Vae victis

Вейганд так и не узнал, кого навещал Вольфганг — он держал это в строжайшем секрете до самого кафе, где разговор ушел в другое русло. Вейганд сделал вид, что не заметил, как спешно он перевел он тему, и стал делиться впечатлениями. Ему понравился Берг. Искренне понравился, хотя раньше казалось, что такого склада люди неизбежно будут вызывать в нем отторжение. Может, дело было в магнетизме, что шел от этого на вид невзрачного мужчины, может, в том оттаявшем куске былого Вейганда, может, в общих эмоциях от Берлина. Так или иначе, именно Герман сыграл решающую роль в том, что, выползая из лекционного зала, Вейганд на сто процентов был уверен, что посетит его еще как минимум тысячу раз, прежде чем занять собственный кабинет в каком-нибудь пижонском головном офисе. — Там не все такие душки, — предупредил его Вольфганг. — Половина станет тебя ненавидеть с первого же дня. — А вот к этому мне не привыкать. Я несколько недель провел в окружении абсолютных ублюдков, думаешь, тут не вытерплю? Вейганд многозначительно вздернул бровь, отпивая немного пива. Вольфганг невольно улыбнулся. — Я рад. Правда. Не ублюдкам в замке, а твоему решению, то есть. Они чокнулись стаканами, и Вольфганг стал рассказывать о том, как на третьем курсе подложил сверток с кошачьим дерьмом в потайной ящик стола многострадального Мольтке после того, как тот по своей прихоти завалил его на зачете. — Такой стол был у моего деда, — сказал Вольфганг с явным удовольствием. — Он хранил там кое-какие журналы, так что я с детства знал, как можно открыть замок ящика без ключа. А этот остолоп даже не знал, что тот ящик там вообще есть. Так что всю следующую неделю у нас на курсе была серия настоящего детектива: «Откуда так воняет, и кто в этом виноват?». Вейганд не вовремя хохотнул и едва не подавился. А потому засмеялся еще сильней, стараясь прогнать попавшее в нос пиво. Кто-то с соседнего столика шикнул, что не очень приятно слышать про дерьмо за едой. Чтобы утрясти тяжелый ужин, они проехались на велосипедах до самой Александрплатц и обратно и как минимум трижды обогнули гигантскую стелу телебашни. К тому времени солнце окончательно скрылось за горизонтом, и на улицу высыпалось еще больше народу. Огни сделались ярче, атмосфера — острее, а шум — громче. Вейганд крутил педали, вслушиваясь в отзвуки музыки из кафе и клубов, и думал о том странном ощущении, появившемся внутри с первой же минуты на станции. Он будто… всегда здесь жил. Никогда не бывал в Англии, никогда не сражался с ветряными мельницами во всеми забытом замке, никогда не видел пустынные липкие улицы дортмундского Херде. У него всегда был классный отец, общающийся с деканом университета так, словно они вместе проворачивали не одно дельце, всегда было это чувство свободы и ветер, бьющий в лицо винными ароматами из ресторанов на Александрплац. Один понедельник вдруг заменил ему все предыдущие двадцать лет жизни. И Вейганд, как бы стыдно ни было это признавать, не чувствовал угрызений совести. — Какие планы на завтра? — спросил он, когда они колесили вокруг гранитной чаши в Люстгартене. Сбоку сиял кафедральный собор, бросающий красивые блики на припозднившихся на прогулке влюбленных. — Проехать дальше Унтер-ден-Линден, чтобы ты не думал, будто весь Берлин — это Бранденбургские ворота и пижонские рестораны. — Вольфганг ловко встрепал ему волосы, сворачивая на дорожку к выезду. — Кое с кем пообедать. Кое с кем поужинать. — Опять это «кое-что»? Начинает раздражать. Вейганд быстро покрутил педали следом. Вольфганг на секунду отпустил руль и развел руками, оглядываясь на него: — Запасись терпением. Уже завтра узнаешь. А утром в четверг выедем на том же поезде, на котором приехали. Доберемся до Дортмунда за несколько часов, сходим на матч и… в Париж? — Я… хотел бы немного прогуляться после матча. В свой район. — К Рее? — …Нет. К… к Лауре. Я обещал, что приеду. Вейганд неловко откашлялся. Ему надо было к Юргену. Хотя бы на минуту увидеть, как подрос он за эти недели, может, обнять напоследок, чтобы секундным теплом этим утешаться в Англии. Передать снятые деньги, в конце концов. Но об этом говорить было нельзя. Вольфганг казался ему хорошим и добрым, и, может… может, Вейганд даже успел проникнуться к нему тем словом на букву «л», но узнай он о Юргене… Он до дрожи в коленях боялся, что в ту же секунду этот воздушный замок рухнет. К Лауре ему тоже надо было. Он не привез с собой Ареса, но мог подарить ей что-нибудь другое взамен. Новую мягкую игрушку с умным греческим именем, вроде дельфина Форкия или козлика Пана. Вейганд улыбнулся темноте. Он бы хотел дать ей много больше, но судьбы их давно разошлись. — Нам надо еще посмотреть квартиру, — сказал Вольфганг позже, притормозив у того самого шоурума с «Мерседесами». Вейганду показалось, что он всматривается внутрь и что-то отчаянно выискивает, но значения этому не придал. Может, ему просто нравились машины. — Ты правда хочешь тратить последний день на поиски жилья? Не лучше заняться этим позже, когда я уже поступлю? — Это не… не поиски квартиры, Вейганд. Я уже все нашел. Тебе просто надо оценить ее и вынести вердикт. Он хотел было возразить, но вовремя прикрыл рот. Хорошо, пусть так. Портить вечер бессмысленными разбирательствами не хотелось, а Вейганд знал, что если скажет «а», то не остановится, пока не перечислит весь алфавит. К тому же… может, Вольфганг сделал все верно, избавив его от волокиты по квартирам и зубоскальства высокомерным агентам, которые глядят на тебя, будто на прилипшую к ботинку грязь, если ты не так повернул дверную ручку или дернул не тот краник в ванной. Так что Вейганд только кивнул и послушно покатил вслед за Вольфгангом, не без издевательского удовольствия вручившим изумленному лакею велосипед. Интересно, сколько еще толстосумов додумались не портить воздух ради поездки на пять метров вперед? Судя по его лица — один лишь он. Номер, гостиной разделяющий две комнаты, больше походил на дом какого-нибудь русского чиновника или арабского шейха — цыганщина безуспешно пряталась за фасадом барокко, из окон было видно все и сразу, а размер бара вполне мог посоревноваться с плазменным телевизором в восемьдесят пять дюймов. Вейганда до сих пор удивляли такие излишки. В перечень необходимого у него входило разве что две вещи: горячая ванна и мягкая постель. Ну, может, еще бокал сухого вермута. Он как раз допивал последний глоток, когда услышал приглушенные голоса за дверью Вольфганга. Подслушивать было вроде как нехорошо, но Вейганд об этом вспомнил только после того, как ухо его оказалось прижато к лакированному дереву. Тонкая щель между раздвижными панелями услужливо позволила заглянуть в дальнюю часть комнаты. Вольфганг, развалившись в кресле у окна, глядел на переливы фонарей на Парижской площади и изредка цедил виски из крупного стакана. Телефон, лениво прижатый к уху, неразборчиво бормотал женским голосом, и каждый раз, стоило ему прозвучать вновь, усталое лицо Вольфганга трогала неясная улыбка. Вейганд почувствовал, как внутри все сворачивается. Сначала он подумал, что это страх выдать себя, а потом… Нет, это было хуже, чем страх. Хуже, чем любое из человеческих чувств. Внутри него заворочался червь ревности, а голову ударила подброшенная тем размороженным Вейгандом мысль: Вольфганг не должен радоваться кому-то помимо него. И пусть внешний Вейганд знал, что это не так, червь никуда не девался. — …Да, завтра, — заговорил Вольфганг в ответ на новый монолог женщины из телефона. Голос его звучал хрипловато, но был наполнен теплом. — Прости, что так быстро ушел. Да, хорошо. Нет, не сказал. Конечно, я опасаюсь. Нет, я так не думаю. Очень надеюсь, что все пройдет хорошо. Да, да. Передай им, что я их очень люблю. И тебя тоже.

А меня?

Вейганд отпрянул от двери и, со стуком отставив пустой стакан на первую попавшуюся полку, ушел к себе, пока мысль эта не соскочила ему на язык. Больно надо. Жил без этих сопливых «люблю» двадцать лет и еще столько же проживет. Вольфганг говорил со своей женой. Той женщиной, имя которой он даже не удосужился ему сказать. Разумеется. Вейганд так сильно сжал губы, что те стали сплошной белой полосой. Имя дочерей он тоже ему не сказал. А зачем? Кто он им там по крови? Брат? Пустяки какие. Был бы кто важный, а так-то что? Вейганд устало рухнул в постель. Ноги у него гудели, в висках начинало трещать. После вермута мягко пекло затылок. Все это вместо сморило его быстрее, чем великолепно отточенная накручивающая машинка зарокотала мотором. К лучшему. С Вейганда сталось бы одной сценой запороть себе всю неделю. Утром после завтрака это уже показалось ему неважным. Растормошенный отцовскими заботой и вниманием маленький Вейганд снова ненадолго уснул в своем ледяном коконе, и тот чужак, занимающий его тело последние семь с половиной лет, снова взял бразды правления в свои руки. Вольфганг позвал Вейганда прокатиться до Кудамма, где в одном из слепящих роскошью бутиков ему был торжественно вручен костюм на планирующийся обед. Черные рубашка с брюками, лакированные туфли и атласный бордовый жилет — набор начинающего брокера или мальчика на побегушках. В принципе, Вейганд не возражал, потому что за ним все еще оставалось право нацепить на ворот цепочку с крестами на месте заклепок. — Тащишь меня на деловой ужин? — спросил он, пока Вольфганг забирал велосипеды со станции рядом с бутиком. Обслуживавшие их консультанты за стеклом смотрели так, будто восьмое чудо света увидели. — Не совсем, но близко. Решил, что много болтаю о работе, но мало показываю. Но сейчас не время. — Вольфганг, сощурившись, вгляделся в стройный ряд «Мерседесов» и «Роллс-Ройсов» в попытке выцепить за ними велодорожку. — Через Тиргартен поедем к Мольткебрюке, покатаемся по Шпрее, раз погода отличная. Пока это самый быстрый способ ознакомить тебя с Берлином за сутки. — А потом, полагаю, я буду знакомиться с меню какого-нибудь дорогущего ресторана в Митте? — Схватываешь на лету. — Он лучезарно улыбнулся. — После ресторана еще кое-что и… еще кое-что. Первое тебе точно понравится. — А второе? Улыбка тут же сползла с лица Вольфганга. Он прочистил горло, отвернулся, сделал вид, что не расслышал, и буднично принялся рассказывать о своем знакомом в компании «Ридель», на пароходе которой они поедут. Вейганд тихо выругался. Когда-нибудь этот тип научится не тянуть кота за яйца, но явно не сегодня. С пароходом была неплохая идея. И пусть они провели несколько часов в окружении орущих на всех языках мира туристов, Вейганд остался доволен открывшимся ему видом: каждый из берегов был столь красочным, что в пору было ставить запись на паузу и лепить кадр на рекламный буклет. Конечно, со скоплением всего и сразу на Унтер-ден-Линден посоревноваться простые улочки не могли, но нередкие исторические здания и мосты времен Фридриха Великого (вероятно, восстановленные, но красоты им это не убавляло) полностью нивелировали контраст. После, усадив его в снятую еще на станции машину, Вольфганг покатил обратно к отелю. Вейганд, разнежившись в прохладе кондиционера, и не заметил, как они свернули дальше, вниз, и поехали в сторону от Мемориала. Их тут же обступили невысокие серо-коричневые здания, на фоне которых кричаще-красная вывеска ресторана тут же бросалась в глаза каждому, кто имел неосторожность вырулить в эту часть Митте. Вольфганг аккуратно припарковался между двух других машин, в одной из которых Вейганд узнал «Фантом» — такой же, на каком Рональд наказал кататься Франциску. Выглядели они одинаково опрятно, однако по скоплению мелочевки за серо-черным стеклом Вейганд понял, что в этой машине роль водителя отведена исключительно владельцу. В той, где он сидел все поездки из замка, стерильность была прямо-таки больничная. В начищенном капоте «Фантома» без труда читалась отзеркаленная надпись на крупной тканевой маркизе над входом: «Borchardt». На двух из трех диванах под ней уже сидели разношерстного вида компании: двое мужчин, едва ли не задыхающихся в пиджаках и рубашках, и женщины в легких кофточках. Беспрестанно крутил головой ребенок, выискивая интересности на дороге. Вейганд слабо улыбнулся, одернул поползший вверх жилет и, как гусенок за гусыней, засеменил за Вольфгангом к двери с округлым десюдепортом. Запахи появились раньше, чем вид, но были такими же вычурными, как множественная лепнина на потолке или колонны из шлифованного мрамора. Вейганд замер на секунду, мазками выхватывая из общей картины крупные вазоны с белесыми цветами, мельтешащих на внутренней террасе официантов, застекленные сверху невысокие перегородки между застеленными плотной скатертью столами и серьезного вида мужчин по углам. Других людей тоже было достаточно, и даже выглядели они не как стоковые картинки по запросу «бизнесмен», но в глаза бросались именно те, сошедшие из фильмов про брокеров или бандитов в законе и разговаривающие с таким лицом, точно речь шла о захвате нового наркокартеля или вроде того. Вейганд несколько потупился. Он уже привык к подобной обстановке там, в Англии, однако замок всегда позволял ему забиться в комнату или уйти под предлогом порисовать. А тут Вольфганг все вел его дальше, к отделенному от всех прочих столику на троих, и даже затеряться среди посетителей не вышло бы. Вейганд сразу понял, с кем им предстоит иметь дело весь обед. Еще до того, как разглядел нужный столик. Скучающего вида темноволосый мужчина, откинувшись на спинку стула, лениво оторвал взгляд от телефона и припечатал его ровнехонько на Вольфганга. А после, не найдя на нем ничего интересного, стал разглядывать Вейганда. Чудом вышло не поежиться. Наконец извилистый путь их подошел к финалу. Вольфганг последний раз оглянулся на уже без энтузиазма плетущегося рядом Вейганда и с напускным дружелюбием протянул руку незнакомцу. Вейганд остался в сторонке, дожидаясь своей очереди. — Вейганд, это Дольф Рейхенау, владелец компании «Фольксвут» и с недавних пор наш деловой партнер. Герр Рейхенау, это мой сын, Вейганд. Рукопожатие вышло крепким и в некоторой степени даже приятным. Сам же Рейхенау вблизи перестал казаться ему надменным индюком. Выглядел он лет эдак на сорок пять, хотя Вейганд подозревал, что в самом деле ему куда больше, а одет был в рубашку с расстегнутой верхней пуговицей и свободный пиджак, в каких обычно на яхте катаются, подчеркивая неформальность встречи. Да и черты в целом имел симпатичные: чуть выцветшие с возрастом голубые глаза с проблесками недюжинного ума, четкая линия скул без свойственным годам брылей, запоминающийся нос — такой, что по нему можно было градусы острого угла вычислять. Они обменялись стандартными любезностями, и Вейганд буквально упал на стул. Он и подумать не мог, что станет так волноваться. К тому же без причины. Или напротив — сразу по нескольким. Вейганд одновременно терялся в присутствии Рейхенау и переживал из-за возможности оплошать перед Вольфгангом. Тот в него верил, и подводить его казалось настоящим преступлением. — Как ваша жена? — сухо осведомился Рейхенау, на мгновение переводя взгляд с меню на него. Вольфганг тоже сделал паузу. — Прекрасно. Как ваш муж? — Замечательно. Они сдержанно улыбнулись друг другу, и глаза их снова обратились к заумным строчкам. Вейганд проморгался, прежде чем тоже взглянуть в меню. Деталь была не такой уж и важной, но все равно на секунду выбила его из колеи. Никогда бы не подумал… По итогу он ткнул в ту же позицию, что и Вольфганг, прельстившись фотографией запеченного гуся, и еще полминуты выслушивал болтовню про то, какое вино к нему подходит лучше всего. В ходе дебатов этих с привлечением официанта выяснилось, что белое вино «Мираваль» — прекрасный выбор. Вейганд не стал уточнять, как эти любители аперитивов собираются вести машины после, и только поддакнул, когда предложили бокал и ему. Не хочешь слышать неприятные ответы — не задавай неприятные вопросы. — Как вашим коллегам понравилось в Англии? — спросил Вольфганг, когда официант отбыл. — Мы столкнулись с ними на стадионе Ливерпуля, но я так и не смог выкроить время, чтобы поговорить. — Честно — не имею ни малейшего представления. Все, о чем они говорили, ограничивалось разметкой футбольного поля. — Оно и к лучшему, — осторожно вставил Вейганд и тут же зарделся, почувствовав на себе два испытывающих взгляда. Легко строить из себя крутого парня, когда общаешься с подростками. Среди взрослых состоятельных мужчин же весь его образ таял, как вытащенная из морозилки льдинка в летний зной. — Разве… нет? Если они так запомнили футбол, значит, после всего, когда они в принципе забудут об этой поездке, о стране у них останется хорошее впечатление. — Возможно. — Рейхенау пожал плечом и наконец перестал смотреть на него, как на врага народа. — К слову — рад, что вы способны говорить. А то уже думал, что за столом в самом деле двое. При всем уважении. Последнее он добавил крайне смешливо, переводя взгляд на напрягшегося Вольфганга. Вейганду подумалось, что тот давно уже начал сомневаться в верности решения сотрудничать с «Фольксвутом». И дело было не столько в компании, сколько в ее руководителе. — Я думал, вы прекрасно осведомлены, как тяжело бывает детям на первой встрече такого рода. Я ошибся? Упрек, просквозивший в голосе Вольфганга, вряд ли остался незамеченным. Но на лице Рейхенау все равно не дрогнул ни единый мускул. Вейганд был почти впечатлен. Не выдержкой, а тем, насколько же ему наплевать. — Вовсе нет. Но, видно, мой опыт несколько поистерся с годами. Предполагаю, что Вальтер тоже вел себя так, но мозг предпочел это идеализировать. Не обижайтесь. — Рейхенау сочувствующе поглядел на Вейганда. Тот постарался, чтобы лицо его было не слишком уж мертвецким. — В моем возрасте попытки задеть молодых простительны. Вы, как подросток, должны понимать это чувство. Оно свойственно исключительно нашим с вами категориям. И тем, кто застрял в эпохе юношеского максимализма или преждевременно состарился. — Самоутверждения за счет других свойственно всем, — отметил Вольфганг. — Я не про самоутверждение говорю. Вы пока в пограничном состоянии — уже ближе к моему, но далековато от подросткового. Вдали разглядеть не можете, а повернуться не удается. — Я все еще не очень… — Он… Герр Рейхенау, то есть, про дилемму отцов и детей, я так понимаю. Вейганд коротко прочистил горло и, не встретив никакого сопротивления, постарался объяснить: — «Отцам» кажется, что они умнее всех на свете, потому что пожили жизнь и видели некоторое… много видели, короче. А «детям» думается, что они умнее, потому что считают все взрослое устаревшим и глупым. В итоге все уверены, что их мнение самое важное и правильное, а противоположное или хотя бы на йоту отличающееся от их отторгают и высмеивают, не допуская даже мысли о том, что правы могут быть оба. Ну, вроде того?.. — Да. — Рейхенау одобрительно кивнул и на пару секунд в ленивом театральном жесте приложил руку к груди. — Чудный черно-белый мир до двадцати и после пятидесяти пяти. Нужно обладать невероятно гибким умом, чтобы после этого возраста умудриться видеть оттенки серого. — И вы таким умом обладаете? — осторожно уточнил Вольфганг, и уголок его губы чуть выгнулся, чтобы это не звучало издевкой. — Отнюдь. — Рейхенау даже улыбнулся, и колючий взгляд его на мгновения потеплел. — В моей жизни не было ни дня, чтобы я счел что-то серым. С самого рождения жил по принципу, что существует только два мнения: мое и неправильное. — Иногда это хорошо, — хмыкнул Вейганд. — Согласен. А иногда приводит к катастрофическим последствиям. Вроде войн или революций. Чаще всего — в виде революций. Наши восточные соседи прекрасно в том разбираются. — Поляки? — предположил Вольфганг. — Нет, те, что еще восточней. Поляки ни в чем не разбираются. При всем уважении. Рейхенау снова улыбнулся, но улыбка эта получилась издевательской, а глаза его остались ледяными. Вейганд тихо прыснул в кулак и справедливо отметил: — Тяжеловато разобраться, когда тебя из века в век делят русские и немцы. — Это наша национальная традиция, им пора бы привыкнуть. Улыбка его сделалась похожей на оскал. Еще десять минут назад Вейганд счет бы это демонстрацией силы, но теперь мало-помалу научился понимать, где Рейхенау хотя бы немного серьезен. За весь их разговор таких моментов можно было по пальцам сосчитать. Его личная национальная традиция, подумалось с усмешкой, это акулой кружить вокруг жертвы не ради на нападения, а ради шутки. — Ну, надеюсь, на этом веку обойдется без дележки, — постарался увести тему Вольфганг, но Вейганд неожиданно даже для себя взбрыкнул: — С нынешней политикой такого уж точно не будет. Наше правительство скорее от себя кусок оторвет, лишь бы все помалкивали о прошлом веке. — Хорошее замечание. — Рейхенау снова одобрительно кивнул, но взгляд его отчего-то сделался еще более колючим. — Много еще знаете о «нашем» правительстве? — Достаточно. — Учились здесь, полагаю? — Родился. — Вейганд понял, к чему он ведет. Пришлось доставать ту самую помятую и засаленную козырную карту. — Моя… женщина, которая меня родила, — немка. Если мы уж зашли на эту территорию. — Занятно. Не хотел показаться националистом, вы уж поймите. Просто не люблю англичан. При всем уважении. Рейхенау шутливо продемонстрировал ладони. Глаза его чуть потеплели, точно та немецкая половина Вейганда смогла хоть немного, но нивелировать его неприязнь к островитянам. Но для пущей убедительности он выставил еще одну карту. — Я тоже. И еще больше стал не любить, когда побывал на их чертовых островах. Оказывается, все, что показывают в кино — совершеннейшая правда. Хотя миру стоило бы преумножить все стереотипы раз в сто для пущей достоверности. — Вейганд глянул на притихшего отца. Вид у него был такой, будто его отчитывают за четверку в дневнике, а ему очень хочется возмутиться, но нельзя. — Ну… при всем уважении, Вольфганг. — Да ладно… — Он саркастически усмехнулся. — Как понимаю, возникать не имеет смысла. Я в меньшинстве. Он поглядел на спокойного Рейхенау, и Вейганду показалось, что в голове у него за пару мгновений пролетели всевозможные варианты расправы, начиная от кошачьего дерьма в ящик стола и заканчивая пулями в колени. Но работа есть работа. Кем бы ты ни был — да хоть самой королевой, — на ней почасту надо сжимать зубы и терпеть. На этом активное участие Вейганда в беседе подошло к концу. Вольфганг завел разговор про дела, и в речи его стали все чаще проскальзывать слова вроде «маржа» или «бенчмаркинг», о которых Вейганд не имел ни малейшего представления. Так что пришлось молча ждать заказ и делать заинтересованный вид. Великого актера строить из себя долго не получилось. Вскоре на горизонте вырисовался официант, а под носом оказалась тарелка с переливающейся в свете люстр гусиной грудкой с гарниром из картофельных кнедликов и салата из краснокочанной капусты. Такая же опустилась рядом с Вольфгангом. А Рейхенау, мало обратив внимание на петуха в вине подле себя, сразу потянулся к бокалу. — Раз уж мы дождались первого пункта из статьи «успешные переговоры», можете начинать, — иронически улыбнулся он и сделал первый глоток. Вейганд невольно повторил. Вино приятно обожгло горло и осело на языке чуть сладковатым привкусом. Вольфганг тоже отпил, взялся за приборы и начал издали, сначала как минимум дважды указав на предыдущее сотрудничество и партнерство с «Фольксвутом». И только после, когда Рейхенау все же сдался перед аппетитным блюдом в тарелке, перешел к сути: — Вы несколько лет владеете шоурумом «Бенца» здесь, в Берлине. И продаете все здесь же, по стандартной цене концерна. Не очень большой, но достаточной, чтобы не спускать маржу в ноль. Для вас это нечто вроде карманных, так, мелочь на мороженое или поход в кино. Однако!.. Как насчет пробного — пока что пробного — экспорта на остров? Наши «Роллс-Ройсы», с которыми вы, разумеется, очень хорошо знакомы, входят в концерн, но для огромного количества потребителей разница между этими марками до сих пор велика, а немецкое качество всегда ценится и всегда на слуху. Фраза «сделано в Германии» знатно задерет ценник и с лихвой отобьет затраты на транспортировку. Спасибо Матье-Фавье и обоим парламентам — проезд под Ла-Маншем теперь до смешного быстр и прост, так что это не станет камнем… — Вы верно сказали, — оборвал Рейхенау, едва прожевав петуха, — для меня это карманные. Для них главный принцип прост: мало вложений — много выгоды. Так что если я не буду уверен, что деньги, которые вы предлагаете потратить ради призрачного успеха в Англии — той же Европе, прошу заметить, — окупят все приложенные усилия, то и пальцем не пошевелю. Вы сами понимаете, что такие странные авантюры проворачивают только двадцатилетние, когда у них в кармане разве что отцовская кредитка, а на уме — нездоровое желание выслужиться и доказать свою значимость. В нашем с вами возрасте такие ходы уже просто смешны. Если бы Вейганд взялся загибать палец на каждую его серьезность, то сейчас ему полагалось держать оттопыренными всего девять. Впервые за весь обед Рейхенау перестал рисоваться и теперь был настроен исключительно на деловой разговор. И все же вид его по-прежнему оставался трикстерским, точно он в любой момент по щелчку был готов сменить тактику. — Но Англия — хороший вариант, чтобы… — настоял Вольфганг, но его вновь оборвали. — Англия — та же Европа. Я повторяю это в надежде, что вы наконец поймете, что это значит. Они тут, с нами, они знают, что такое бизнес, они знают, как делаются дела на континенте. Им выгодней самим приехать сюда, купить у меня пару-тройку машин, а потом заплатить пятьсот евро за перевозку по Евротоннелю. Для них высокий ценник — не норма, а воровство. Так можно обмануть русских, можно обмануть людей из Казахстана, можно даже обмануть арабов, всучив им в нагрузку диски из платины. Но этих — нет. Повисла долгая тишина. Вольфганг сжимал в руках приборы, подыскивая верные слова, чтобы возразить. Он тоже терялся при Рейхенау. Вейганд это видел и знал, что дело не в опыте, не в мастерстве дискуссий или наглости. Дело в человеке, чья бешеная энергетика давила все, к чему имела несчастье прикоснуться. Сам Дьявол, подумалось, сдал бы, лишь бы поскорей покинуть компанию этого типа. Сам Рейхенау мало обращал внимание на витающую в воздухе напряженность, сосредоточенно разрезая петуха. Челюсть его активно работала, точно он в действительности пришел сюда именно пообедать, а не чтобы выслушать очередное бизнес-предложение. Вейганд поглядел на Вольфганга. С каждой секундой промедления желанная цель ускользала от него все дальше. Так что слова, сорвавшиеся с языка в следующее мгновение, не имели ничего общего с мыслями в голове. Только с желанием поддержать. — Тогда лучше в Америке. — Вейганд едва слюной не подавился, когда цепкий взгляд Рейхенау метнулся от вина к нему. — Д-да, в Америке. В Англии знают, как обстоят дела на континенте, а там — нет. Там лишь думают, что знают. И так в этом уверены, что не видят дальше собственного носа. Американцы глупы, как пробки, и не заглядывают дальше Штатов. Да для них Манчестер — это европейская страна, а мы все — один сплошной клубок запутанностей. Они понятия не имеют, что такое Европа, но для них она априори гарант качества. Как для нас Япония или Швеция. Да, какой-нибудь бизнесмен оттуда будет знать несколько больше американца среднего звена и может даже будет способен отыскать на карте Францию, не назвав ее столицей Парижа, но тот маленький эгоцентричный колонист внутри него, колонист, живущий в каждом американце, не даст ему поглядеть на ситуацию здраво. Он купит что угодно и за сколько угодно, лишь бы пощеголять перед такими же пингвинами, как он, за завтраком в «Ритц». Англичане так никогда не поступят. Они противные и мелочные — при всем уважении, — к тому же не в их привычке открыто хвастаться. Надо суметь сыграть на национальных недостатках, раз уж вы решили обойти систему. — Это замечательная… — начал было Вольфганг, но Рейхенау остановил его властным взмахом руки, от которого даже проходящий мимо официант на мгновение замер. — Я хочу спросить… — Он подался вперед, подозрительно щурясь. Сидящий на серединном месте Вейганд заставил себя не отодвинуться, когда лицо его оказалось в опасной близости. — Герр Грипгор… — Штурц. — Герр Штурц, вы хоть знаете, о каких машинах мы тут говорим? Рейхенау расплылся в сдержанной, но как никогда смешливой ухмылке. Вейганд решил, что после монолога, за время которого сердце едва не сделало из себя отбивную о ребра, отступать просто непростительно. Так что, припомнив свою вымученную раскованность у Бирмингема, поудобней устроился в кресле и напускно небрежным тоном начал: — Ну, вряд ли отец уговаривает вас продать классический S-класс, который сейчас разве что в наборах от «Хэппи Мил» нельзя найти. И то — не факт. Так что предположу, что речь идет о какой-то старой марке, которой у нас как грязи, а в Америке нет. А если в Америке чего-то нет… — Они отдадут за это любые деньги, — закончил Рейхенау, и ухмылка его сделалась зловещей. — Старый добрый дух испанских конкистадоров, помноженный на наивность коренного населения и святую уверенность в собственной отличительности — гремучая смесь. — Казалось, он вот-вот был готов хлопнуть Вейганда по плечу, но тут же переключил внимание на Вольфганга: — Мы говорим о SLR, так, герр Грипгор? — Я видел несколько в вашем салоне на Унтер-ден-Линден, — он кивнул, выпуская наконец приборы. На серебряной вилке остался четкий след его пальца. — Идея спонтанная, но в теории весьма прибыльная. — Ваша — нет. Его — да. — Он, устроив руку на подбородке, пальцем указал на виновника столь продолжительной беседы. Вейганд почувствовал, что краснеет, но не из гордости, а от стыда перед Вольфгангом. Надо было молчать, а то теперь этот индюк не отцепится, не указав на все его промахи в ведении переговоров. — Вы видели эти машины, герр Штурц? — Признаюсь, нет. Глазел на липы. Но полагаю, что машины эти весьма красивы. — Как сам господь бог. А резвые, как дьявол. — Рейхенау опасно улыбнулся, словно второе нравилось ему во сто крат больше. — Это серый рынок, герр Штурц, опасное предприятие. Мне нравится. Приятно будет снова почувствовать себя молодым и взгреть парочку сотен иностранцев. — Вы и раньше этим занимались? — уточнил Вейганд без малейшего удивления. Рейхенау поправил разве что чуть-чуть: — Раньше я только этим и занимался. Когда строишь бизнес в ГДР, о честности и порядочности не может быть и речи. Жаль, что той страны больше нет — таких глупых и наивных идиотов, как коммунисты, я больше никогда не встречу. Если бы они были в видеоигре, в ту же секунду над их головами застращало и заискрило бы табло «бинго». Вейганд тихо хмыкнул, прожевывая гуся, и постарался не слишком удивляться тому, как за какой-то час они умудрились перемыть косточки всем, кто хотя бы на секунду попался под руку. Пожалуй, такое умение (помимо очевидного) приобретается только в одном случае — когда долго работаешь с людьми. Вейганд и сам недолюбливал кое-кого из азиатской части мира после нескольких лет бесславного фриланса. И достаточно тяжело избавиться от этой неприязни, даже если головой прекрасно понимаешь, что те индивидуумы — скорее в прямом смысле слова ужасающие исключения из правил, чем типичные представители. Обед быстро подошел к концу — Рейхенау даже не успел состроить самое скучающее выражение лица за обсуждением деталей и, поднимаясь, предложил Вольфгангу позвонить ему перед выходными, чтобы скоординировать следующую встречу. Он еще что-то говорил, но Вейганд уже не слышал, отпросившись на улицу. После еды его повело, так что хотелось подышать свежим воздухом. Или хотя чем-то без адской смеси из «Видиана» и встроенных в кондиционеры освежителей. Ближе к вечеру на улице сделалось прохладно. Палящее солнце вполовину скрылось за растянувшимися по небу облаками, а в воздухе повисла приятная влажность. Вейганду подумалось, что к ночи или ближе к утру пойдет небольшой дождь. Следы его наверняка исчезнут к завтрашнему полудню, но этого будет достаточно, чтобы хотя бы ненадолго сбить жаркий летний зной последней недели. Позади тяжело ухнула дверь. Рейхенау с прижатым к уху телефоном споро спустился по небольшим ступенькам, широкими шагами направился к разогретому на солнце «Фантому» и уже сунулся за ключами, как вдруг завис, поглядел куда-то в отражение крыши и так же резво, как и шел, развернулся. Вейганд не нашел ничего лучше, чем показать ему «викторию», на что он как-то странно вздохнул и покачал головой — как родитель, заставший своего ребенка за компьютерными играми вместо уроков. — Подожди секунду, Клаус, — необычайно тактично и мягко выдал Рейхенау в телефон и следом уложил его на лацкан пиджака. Свободная рука отточенным жестом метнулась к карману и выудила черную лакированную карточку. — Герр Штурц, при всем уважении. По себе знаю, насколько хрупки семейные узы, а ваши, если учесть, как во время разговора вы то и дело прыгали от «Вольфганг» до «отец», еще хрупче. Так что, если планы герра Грипгора насчет вас поменяются, можете попробовать себя в роли стажера в «Фольксвут». Вейганд уставился на визитку, как баран на новые ворота, и не сразу сообразил, что вежливости ради стоит взять ее в руки. Глупо было думать, что Рейхенау не заметит смятения на его лице, а потому следующая его реплика была лишь вопросом времени. — Не отвечайте сейчас, когда сыты и довольны своей маленькой победой. Подумайте над моими словами, когда Грипгор перестанет быть картинкой с буклета про отцовство. Он, казалось, ему подмигнул. Или это свет так играл. Так или иначе, секундой спустя Рейхенау вернулся к разговору с каким-то там Клаусом и уселся за руль «Фантома», словно и не пил вовсе. Вейганд опустил взгляд на визитку, покрутил ее со всех сторон и сунул в карман быстрее, чем Вольфганг успел выйти наружу. Вид у него был не из лучших. Он пытался храбриться ради Вейганда, но во взгляде все равно плясали злость и раздражение. Судя по всему, все это время дела по «Фольксвуту» он имел исключительно с партнерами и совершенно не ожидал, что владелец окажется таким отпетым засранцем. Впрочем, весьма обаятельным. Этого не признавать Вейганд не мог. Именно обаяние его ощутимо толкнуло Вейганда в сторону визитки. Или вчерашний разговор Вольфганга с женой… Тяжело было определить. Может, все вместе виновато. Это и та мысль, озвученная им несколько раз самому Вольфгангу: опасение, что вскоре он передумает. Его карета превратится обратно в тыкву, а ноги окажутся не в хрустале, а на битом стекле. Это опасение никуда не ушло. Притупилось и притихло, выжидая нужного момента. Такого, как сейчас, когда слова эти слетели с чужого языка. Это не значило, что уже завтра Вейганд побежит звонить Рейхенау с просьбой взять его в свою компанию со странным названием. Это значило лишь то, что тому противному Вейганду во льду следовало бы попридержать коней, чтобы не повторить судьбу одиннадцатого года. — Дело было не в тебе, — сказал Вейганд, когда они с Вольфгангом усаживались в машину. Тот недоуменно бровь, точно бы не понял, о чем речь, — а в его национализме. Будь ты хоть гением от мира бизнеса, он бы и слушать не стал, не имей ты нужного паспорта. — У меня есть аусвайс, — заметил он, и губы его тронула знакомая улыбка. Вейганд облегченно выдохнул. — Думаю, ему бы понравилось это слово. В этот раз он тоже улыбнулся, обменявшись с ним многозначительными взглядами. Машина, вывернув с поворота, вошла в поток, как нож в масло, и Вольфганг нарушил тишину только после того, как сумел вырулить на нужную улицу. Кажется, алкоголь не отбил у него тяги к осторожности. — Ты хорошо изменил мою идею. Правда. Я в шоке, что сам до этого не дошел. Надо было дольше думать, а не назначать встречу спустя пять минут после спонтанной мысли. Он чуть нахмурился, вглядываясь в бьющий отсчетом светофор. Вейганд пожал плечам, мол, всегда пожалуйста. Может, и правда хорошо подсобил. Не станет же говорить, что раз в год и палка стреляет, а все его знания по экономике заканчиваются той пробной лекцией в университете Гумбольдта. — Я горжусь тобой, — признался Вольфганг, тепло на него посмотрев, и в груди приятно кольнуло. Вейганд почувствовал, как начинает пощипывать кончики ушей, а щеки болят от уже знакомых, но все еще непривычных мимических усилий. — Надо бы почаще это говорить. — Не так часто я делаю то, чем стоит гордиться. — Неправда. — Теперь Вольфганг поглядел на него с напускной суровостью. — Ты прекрасно рисуешь. Я, в свое время запарывавший девять из десяти набросков, каждый раз взгляда отвести не могу, когда вижу тебя за уроками с Франциском. Вольфганг подбадривающе хлопнул его по колену, а в глазах его снова стало плескаться то до вибрации в пальцах приятное тепло. На Вейганда так не смотрел никто на свете. Выдержав короткую паузу, он задумчиво произнес: — Он говорит, что я похож на деда в такие моменты. Ну, этого, который Кронос. — Ты так его зовешь? — Вольфганг коротко рассмеялся и кивнул. — Знаешь, ему подходит. Когда он злился, у всех было ощущение, что время замирает — так страшно делалось от его взгляда, что даже воздух казался тягучим. — А когда не злился? — Это редко бывало. — Вольфганг снова усмехнулся и поглядел вперед, на переливы послеобеденных лучей на капоте. — Если серьезно… он был хорошим человеком, хоть и не без своей доли сумасшествия. Но она есть у всех нас. А у Грипгоров — и у тебя по праву крови, разумеется — в еще большей мере. Я думаю, ты похож на него не только когда рисуешь. Как и я. Может, именно это и делает нас нелюбимыми детьми. — В каком смысле?.. — В самом прямом. Мама всегда любила Роберта, потому что тот был похож на ее брата. Мама любит Рональда, потому что он похож на ее отца. Мама любит Рейчел, потому она похожа на ее саму. Мама любит Освина и Фредерика, потому что они не лезут не в свои дела. И мама очень не любила папу. А мы с тобой — ксерокопия. Поверь, я знаю, о чем говорю. Хоть раз за поколение в семье маркиза Англси рождалось его маленькое отражение. По традиции это был наследник, а значит все радовались, охали и ахали, потому что это занятно, мило и так далее. А мне не повезло родиться предпоследним, когда фигуры уже были расставлены. А традиция осталась. Я как-то не вписался во фракции, ну и… Он помолчал, махнул рукой куда-то в пустоту и печально улыбнулся сам себе. Вейганд осторожно похлопал его по руке, точно пытался возвратить отданную этим же жестом поддержку. — Рея ненавидела меня, потому что я был похож на тебя, — сказал он, пожевав нижнюю губу. — Прости. — Нет. Не извиняйся. Это же казус белли. Она бы нашла другой повод, если бы захотела. А она бы захотела. Вейганд пожал плечами. Хорошо, что он был похож именно на Вольфганга. Сходства с той женщиной он бы просто не выдержал. Его жизнь и так долгие годы напоминала кошмар, и изо дня в день видеть его продолжение в зеркале… — У нас есть еще какие-то планы? — спросил он после, когда понял, что отель остался позади. — Или едем смотреть квартиру? — Она в пяти минутах от университета. Практически впритык к корпусу рядом с Бебельплац. Так что нет. Мы едем поднять тебе настроение. И мне заодно. Нужно передохнуть после общения с Рейхенау, иначе я сорвусь на первого встречного. — А когда ты злишься, воздух делается тягучим? — шутки ради уточнил Вейганд, ободренный обещанием поднять настроение. — Не знаю. Для убедительности Вольфганг пожал плечами, а после с какой-то хитрой улыбкой выдал: — Но когда злишься ты — делается.