышцы ломило. Вейганд подозревал, что испарения трупного яда поучаствовали в этом куда больше всего прочего. Но поделать ничего не мог. Он пытался намылить руки, когда дверь тихо хлопнула. Предположение о том, что это Вольфганг, рухнуло довольно быстро — в проходе в ванную появилась Кора с каким-то бутыльком в руках. Выглядела она грустной и уставшей, и Вейганду подумалось, что это как-то по-матерински. Они столкнулись взглядами, и Вейганд тут же вернулся к мылу. Кора зависла совсем ненадолго, прильнув к дверному косяку, а после выпрямилась, разгладила подол летнего светло-синего платья и шагнула ближе. — Извини, что я заговорила об этом, — сказала она, ногтем перебирая зазубрины на крышке «Каламина». — Надо было сразу начинать с того, с чего хотела, а не подкалывать тебя. — Если ты не собиралась начать с объяснений, то говорить и вовсе не нужно было. Вейганд качнул головой и попытался уложить собранную в здоровую руку пену на красноту. Кожу снова зажгло, и он больно укусил себя за язык, чтобы не заскулить. Кора тихо вздохнула и постаралась начать заново: — Вейганд… Глупо говорить, что я использовала тебя. Ты сам все узнал. Ты сам пронюхал про долги Фредерика, сам взял ключ — и видит Бог, я понятия не имею, как тебе это удалось — от его комнаты и сам забрал доказательства. Я знала, что ты захочешь подложить их в тот же вечер, так что старалась… знаешь, быть на подхвате. — Это не «на подхвате». — Вейганд повернулся к ней так резво, что несколько мыльных хлопьев спикировало ей на платье. — Это называется «крысить». Вот если бы ты напрямую мне сказала… — Ты бы сразу решил то, что решил сейчас. — Да откуда тебе знать? — Да у тебя на лице написано: «осторожно, злая собака». — Кора улыбнулась, чтобы нивелировать издевку. — Я думала… Думала, ты не захочешь этим заниматься, если я подключусь. Вот и была поблизости, чтобы тихо помочь в случае чего. Ты отлично справлялся. Фредерика здесь не будет уже в конце следующей недели, будь уверен. А дальше, полагаю, Освин? — Никто дальше, — сурово отбрехался Вейганд и снова сунул руки в воду. — Я не собираюсь… — Вот об этом я и говорю, — прервала его Кора, аккуратно укладывая ладонь на предплечье. — Вейганд, у нас одни способы, но разные цели. Мы можем помочь друг другу. — Помочь, прости? Я правильно понимаю, что помощь — это когда я делаю девяносто девять процентов работы, а ты уводишь дворецких от двери? Вейганд остервенело стряхнул воду с пальцев, сорвал полотенце с сушилки и, по дуге обогнув Кору, широким шагом двинулся в комнату. Следом раздался стук каблуков. — Помощь, это когда я уговариваю Вилли сходить на встречу с Освином с диктофоном. — Кора язвительно осклабилась, когда он перестал строить из себя оскорбленную невинность и развернулся к ней лицом. — Ты ведь это же подумал, да? — Не совсем. — Ты их сфотографируешь. Я знаю. Сама собиралась. Она самодовольно вскинула подбородок, точно за это Вейганд должен был рассыпаться в комплиментах. Велико открытие. Кто бы не сфотографировал? Самый банальный и легкий вариант. — Сама собиралась. — Он коротко рассмеялся, закидывая полотенце на плечо. — Конечно. Чьими руками, леди Грипгор? — Своими. Я почти пять лет все это собирала, чтобы в последний момент вычеркнуть все цели разом, и не виновата, что появился ты. Кора тут же выпрямилась и уложила руки на груди, точно слова его ее задели. Удивительно для ссоры, да? Вейганд то ли цыкнул, то ли фыркнул, и громче положенного уточнил: — Цели? — Не строй святошу. Для тебя они такие же. — Я это не ради денег делаю. — Я тоже, представь себе! — Кора аж ногой топнула. — Я это… Я не лгала тебе тогда, что могла бы жить в Ирландии и даже не думать о таких местах, как это, но теперь, когда титул будут делить те, кто с одинаковой вероятностью вышлют меня на помойку при первой же возможности… Я делаю это ради сына, Вейганд. Титул — его единственный шанс не оказаться на улице. Так что вот наша разница. Ты ведь это делаешь для себя. Юргену не будет дела, получили ли по заслугам его дальние родственнички или нет и… — Не смей говорить о Юргене! Собственный голос больно резанул по ушам. В голове будто в гонг ударили, а перед глазами пробежала короткая вспышка, похожая на отсвет фонаря. Вейганд помнил, как глядел на смягчившуюся Кору и как внутри тумблером щелкнула ярость, а потом вдруг обнаружил себя запредельно близко с дрожащим указательным пальцем, готовым вот-вот оставить пару вмятин в ее яремной впадинке. — Вейганд, пожалуйста… Кора вовсе не напугалась, хотя вид у него был более чем устрашающий: глаза почернели, лицо сделалось квадратным, брови накренились глубоко к переносице. Вейганду казалось, что сам он бы обязательно отшатнулся от себя такого. Кора же напротив, сделала короткий шаг вперед, слабо улыбнулась и осторожно отвела его руку в сторону. Вид у нее был такой, точно она пытается укротить взбесившегося пса. — Я не хотела ссориться, — мягко проговорила она, забавно хмуря брови. Не как Вейганд, а как Франциск — с изломом вверх, а не вниз, так, что казалось, будто у нее на лице разводной мост. — У тебя не получилось, — хрипло ответил Вейганд и отступил. — Мы все равно рано или поздно об этом бы поговорили. — Когда ты получила бы титул? Он зло усмехнулся. Кора опустила голову, нервным движением пригладила виски, споро облизала губы и взялась за новую попытку: — Когда ты бы приехал. Я знала, что этим кончится, если мы начнем разговаривать об этом, и не хотела, чтобы… — Она чуть запнулась и впервые за все время отвела взгляд посреди предложения. — Чтобы ты уезжал, думая, что я — злодейка. Она странно скривила губы, отрывисто приложила к ним ладонь и будто бы сжалась, все избегая зрительного контакта. Глаза ее заблестели тем самым, что различил Вейганд в саду. — Ой, ну давай расплачься еще! — выплюнул он и тут же замер. Противная ухмылка сошла с его лица, когда он увидел, как подрагивают опущенные ресницы. Он думал, Кора просто играла… Но в быстро поднятом ею лице с раскрасневшимися белками и чуть припухшим контуром губ разглядел то, что когда-то наверняка видел Вольфганг на том же самом месте. Кора пыталась схватить выскользнувшие из рук поводья саней собственных эмоций и справлялась крайне хреново. Вейганд помнил, как выронил свои — тогда упряжка его с горки понеслась с такой скоростью, что дух захватило. — Прости, я… — Он виновато потупился. — Видимо, сужу по себе. Я б расплакался для правдоподобности. — Не в моей привычке давить на жалость, — чуть сипло хмыкнула Кора и постаралась улыбнуться. — Хотя последние два года я только этим и занимаюсь. Вейганд понимающе кивнул, а после, неловко, как впервые подошедший к понравившейся девчонке школьник, заключил Кору в некрепкие объятия. Он был готов отпустить ее в любой момент, и для того ей даже слова не требовались. Малейшее усилие ее мышц или протестующий выдох — и он бы тут же отошел. Но Кора ничего не сказала. Только обняла его в ответ и ткнулась носом куда-то в плечо. Руки ее крепко обхватили Вейганда за спиной, и он волей-неволей придвинулся еще ближе. Нос тут же заполнил аромат свежести и граната, и та остаточная тошнота после тоннеля отступила. А сердце предательски застучало, вновь возвращая его к сравнению со школьником. — От тебя пахнет крысами, — тихо выдала Кора, наконец отпуская его. Еще секунд десять промедления, и сцена сделалась бы неловкой. — Да, Освин выбрал не самое лучшее место для свиданий. Можно?.. Ну уехал бы я, уверенный в том, что ты плохая, и что с того? Ты и сама, как говоришь, смогла бы провернуть остальное. — Боже… — Кора поглядела на него, как на законченного идиота. — У тебя же буквально ребенок есть, а женщин понимать ты так и не научился, да? Подумай о причине в Германии. И обещай, что не возненавидишь меня за эту неделю. — Ну, ты похвалила мои новые духи, так что… Ладно. Я обещаю. Ну, постараюсь. Могу накрутить себя в любой момент, так что на многое не надейся. Вдруг я вообще не вернусь… Что? Вейганд запнулся, когда она уложила ему на щеку ладонь. Та была мягкой и горячей, без единой шероховатости, и пахла дорогим кремом. Кончики ушей знакомо закололо. — Я пойму. Но я все же очень хотела бы, чтобы ты вернулся. Вейганд хотел что-то сказать, когда Кора встала на цыпочки и оставила короткий поцелуй на том месте, где лежала ладонь. Щеки тут же стали стремительно краснеть. Вейганд одновременно радовался и хотел дать себе подзатыльник, что не смог среагировать взрослее. — Если сделаешь так еще раз, то я обещаю подумать, — широко улыбнулся он, и Кора, окончательно сбросив с себя удручающий вид, сделалась прежней лисой. — Сделаю так еще раз, когда приедешь. — Это нечестно. Вейганд напускно оскорбился и послушно уселся на кровать, подавая руку с краснотой. Наконец «Каламин» пошел в ход, и зуд, столкнувшись с прохладной жидкостью, стал медленно утихать. Кора откинула волосы от лица и кропотливо склонилась над его рукой, точно мать над разбившим колено сыном. Вейганду казалось немыслимым, что меньше пяти минут назад он хотел вытурить ее за дверь и никогда больше не видеть. За тот год в мире, где он вынужден был существовать с Реей и Гансом, все успело сделаться черно-белым, и таким полутонам он был готов удивляться еще добрую часть своей новой жизни. Он бы соврал, скажи, что больше не злится на Кору. Но она была права — ссориться перед его поездкой глупо. Вейганд не хотел бы всю неделю корить себя или ее. Он бы тратил на это все силы, а по итогу остался бы ни с чем. Так что стоило оставить разговор до субботы, когда им придется проворачивать новое дело. Это тоже звучало дико. Вейганд привык сражаться в одиночестве, а теперь… Ему хотелось положиться на кого-то, но было страшно. Не боязно, а именно страшно. Последний раз, когда он на кого-то положился, кончился крайне плохо. Предпоследний, то есть. Наверное. Вейганд вроде как полагался на Вольфганга, и тот его пока не подводил. Хотя у них впереди была целая неделя вместе, и он вполне мог успеть сделаться вторым аргументом против этого тандема. Вейганд отбросил эту мысль. Знал, что если начнет ее развивать, то уверит себя в том, что все плохие, и испортит поездку еще до ее начала. Он прекрасно то умел, и иногда это даже могло идти на пользу. В его борьбе, например. Он порой забывал, за что именно борется, увлекшись мимолетными радостями жизнь, которые раньше были для него совершенно недоступны, но та взращенная еще до приезда в замок злость внутри все же помнила и отступить ему не давала. — Знаешь, — проговорил Вейганд, когда Кора стала вставать, — если я что и понял про женщин — вы чертовски хорошо выкручиваетесь из неудобных вам ситуаций. — Хитрость всегда бьет силу, мальчик. И она в сотню раз привлекательней. А мужчины за столько веков не научились ею пользоваться. Ну, большинство. — А меньшинство? — Это у тебя надо спросить. Она хитро ему подмигнула, и Вейганд почувствовал странный привкус на языке. Кажется, люди называли это гордостью. — Мы еще увидимся? — спросил он, открывая Коре дверь. — Я приду тебя проводить. — Не забудь захватить белый платочек. Он последний раз улыбнулся, махнул ей рукой и так и остался у двери, прижавшись лбом к ее холодной поверхности. Прокатиться на этих американских горках было неплохо, но он все же не рискнул бы повторять это впредь. С каждым днем восстановить давно утраченный опыт в общении удавалось все трудней, а изначальные прорехи в нем становились все отчетливей. С шутливой молитвой обратившись к безучастному Люциферу на написанной Кроносом картине, Вейганд поймал себя на крайне детской, но как никогда откликнувшейся в нем мысли. Вот бы все снова разделилось на черное и белое… Вейганд успел отвыкнуть есть со всеми. По большей части ужины он проводил с Вольфгангом на террасе или у него в комнате, где к вечеру образовывался стол, который после таким же неведомым образом исчезал в небытие, и был вовсе не против, что теперь не приходится наблюдать пьяную рожу Фредерика или слушать якобы тихие ругательства Освина. Да и Моргана… Вейганд терпеть не мог эту ее торжественность, точно они не есть собирались, а на поминках стояли. Памятуя о первом дне, задержался Вейганд минут на пять, чтобы снова не сидеть в полупустой столовой, и к столу подоспел одновременно с Рейчел и Эмили. Первая заняла свое обычное место, через стул от Вейганда, а вторая уселась по левую руку от Вольфганга, точно всеми силами хотела скрыться от матери. Та поджала губы, но промолчала. Фредерик уже катал оливку в бокале и временами весело отбрехивался от недовольного Освина рядом. При виде его у Вейганда свело живот. Он вспомнил холод подвала и стойкий запах смерти и разложения, а этот старый полысевший боров словно сделался воплощением всей этой мерзости. Кажется, отвращение слишком уж явственно отразилось на его лице, потому что в следующее же мгновение Освин зло сверкнул глазами и, обращаясь к Вольфгангу, пробурчал: — Надеюсь, тебе хватит совести оставить своего сынка там, на континенте. — Ого, я уже не ублюдок. Приятно видеть прогресс. Вейганд издевательски оскалился и плюхнулся на место. Время, когда он старался держать язык за зубами, давно прошло. Особенно если дело касалось Освина. Тот этого на свое счастье пока не видел, но в затылок ему уже упиралось холодное дуло пистолета. И Вейганд, в эту же субботу планирующий взвести курок, не мог не чувствовать превосходства. — Будь добр, Освин, помолчи, — одернула, на удивление, Рейчел. Выглядела она уставшей, так что Вейганд не сомневался, что дело не в нем — выругайся Освин хоть на лакея, она бы отреагировала так же. Сейчас всякие разговоры действовали ей на нервы. И оставалось только гадать над причиной. Вейганд переглянулся с Эмили. Та только пожала плечами. — Тебе бы манерам поучиться, сестренка, — обиженно процедил Освин. Рейчел скривила губы в неком подобии улыбки и глянула на него, как на прилипшее к подошве дерьмо. — А тебе бы рот прикрыть, свинопас, — откликнулся Фредерик, когда бедная оливка обрела долгожданную смерть у него в желудке. — Ты-то куда? — Если есть возможность над тобой поиздеваться, я ее не упущу. Я собираюсь выгравировать это на своем могильном камне, кстати. Чтобы и через поколения люди знали, кто самый главный неудачник в семье. Фредерик победно вскинул кулак, и рядом тут же возник лакей с новой выпивкой. Вейганд быстро окинул их молчаливый ряд внимательным взглядом. Слепой стоял самым последним и все косился на Освина. Выглядел он еще хуже, чем на празднике, когда ему снова выпал жребий идти в логово этого людоеда: бледный, как смерть, с крупными каплями пота по вискам и невыносимой тоской во взгляде. Создавалось ощущение, что он крайне болен, но вряд ли бы Ховард выставил его с температурой и прочими прелестями, так что для прочих ничего странного в его виде не было. Хотя Вейганд сомневался, что они вообще на него смотрят. — Где Франциск? — тихо осведомился он у Вольфганга, беспрестанно набирающего сообщения в телефоне. Хотелось подглядеть, но Вейганд себя одернул. — У бабушки, — так же тихо ответила за него Эмили, выглядывая из-за плеча. На лице у нее застыло какое-то виноватое выражение, а следом за словами послышался тяжелый вздох со стороны Рейчел. — В кабинете? — В комнате. Мы потом об этом поговорим, — оборвал Вольфганг и быстрым движением спрятал телефон в нагрудный карман домашнего пиджака. — Это не тайна, Вольф. — Рейчел недобро ухмыльнулась. — Да и мальчику полезно будет услышать, насколько коварен его добрый дядюшка. — Рейчел, ты не можешь обвинять Рональда. Мы еще ничего не знаем. Может, это вообще недоразумение. Подождем, пока Ховард разберется. — Он наверняка найдет крайнего, и настоящий виновник окажется в стороне. — Мы правда будем выяснять это при прислуге? — Освин нервно оглянулся на ряд лакеев и пренебрежительно ткнул пальцем в Вейганда. — И нем? — А чего ты так нервничаешь? — пьяно протянул Фредерик и крепко схватил брата за шею, точно хотел то ли обнять, то ли удушить. — И глазки у тебя бегают, как у свинки на скотобойне… Ну-ка, Освин, может, это не Рональд вовсе, а ты? — Я?! Да какой мне… А чего ты вообще на меня накинулся, а? Это наверняка ты. Захотел отомстить за ту сценку со своей дрянной банкой? Ты бессовестный человек, Фред! Он едва сумел вырваться и стал тяжело дышать. Мелкие глазки на его красном лице и впрямь подозрительно забегали. Впавший в ступор Вейганд мог только головой вертеть, чтобы не упустить и секунды этого мексиканского сериала. — Больно мне надо ее сраный сад трогать! А знаешь, кому надо? Ей! Яд — оружие женщин. Это она! Фредерик оскорбленно нахохлился и ткнул в сторону Рейчел. Та и бровью не повела, и горделивый вид ее тут же выиграл на сотню очков у этих лающий дворовых псов. Дождавшись, пока все взгляды присутствующих, включая притихшую прислугу, будут обращены к ней, она почти промурлыкала: — Яд и впрямь больше предпочитают женщины, но не в моем случае. Не сейчас, по крайней мере. Будь моя воля, с садом бы я обошлась куда изящнее. Да и неужели ты считаешь меня настолько глупой, чтобы подставлять Рональда так банально? Брось, это наверняка он. Он всю жизнь был трусом, и я с легкостью поверю, что так он захотел скостить срок нашего здесь пребывания. — А может, это я? — заполнил образовавшуюся тишину Вольфганг и расплылся жизнерадостной улыбке, от которой лицо его сделалось моложе лет эдак на пятнадцать. — Да-да, Вольф. — Послышалось единодушное веселое фырканье. Освин смешливо покачал головой и отмахнулся. — Можешь сказать об этом Ховарду, пока он еще не перевернул вверх дном дом. Думаю, он рассмеется тебе прямо в лицо. — Мне почти обидно, что я не участвую в вашей грызне. Вольфганг, казалось, ничуть не оскорбился, продолжая потягивать вино из крупного бокала. Вейганд глядел на него так, будто он только что прошел через полыхающее здание: ни единой царапины, а в глазах черти беснуются. Он был почти горд, что этот человек — его отец. — Зато у тебя есть неплохая игрушка. А нагоняев от матери получаем все равно в равном количестве. Фредерик широко улыбнулся и тут же отвесил шутовской поклон посерьезневшему Вейганду. Тот только покачал головой. Чего взять с клоуна. Уже скоро он… Черт! Вейганд едва не ударился бедром о стол. Если он правильно понял, Моргане стало плохо, а значит документы она не… Еще раз черт! Былая радость от удачной пакости полностью потонула в потоке злости и разочарования. Он чуть ли не задницу порвал, пока пытался все это провернуть, а в итоге споткнулся о собственную же ногу!.. Слишком злая ирония. Вейганд посмотрел на пустующее место рядом с троном Морганы. Где носит Кору? Неужели ее тоже позвали держать руку умирающей от горя старухи? Вейганд немного остыл после той ссоры, и теперь вид пустого стула навевал на него тоску. Кора всегда поднимала ему настроение, даже если просто сидела рядом. — Можете подавать еду, — послышался громовой голос откуда-то из коридора. В этот раз Вейганд не приподнимался. Знал, что это Ховард. Смотрелся тот вовсе не так, как полагается дворецкому: накрахмаленный пиджак отсутствовал, рубашка была закатана до локтей, ворот расстегнут, волосы не в идеальной укладке. В иной момент подумалось бы, что из спальни Морганы он выходил совершенно по другой причине, но угрюмый вид выплывшего из-за его спины Франциска полностью стирал забавность этой шутки. Видно, дело было совсем плохо. Однако стыда Вейганд не ощущал. Что бы там ни было, старуха этого с лихвой заслужила. Самым последним появился Рональд, молча усевшийся за вполовину опустевший стол. Кора так и не пришла. А Вейганд до конца ужина просидел в тишине, лишь изредка нарушаемой приказами лакеям, и пошел за рюкзаком. На улице смеркалось. В теплом свете фонарей вытянутая машина у ступеней смотрелась несколько пугающе, а бродящий вокруг нее в ожидании водитель напоминал лодочника Харона. Вейганд повел носом, вдыхая терпкий запах влажности и пыли, прибитой к земле недолгим дождем. Может, ему этого даже будет не хватать — ливней и полуденного зноя в один и тот же день с разницей в час-полтора. Погода в Англии вела себя как капризная девчонка, и в этом все-таки был свой шарм. В Берлине, куда Вольфганг собирался отвезти его в первую очередь, лето было жарким, а воздух — сухим. Издержки континентального климата и все такое. Вейганд бы не сказал, что Дортмунд как-то от этого отличался. Разве что зима в столице были несколько суровее. Вейганд поглядел дальше, за черноту ворот: там фонари кончались, и вечерние сумерки проскальзывали за решетку, как лапы заточенных в темницу монстров. Живи он тут с самого начала, думалось, лапы эти наверняка бы стались его детской травмой. Сделалось прохладно. Вейганд то и дело одергивал ворот кожаной куртки, чтобы противный ветерок не щекотал ему ребра, и временами мялся с ноги на ногу, на самой последней ступени дожидаясь хотя бы Франциска. Садиться в машину в гордом одиночестве не хотелось. Да и… Кора, вроде как, должна была его проводить. Первым появился Вольфганг. Он снова что-то писал в телефоне, но, как только нога его коснулась ступеней, тут же убрал его в карман и спешно сбежал вниз. Напущенный при Ховарде скорбный вид его сменился легкой веселостью, и Вейганд невольно улыбнулся. Жаль, что он не увидел его таким в первый день. — Как настрой? — бодро спросил Вольфганг, хлопая его по плечу. — Ну, пока более-менее. Но в Берлине начну бузить, если станешь таскать меня по университетам дольше положенного. — Не беспокойся. Университет предвидится всего один. А вот на барах можешь и побузить. — Барах? — Надо же тебя по местам молодости проводить. А то ты так долго сидел в своем угрюмом Дортмунде, что наверняка даже ни одного приличного стрип-клуба не знаешь. Вольфганг рассмеялся его искренне шокированному выражению лица. Вейганд откровенно смутился, но тоже улыбнулся, чуть морща нос от стойкого запаха гранатового вина. — Это шутка была, расслабься, — хохотнул он и тут же напустил на себя серьезный вид. — Нам придется сходить в парочку скучных ресторанов с не менее скучными дядьками, а потом будет небольшой сюрприз. Несколько, на самом деле. — Вижу, планов много. — Естественно! Ты уж прости, надо было с самого начала совместные вылазки устраивать, но здесь разве что гольф-клуб найдется. Да и скажу честно: совсем не тянет развлекаться в Англии. Мне эта страна — при всем уважении к Ее Величеству — абсолютно противна. — Ладно, я понял. — Вейганд тихо усмехнулся. — Не уточняй причины, а то после того вина ты можешь на пару годков в Тауэре наговорить. Вольфганг довольно кивнул и потрепал его по волосам. Но все же от Вейганда не укрылось то странное выражение его лица, на одну лишь секунду сменившее предыдущее. Нечто вроде опаски. Что-то из тех сюрпризов определенно его напрягало, однако поделиться он этим отчего-то не мог. Едва успел Вейганд над этим поразмыслить, как на лестнице появилась новая фигура. Сперва он увидел ее краем глаза и подумал, что это Франциск, однако слившаяся воедино массивность оказалась обманчивой. Это Кора, аккуратно неся на руках Лео, пыталась не подвернуть каблук. Вейганд спешно пошел ей навстречу, и ребенок с радостью перекочевал к нему, рукой уцепившись за шею. Кора благодарно улыбнулась и согласилась подать ему ладонь, когда преодолевала последнюю ступень. Притихший Вольфганг отошел в тень машины, но Вейганд все равно чувствовал его цепкий взгляд у себя на затылке. — Я думал, что ты не придешь, — честно признался он. — Я же обещала. К тому же Лео не простил бы мне, если бы я не дала ему попрощаться. Мальчишка тут же ожил и согласно замотал головой, все ластясь ближе к Вейганду. Тот приобнял его сильней и поклялся вернуться как можно быстрее. Ну, а еще самую лучшую на свете игрушку, если он пообещает не плакать и слушаться маму. — До пятницы успеешь вырасти в большого-большого рыцаря, — посулил он, укачивая Лео. Тот заливисто рассмеялся и постарался изобразить свои будущие размеры. — И будешь защищать маму, да? — Да! Кора невольно улыбнулась и погладила сына по голове. Вейганд замер, разглядывая кольцо на ее оказавшейся запредельно близко руке. Не помолвочное и не обручальное. Во вздохе просквозило явное облегчение. До этого Вейганд как-то не очень думал глядеть на пальцы, но то, что Кора не носила ни одно из колец Роберта, определенно считалось добрым знаком. — Значит, все же вернешься. — Ну, за объявленной наградой грех не возвратиться. Он опять покраснел, но все же стоически сдержался и взгляда не отвел. Кора многозначительно повела головой и тут же сунула руки куда-то за волосы, точно хотела поправить застежку. И тут же на ее ладони зазмеилась тонкая цепочка с крохотным кулоном. Золотая окантовка, завернувшись вокруг изумрудного листа, обвивала россыпь красных гранатных зерен, в переливах фонарного света кажущихся настоящими. Подвеска эта, минуя ладошку заинтересовавшегося Лео, улеглась Вейганду в руку. А розоватой щеки вновь на мгновение коснулись теплые губы. — Что б уже точно знал ценность награды, — проговорила Кора смущенно, будто сама не ожидала, что так сделает, и, сжимая сомкнувшуюся вокруг цепочки руку, шепотом добавила: — И вспоминай лучше об этом. — Обещаю. Вейганд с готовностью кивнул, вернул Лео матери и, последний раз коснувшись ее теплой ладони, отошел к машине. Вольфганг, отвечая на прощальный взмах руки, глядел на него одновременно и осуждающе, и подбадривающе. Вейганд потупился, готовый к новой лекции, но он сказал лишь короткое: — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. — Не совсем, — честно признался Вейганд. Ему снова захотелось обо всем рассказать, но это было бы плохим ходом. — Но буду знать, когда приеду обратно. Вольфганг покачал головой и крепко уложил руку ему на плечо. Он переживал. Вейганд явственно видел, что переживал. Но у него не было никакого желания повторять ту сцену из комнаты, так что он молчал. Как бы ни хотелось Вольфгангу верить в обратное, он знал, что Вейганд уже достаточно взрослый, чтобы принимать решения самостоятельно. И слишком уж похож на него самого, чтобы даже пытаться его от чего-либо отговорить. Особенно если дело касалось женщины. Вейганд, убедившись, что возражений больше не последует, просунул руки за шею и застегнул цепочку. Гранат стал болтаться между чернотой куртки и футболки, отсвечивая кровавыми бликами зерен, и он снова подумал о своей Персефоне. Злость на нее все еще была в нем, но сделалась совсем притупленной, словно веками омываемый морем скалистый берег. Он еще не уехал, а уже хотел вернуться. И пусть снова бы пришлось изо дня в день держать удар перед стенами этого проклятого места, давящего не хуже небесного свода на плечи Атланта, он хотел бы знать, что она рядом. Она и Лео, их маленький Загрей. Вскоре явился Франциск, и водитель, не проронив ни слова, повез их прямиком в Лондон. Замок, только что возвышающийся гигантским памятником времени и истории, сделался детской игрушкой, пару раз мигнул на горизонте, а после исчез, растворившись в холодной темноте английской ночи.