Vae victis

Вейганд и глазом моргнуть не успел, когда поезд их, едва выехав со станции в Фолкстоне, добрался до Парижа. Все это время он отстраненно следил за сюжетными перипетиями какого-то шведского сериала, включенного на крохотном экране между дверью и коридором, и неустанно вырисовывал портрет Коры, чувствуя себя солдатом во фронтовых окопах. Франциск мирно дремал у него на плече, а Вольфганг, которого еще в машине сморили алкоголь на пару с душной теплотой, теперь так сильно сполз по сиденью, что из-за откидного столика между местами выглядывала только его взъерошенная русая макушка. Повезло, что билеты подразумевали отдельное купе, потому что с его ростом ноги сделались настоящим шлагбаумом. В какой-то мере Вейганд был рад, что поездка их прошла столь сонливо. Еще в машине он понял, что отношения Вольфганга и Франциска далеки от приятельских или хотя бы нормальных. Они никак этого не показывали, но все же кожей чувствовалось то напряжение, некогда выросшее из конкуренции с Рональдом. Франциск со всей своей непохожестью все равно не мог не напоминать Вольфгангу брата, а тот в свою очередь был для него еще одной черной тенью над титулом из страшилок детства, наверняка доверху наполненного россказнями об опасности роду. Хотя, если учесть, что родился Франциск немногим после случая с Реей… Вольфганг был скорее примером — таким, каким в обычных семьях предстает бездомный на улице или погибший в канаве наркоман из сводки новостей. Уже светало, когда они стали подъезжать к станции. Небо сделалось пасмурно-синим, каким частенько бывало в обеденные часы в Англии, но пасмурность эта была какой-то теплой, уютной. Растянутые облака подсвечивались голубым, как будто сзади кто-то светил на них фонариком, блюдце полной луны стало бледнеть и все чаще терялось. Далеко, за невысокими старыми зданиями брезжил первый розоватый луч восходящего солнца. Еще из окна Вейганд заметил на станции терминала невысокую коротковолосую женщину, кутающуюся в недлинное пальто. Он тут же узнал в ней мать Франциска, хотя прежде ее никогда не видел. Может, все дело было в волосах — таких же кудрявых, — может, в мягкости лица. Может, в энергетике, которая от нее шла. Вейганд не очень в подобное верил, но все же тот исключительно гуманитарный склад ума, помноженный на родовую предрасположенность к искусству, порою откликался в нем на куда более глубинных частотах, чем подразумевал обычный человеческий разум. Он сразу понял, что стоящая на станции женщина — мать его друга, потому что при приближении к ней почувствовал то же, что чувствовал рядом с самим Франциском. Воздушную легкость, внешнюю мягкость и искреннюю доброту, при малейшей опасности готовую смениться пылкую ярость. Колетт — он знал ее имя, потому что Франциск совершенно не умел держать язык за зубами — сдержанно улыбнулась Вольфгангу, пожимая тому из вежливости протянутую ладонь, приветственно кивнула Вейганду и тут же, не давая даже опустить ручку небольшого чемодана, порывисто заключила сына в объятия. Вейганд думал, что Франциск начнет отфыркиваться, как обычно то делали все подростки, которым случалось обниматься с родителями на людях, но он лишь радостно заулыбался и прижался к матери ближе, принимаясь что-то бормотать на своем непонятном языке. Вейганд почувствовал, как кривятся губы. Кажется, он улыбнулся. Сам не знал — из радости за друга или из горя по себе. Но улыбнулся. И этого было достаточно. — Значит, ты Вейганд. — Закончив тискать сына, Колетт пожала руку и ему. Она искренне старалась обращаться к нему по-немецки, но то и дело перескакивала обратно на родной язык. — Приятно познакомиться. Хотя у меня такое ощущение, что мы уже знакомы — последние недели все разговоры по телефону только о тебе. — Мам… — Франциск густо покраснел и виновато глянул на Вейганда. Тот стоически сдержал улыбку. — Вейганду и сэру Вольфгангу пора ехать, так что давай вы… — Конечно-конечно. Не могу задерживать. Но с нетерпением жду тебя в пятницу. И вас, Вольфганг, разумеется. — Благодарю за приглашение. Мы с радостью и придем. — Вольфганг вежливо склонил голову и еще раз пожал ей руку. — Приятного дня. Колетт ответила ему тем же. Франциск уважительно кивнул, обнял Вейганда на прощание и снова подхватил чемодан. И вскоре силуэты их, вновь слившиеся в объятиях, померкли в утренних сумерках. — И куда это мы с радостью придем в пятницу? — спросил Вольфганг, стоило им усесться в машину. Вейганд смущенно сморщился. — К ним… — Кажется, такой ответ его не устроил. — Ладно, я виноват — забыл сказать, что Франциск пригласил меня к себе после матча. Извини. Ты можешь сослаться на какие-нибудь дела, если не хочешь. Я могу и один сходить. — Предположу, что это было бы хорошим вариантом. Мы с Колетт немного… Не в лучших отношениях, в общем. Долгая история. — Можешь вместо нее рассказать о том, что там с Морганой. — Ты все уже услышал за ужином: ее сад залило какой-то отравой, и он… ну, сделал то, что предполагает отрава. Ховард думает, что кто-то из прислуги просто перепутал коробки с подкормкой и пестицидами, но все отчего-то решили, что мы теперь в романе Агаты Кристи, и это не обыкновенное недоразумение, а чей-то выверенный план. Семейка параноиков… Я уверен, что все образуется, когда мы приедем. И знаешь… даже хорошо, что уехали мы сейчас — эти идиоты и тебя приплели к этой истории, будь уверен. — Неужели Моргане так плохо стало из-за какого-то там сада? — Он — одна из немногих ее радостей. — Вольфганг поглядел на него чуть снисходительно. — Третья из трех, после Рональда и Леонарда. Сколько себя помню, после первенца всегда шел сад, а только потом мы. Нам даже не разрешали в нем играть, и каждый, кто нарушал запрет, получал ремнем по спине от Ховарда. Вольфганг поежился, и Вейганд догадался, что он прекрасно понимает, о чем говорит. Чаще всего ремнем по спине получал именно он. Захотелось сказать ему, что с садом это он провернул. Это наверняка бы подняло ему настроение. Или наоборот — спустило его ниже плинтуса. Вейганд себя одернул. Странные порывы похвастаться начинали его раздражать. И в больше части потому, что эгидой хвастовства окрестил их лишь он сам, чтобы не пугаться того нового Вейганда, что начал размораживаться из застывшего льда с того самого дня, когда на пороге в Херде появился этот странный тип, как две капли воды похожий на него самого. Такси довезло их до северного парижского вокзала, и новый поезд с радостью тронулся по рельсам. Можно было засекать таймер — меньше, чем через восемь часов, они окажутся в Берлине. В самый разгар дня, когда туристов на улицах столько, что и листок бумаги протиснуть не выйдет. Вейганд убрал рюкзак под сиденье, включил в наушниках тихую музыку и, уложив голову Вольфгангу на плечо, заставил себя задремать. Он не хотел сходить с ума, когда они начнут проезжать Дортмунд. Он знал, что тогда желание соскочить с поезда и мчаться к дому напротив бывшего своего муравейника захватит все его сознание, а потому постарался как можно скорее его отключить. Пока он разглядывал заголовки на глянцевых страницах «Tagesspiegel» у киоска на центральном вокзале Берлина, Вольфганг успел заказать машину, зарезервировать велосипеды через приложение от «Fahrradstation» и снять однодневный номер в отеле «Адлон» с видом на Бранденбургские ворота, выходом на Унтер-ден-Линден и Парижской площадью под боком. И с таким набором данных Вейганд боялся предположить, во сколько этот самый номер ему обошелся. Он хорошо поспал в поезде, так что теперь был готов таскаться по столице хоть до посинения. Да и погода к тому располагала — после обеда солнце скрыли редкие облачка, и шею пекло не так сильно, легкий ветер приятно трепал по волосам, а в воздухе витала жажда приключений. Вейганд порой ловил себя на мысли, что дышать не может — так сильно волнуется. Перед ним словно открывалась новая дверь — неспешно, с шелестом, маняще сияя драгоценной ручкой. Улица перед отелем выглядела замечательно: венчали ее Бранденбургские ворота, бросающие величественную тень на длинную Парижскую площадь, сплошь усеянную людьми, с двух сторон от нее грудились дорогие рестораны и посольства, культурный центр и галереи. Вейганд чувствовал себя персонажем на туристическом буклете. Вольфганг, сгрузив багаж услужливому лакею в вестибюле и вручив ключи от машины другому, повел его дальше, к посольству США. Вейганд хотел было пошутить, что идея получить новое гражданство вовсе не плоха, но не в случае этой страны, как заметил то, к чему они шли на самом деле. И так и обомлел, глядя на солнечные переливы по бесконечному стеклу. — Я хотел, чтобы ты знал, что она здесь есть, — проговорил Вольфганг, привлекая его за плечи. — Если тебе не понравится там, где учился я, если решишь следовать по другому пути… Начнем отсюда, да? Ну, то есть, учиться ты будешь не здесь, а в университете в Шарлоттенбурге, потому что тут теперь только выставочные залы и книжные магазины, но в целом… Мне надо заканчивать болтать и дать тебе слово. Он забавно скривил рот, оглядываясь на него. Вейганд не смог сдержать улыбки. Так, в футболке с подвернутыми рукавами и простых хлопчатобумажных брюках, Вольфганг казался ему обычным прохожим, а уж точно не тем, кто может позволить себе номер в «Адлоне». Лучи полуденного солнца вовсю играли у него в растрепанных ветерком волосах, и пряди седины смотрелись модным окрашиванием из салона, а не первыми признаками старости. Вольфганг вновь, точно по волшебству, сделался моложе. Хотя Вейганду думалось, что волшебство это расшифровывается крайне просто и таится вокруг — в воздухе города, из которого им обоим не хотелось уезжать. Вольфганга многое связывало с Берлином. Вейганд это понял еще на станции, когда взгляд его сделался блестящим, как у подростка, а лицо разгладилось, будто после дорогущих инъекций. Он приехал туда, где прошла его отнюдь не спокойная молодость — казалось бы, радость обоснована. Но было что-то еще. Что-то, что неустанно цеплялось за ту странноватую, запрятанную как можно глубже тревогу в его глазах. Вейганд пока не мог ее объяснить, но не злился — он чувствовал, что в неведении пребывать ему осталось совсем не долго. Он снова перевел взгляд на здание. Летящее, стеклянное, монументально классическое и безобразно авангардное — все вместе, как и положено таким местам. Академия искусств. Цитадель его чаяний и желаний. Когда-то бы он душу продал, чтобы хотя бы подышать рядом с ней. А потом мечту эту стерли ластиком, потому что до Вейганда дошла одновременно до смешного простая и неподъемно сложная истина — диплом не сделал бы из него художника. Как писателя не делает писателем членство в каком-то там союзе или изданная исключительно в бумаге книга. Художник становится художником, когда посвящает своему ремеслу жизнь. Писатель становится писателем, когда литературный мир способен заменить ему настоящий. Музыкант становится музыкантом, когда мелодии становятся для него большим, чем простым набором звуков. Дело не в бумажках со штампами, дело даже не в признании. Дело в том, что обнаруживает в себе человек, впервые берясь за кисть, ручку или инструмент. Знание базиса — анатомии, цветопередачи, нот, сюжетной структуры — безусловно полезно, однако все это можно приобрести и без университетов. Особенно сейчас, когда перед талантами лежат все знания мира, заключенные в прямоугольнике черного стекла. Так что Вейганд посмотрел на здание последний раз, качнул головой и с прежней улыбкой поглядел на Вольфганга: — Нет, отсюда начинать я не буду, даже если все остальные университеты мира выставят меня за порог. Не хочу несколько лет провести с теми, кто неиронично восхищается Джармушем и ему подобными. Не хочу охать и ахать на выставках с размазанными по холсту соплями, потому что высморкал их сам Кто-То-Там. Я с радостью возьму здесь лекции, если окажется, что кто-то из преподавателей готов раскрыть мне секрет цветопередачи Караваджо или отработать наброски по да Винчи. Но в остальном… фраза про «сделай свое хобби работой и не работай ни дня» — бред. Я однажды уже превратил искусство в масс-маркет и закончилось это, мягко говоря, хреново. Так что… я хочу попробовать что-нибудь еще. Может, из меня выйдет прекрасный адвокат или вроде того. Вейганд пожал плечами. Монолог получился длинным, но он все же сказал все, что хотел. И, кажется, Вольфганг был этим крайне доволен. Он широко улыбнулся, кивнул и шутливо отметил: — С твоим характером — никакой адвокатуры. Ты пошлешь судью на первом же заседании. — Тогда нужно сразу становиться судьей и действовать на опережение. Вейганд тихо рассмеялся, и они вместе пошли вдоль улицы, прячась в тени раскидистых лип. Академия последний раз блеснула на солнце, будто говоря ему, что будет рада, если тут все же окажется тот, кто разбирается в цветопередаче Караваджо, и скрылась за тяжеловесной монументальностью «Адлона». Мимо проплывали многочисленные кафе, мелькали посольства — сначала Венгерское, потом Российское, — терпеливо впускал бесконечный народ музей мадам Тюссо, туристы грудились у липы Пушкина, а после скрывались за дверями, чтобы выйти к Ленинской. Вейганд не понимал, в чем смысл фотографироваться рядом с деревьями, но полагал, что в этом суть русских — им, по-видимому, доставляло какое-то немыслимое удовольствие искать крупицы своей истории на чужой земле, будь то иммигрировавшие знаменитости, растения или хотя бы надписи на стене. Последние особенно часто встречались в Херде, тесно соседствующем с русским районом. Так что Вейганд ежедневно по пути в школу видел все, что, вероятно, видел каждый другой школьник за множество километров в городах с непроизносимыми названиями вроде «Санкт-Петербург» или «Волгодонск». Некоторые из надписей были вполне читабельны, а те, что нет, читали ему ошивающиеся рядом дети иммигрантов. Вейганд не знал, кто такой Цой, но знал, что он жив. Знал, что жив еще и Горшок, и это вызывало у него еще больше вопросов — одна из его «нянь» (им никогда не платили, так что он сомневался, что это слово уместно) называла так то, в чем сажают цветы. А как может быть живо то, в чем сажают цветы?.. — У нас назначено на половину пятого, — осведомил его Вольфганг, и мысль про горшок тут же выскользнула. — Куда? — не понял Вейганд. — В университет. Я попросил кое-кого провести нам экскурсию. Ну, и пустить тебя на кусочек лекции, чтобы ты посмотрел, каково это — сидеть за длиннющей стойкой. Мой совет — садись подальше от преподавателя, потому что на первых рядах недолго его любимчиком стать, а в этом статусе функция списывания аннулируется насовсем. Вейганд невольно хохотнул. Говорил Вольфганг со знанием дела. Было даже удивительно, что такой легкий на подъем человек смог сделаться жутко богатым и серьезным дядькой в строгом костюме. Хотя Вейганд полагал, что серьезность эта напускная, а костюм Вольфгангу безбожно жмет. — А потом? — спросил Вейганд, когда они проходили мимо сияющего стеклами шоурума «Мерседеса». Подумалось, что лет через десять было бы неплохо заиметь что-нибудь оттуда. — Сходим в кое-какое кафе. Если оно еще работает… Можно будет заскочить в какой-нибудь сувенирный за маленькими Бранденбургскими воротами или телебашней. Хотя — и помяни мое слово — за время учебы ты успеешь возненавидеть ее вечно торчащий с любой улицы шпиль. — Слишком много «кое-что», не находишь? — С сюрпризами всегда так. — Вольфганг пожал плечами. — Я бы с радостью провел тебе детальнейший список местных заведений, однако… Я надеюсь, что ты и сам все здесь изучишь по осени. — Осенью — если поступлю — я буду занят в основном учебой, разве нет? Он поглядел на него как-то странно и неоднозначно повел головой. Вейганд решил, что время для этого вопроса еще не пришло. То, что таила в себе тревога во взгляде Вольфганга, было неотрывно связано с ответом. Так что оставалось только дать ему время. Вейганд едва не вздрогнул, когда путь им преградил восседающий на бронзовом скакуне Фридрих Великий. Постамент его, вмещающий в себя пять человеческих ростов, создавал такую громадную тень, что впору было открывать под ней киоски с прохладительными напитками, а треуголка на асфальте смотрелась указательным знаком. Вейганд тихо усмехнулся и тут же заметил следующую статую. Она отличалась от Фридриха практически мраморной белизной и сделана была будто из слоновой кости. В самом деле статуи было две, и стояли они, словно древние стражи, у ворот университета, готовые пропустить только самых достойных. Братья Гумбольдты… Вейганд должен был догадаться. Прямо напротив выцветшей на солнце кладкой белела людная площадь. Вейганд замер, приглядываясь к одному-единственному квадратику, чья подсветка горела ярче всяких лучей. Он знал, что, если пойдет, увидит бесконечную опустевшую библиотеку, за каждой из полок которой — далекая, но вечно отзывающаяся в сердце история. Вейганд стоял на месте, где еще восемьдесят пять лет назад плясал еретический огонь, унося за собой все, что не укладывалось в рамки новой религии, в основе которой Гитлер заменил самого Христа. Впереди голубела крыша собора святой Ядвиги. Развивались флаги над дверями «de Rome». Сбоку монументом векам стояло здание государственной оперы. Громко гудели машины с проезжей части. Урчали беспокойные голуби, выпрашивающие хлеб у туристов. Вокруг университетского корпуса вертелись абитуриенты. Никто не остановился поглядеть на белесый квадрат. Никто не замер на секунду, чтобы в отблесках солнца на нем увидеть строгие лица штурмовиков с беснующимся пламенем в глазах. Даже площадь, укутавшись в незамаранные одеяния нового имени, всеми силами старалась отогнать подальше от крохотной капли позабытой боли в будущем океане новой, спокойной, счастливой жизни. Может, так было правильно. Отпустить и идти дальше — хороший вариант. Если вечно фокусироваться на «вчера», «завтра» может не настать вовсе. — Хочешь подойти? — тихо спросил Вольфганг, укладывая руку Вейганду меж лопаток. Он качнул головой. Он слышал голос человека, никогда и ни за что не способного понять, что чувствует немец, глядя на места былой черной славы. Не вину, не горечь, но что-то среднее. Горький привкус на корне языка. У целой нации — один и тот же. Вейганд опустил глаза. Он порою забывал, что Вольфганг — англичанин. Даже до зубовного скрежета идеальный говор его стирался подсознанием, и тогда он переставал думать еще и о том, что он, вообще-то, тоже вполовину не немец. Но та самая половина была ему чужда. Да, хомяк, родившийся в аквариуме, никогда не будет рыбой, но Вейганд искренне считал, что обязан Германии всем, а значит причислять себя к другой стране будет настоящим предательством. А еще… он бы не вынес грехи обоих предков. Кровавые колонисты или нацисты — выбор не из приятных. Смесь — уж тем более. — Пойдем, — позвал Вольфганг, аккуратно беря его под руку. — Тут рядом памятник фон Блюхеру. Послушаешь мои россказни про то, как наши дальние-дальние родственники бились против Наполеона плечом к плечу. А если слушать не хочешь, просто поглазеем. — И на памятник «Хеллоу-Кити» — тоже? — И на памятник «Хеллоу-Кити» тоже. Вольфганг с нежностью погладил его по голове и повел дальше от Бебельплац. Сгустившиеся над Вейгандом тучи стали медленно рассеиваться, когда он и впрямь начал рассказ про фон Блюхера. И без невыдуманных (разумеется) историй вроде оргий с Веллингтоном прямо на поле боя не обошлось. Вейганд краснел и белел от ужаса, но все равно хихикал, как девчонка, когда Вольфганг в подробностях описывал влечение одного фельдмаршала к другому при встрече на постоялом дворе Бель-Альянс после сокрушительной победы над жалкими французами. Вейганду казалось, что говорит он с давним закадычным другом, а не отцом. И в этом, пожалуй, и была вся соль. Сделав крюк до сувенирного магазина и забив новенький рюкзак Вейганда мелочевкой, они заглянули еще и во дворец кронпринцев, вдоволь облазили выставку, посвященную пакту девяностого года, а после свернули к историческому музею, чтобы оттуда поглазеть на Шпрее и перекинувшийся через нее знаменитый Дворцовый мост. — В следующий раз обязательно сходим туда, — сказал Вольфганг, указывая на оставшийся за спиной театр. — Там иногда показывают старые немые фильмы с живой фортепианной музыкой. Вейганд кивнул и снова взглянул на уток, чертящих круги на воде под мостом. Через пролив цвел и зеленел Люстгартен. Еще дальше сливался синевой с летним небом кафедральный собор. А совсем далеко блестел шпиль телебашни. Вокруг неспешно вышагивали прохожие, пестрела реклама на стендах. Пару раз Вейганд заметил концертные плакаты и единожды — постер к фильму, сменившийся объявлением о пропаже. Тройка девчонок, оказавшись рядом, приторно ахнула и принялась взволнованно щебетать. — Хочешь посмотреть? — спросил Вольфганг, неверно считав его интерес к постеру. — Не, — Вейганд мотнул головой, — не люблю Рейнмара Вута. Больно слащавый. И они, последний раз поглядев на купающихся во внимании публики уток, двинулись обратно к университету. На подходе к нему Вольфганг отчего-то переменил сторону, полностью заслонив своей массивной фигурой вид по правую руку, и Вейганд только много позже понял, что так он старался уберечь его от вида безутешной матери внутри Нойе-Вахе. За воротами вокруг статуи сновали припозднившиеся абитуриенты, сдающие свои последние экзамены студенты и пришедшие на коммерческие лекции зеваки. Александр и Вильгельм, не переглянувшись, без вопросов пропустили к ним еще и бывшего шкодливого ученика вместе с таким же нерадивым сыном. Стены обступили их, как римские легионы, наложившись своей величественностью. В тяжести своей она ничем не уступала замку в Англси, и все же атмосфера была другая. Здесь Вейганд не задыхался, а напротив — дышал легче и глубже. В одно мгновение обувь будто сделалась сандалиями Гермеса, и его все несло дальше, через толпу, в мощенный розовым мрамором вестибюль с крупными колоннами. Вольфганг едва за ним поспел, врезавшись в какого-то преподавателя, издавшего приглушенный, но полный искреннего ужаса вскрик при виде его лица, и поймал Вейганда только у стенда с расписанием факультетов для абитуриентов. — Я уже не могу так бегать, мальчик, — с напускным раздражением выдал Вольфганг, стараясь отдышаться. Вейганд только цокнул. Ясно дело, что придуривался — фигура у него была что надо, и угрожать ему могло разве что воспаление хитрости, как любила говаривать его учительница по математике в школе. — Минута в минуту, ты погляди, — раздался веселый голос со стороны широкой лестницы. — Вот бы в былые годы так, Вольф. Может, ты бы скостил мне львиную долю бумажной волокиты. — Его благодари, — рассмеялся в ответ Вольфганг. Отдышку как рукой сняло, — а то я б еще минут двадцать курил на ступеньках у входа. Вейганд тоже поглядел на лестницу. По ступеням к ним валко спускался низенький полный мужчина в твидовом костюме. Пышные усы делали его похожим на австро-венгерца с фотографий годов эдак десятых прошлого столетия, а морщины вокруг глаз указывали на добродушный нрав. — Двадцать лет прошло, а ничего не поменялось. Удивлен, как ты еще с раком легких не слег. — Мужчина горячо пожал руку улыбающемуся Вольфгангу. — А вы, молодой человек, стало быть, Вейганд? Господи, копия, Вольф, натуральная копия! Надеюсь, в поведении… — Как знать, — вставил Вейганд, когда он многозначительно притих. — Может, еще хуже. — О, не думаю. — Мужчина весело отмахнулся. — Если не станешь взрывать кабинет биологии — хуже быть не сможешь. — Ты взорвал кабинет биологии?! — Неправда. — Вольфганг густо покраснел и сделался еще моложе. Издали было ощущение, что болтает декан — а в роли его уже не было никаких сомнений — с группкой студентов. — Это был не кабинет биологии, а подсобка на кафедре химиков. И я ничего не взорвал. Так, хлопнул. Чуть-чуть. На три выбитых окна из десяти. Герман, не пугай пацана почем зря. Я его и так едва уговорил. — Да-да, Вольф. Как скажешь. Преподаватели все равно выскажут ему все сами, как узнают фамилию. — Вообще-то… Вейганду закончить не дали. Вольфганг тут же заговорил вновь, увлекая его за собой в сторону длинного коридора: — О, об учителях. Мольтке все еще преподает? Я столкнулся с ним у входа, он чуть от инфаркта не умер. В его года вообще позволительно лекции вести? — Он с указкой еще в гроб ляжет, помяни мое слово. А что, прям испугался? Не удивлен. Знаешь, он закатил настоящий праздник, когда ты получил диплом… А потом еще пять лет рассказывал всем студентом, какой несносный чаехлеб бывал у него на парах. — Приятно быть легендой. — Я бы назвал это по-другому, но не буду наносить удар твоему необъятному эго. Герман беззлобно рассмеялся, промокнул выступивший на лбу пот платочком из нагрудного кармана и наконец протянул ладонь плетущемуся сбоку Вейганду: — Зови меня Берг, мальчик. Ну, поуважительней, конечно, но смысл ты уловил. Я декан твоего будущего факультета, как-никак. — Мы еще не обсуждали, какой факультет он выберет, — несколько виновато поправил Вольфганг. — Если выберет. — Экономический, конечно! — Герман неподдельно удивился. — Твой отец, каким бы несносным мальчишкой ни был, с первого года распинался о наследнике, который пошел бы по его стопам. Прямо-таки лекции на эту тему разводил. Признаюсь честно, Вольф, мы всем педагогическим составом ставили на твою бездетность. — Я обескуражен и предан. Мое сердце разбито, — нарочито безэмоционально, словно голос, объявляющий рейсы на станции, проговорил Вольфганг, приложив руку к груди. — Надеюсь, Мольтке ставил деньги. — Вообще-то, коньяк. — Скажи ему, что он четырежды проиграл. И обязательно сфотографируй — хочу посмотреть на его рожу. Он предупредительно вздернул указательный палец, и Герман принялся осуждающе цыкать. Вейганд едва успел расстроиться или разозлиться от воспоминания, что у Вольфганга, вообще-то, есть еще дети, как Берг сгладил все шероховатости: — Немолодой человек, выражайтесь культурнее, мы в месте, где учились Гегель, Гейне и сам железный канцлер. — Поверь, дружище, они выражались куда крепче моего. Особенно Бисмарк. Невозможно сшивать Пруссию и не сворачивать при этом уши в трубочку. Все рассмеялись, и Вейганд уже не вспоминал, о чем думал минутою ранее. Теперь он глядел на распростершиеся коридоры и лекционные залы за многочисленными дверьми, на снующих за окнами, во внутреннем дворике, людей, и именно это занимало все его мысли. — Я навещу кое-кого, ладно? — попросил Вольфганг чуть позже, о чем-то своем пошептавшись с Германом. — Покажи ему кабинеты факультета. И без пропаганды! Он сам должен решить. — Ты же знаешь, что, когда дело касается студентов, я превращаюсь в Геббельса на вые… Ты погляди на него! Убежал, даже договорить не дав. Никогда этот остолоп не повзрослеет!.. — Берг всплеснул руками и тут же положил ладони трясущемуся от беззвучного хохота Вейганду на плечи. — Ладно, маленький герр Грипгор, идемте, попугаем остальных преподавателей ожившей фотографией Вольфа. Он не стал ему говорить, что фамилия у него другая. Кажется, перспектива издевательств над коллегами была Герману по душе. А этот университет нравился ему все больше и больше… — Значит, вы декан факультета экономики? — спросил Вейганд, стараясь пристроиться к его неспешному шагу. — И бизнеса, — с важным видом добавил Герман. — Когда твой отец здесь учился, я был просто преподавателем, но со временем… Пара взяток тут, тройка приторных комплиментов там… И вот я здесь, уговариваю будущего тирана университета примкнуть ко мне. — А если бы я не понял, что это шутка, и пошел жаловаться? Вейганд поднял брови. Герман заулыбался и закачал головой, точно бы он сказал какую-то шутку. — Я сделал ставку на твои гены. — Он хлопнул его по плечу. — Вижу, не прогадал. И, поверь, никто в этом месте не примет жалобу от Грипгора. А если и примут, то только для того, чтобы вывесить почетной грамотой в каждом из корпусов и потешаться до самой пенсии. А Мольтке так и туда — если вообще узнает такое слово — ее заберет. — А отец здесь и впрямь легенда… — Не только он, справедливости ради. Можно сказать — уподоблюсь Клаусу с факультета философии, если позволишь, — так вот, можно сказать, что он как один из тройки богов-олимпийцев. Есть главный хулиган — Зевс, покинувший университет, слава всем богам, древним и новым, на третьем курсе лет эдак сорок назад. Есть Посейдон (сравнение удачное, если знать, что однажды он затопил весь первый этаж, взорвав петарду в женском туалете), выпустившийся ровно за год до поступления твоего отца. А Вольф… — Аид? — подсказал Вейганд, чувствуя, как внутри все трепещет от этого слова. — Да, Аид, верно. Только ему не говори — загордится так, носа своего видеть не будет. — В этот раз Герман потрепал его по затылку. Вейганд думал, что возмутится, но в самом деле только усмехнулся. Удивительно, как располагал к себе этот человек. — Так что давай, Загрей, прямиком на занятие по рыночной экономике. И конспекты в конце — лично мне в руки! Он снова задорно рассмеялся, промокнул испарину платком и открыл перед Вейгандом массивную дверь. В полупустом зале о чем-то (вероятно, о рыночной экономике) распинался серьезного вида мужчина, кажущийся совершенно угрюмым на фоне Берга, и разновозрастные студенты скрупулезно строчили в спиральных тетрадях каждое его слово. Вейганд благодарно кивнул и шагнул внутрь, тут же шмыгая на первое свободное место, чтобы не привлекать лишнего внимания. Так, спонтанно и резко, и началась первая в его жизни лекция на факультете, где ему предстояло провести все четыре года бакалавриата. И пусть перед Вейгандом лежало еще восемь направлений, он с первой минуты знал, что остановится именно на этом. Как минимум для того, чтобы продолжить славную семейную традицию — доводить старика Мольтке до белого каления.