Vae victis

После обеда машин на дорогах прибавилось, так что за каждым поворотом стабильно выстраивалась хотя бы небольшая, но пробка. Вейганду казалось, что они успели проехать полгорода, когда в самом деле большую часть времени буксовали на одной длиннющей улице. — Вот поэтому и надо брать жилье ближе к университету, — не без раздражения протянул Вольфганг, аварийными фарами благодаря пропустившего их вперед водителя. Улица, где они припарковались минут через пять, ничем не отличалась от любой другой — несколько унылая, с редкими деревцами вдоль мало оживленной дороги и россыпью бистро на первых этажах. Классика спальных районов. Из общей картины выбивалась только увитая языками пламени широкая красная полоса на одном из домов. У высокой узкой двери курила несуразного вида девчонка в увешанной цепями кожанке. Рядом с ней покоился прислоненный к велосипедной стойке байк. Не успел Вейганд как следует полюбоваться видом этой стальной махины, как татуировками забитой наклейкам, как в голову ударило недоумение. Какого черта Вольфгангу надо было привозить его в такое место? Но вопросов он не задавал, послушно юркнув в узкий проход, за которым вниз уходила винтовая лестница. Вейганд передернул плечами, прогоняя наваждение и защипавшую глубоко в носу вонь полусгнивших крыс. В таких местах тоже нехило смердит, но все-таки несколько иначе. — Решил реанимировать мою настрадавшуюся в ресторане деревенскую сущность? — постарался отшутиться Вейганд. — Не только. Поймешь, когда увидишь. Вольфганг с готовностью подал ему руку, помогая преодолеть последние крупные ступеньки. Вейганд все равно едва не оступился, а потом украдкой выдохнул, не обнаружив под туфлей раздавленную крысу. Настоящий вход в бар напоминал месиво, точно пятилетнему ребенку вручили набор из всего на свете и дали задание оформить поздравительную открытку: две черные изоленты держали повидавшие виды лоскуты новогоднего дождика, на цепях свешивались перекрещенные гитары, прикрывая вздувшиеся красные обои, под потолком змеился расплетенный похоронный венок с посеревшими от времени и сигаретного дыма цветами. По бокам, начиная от пола и заканчивая потолком, пестрели всевозможные наклейки, постеры, брошюры и рекламы как местечковых, так и вполне популярных групп. Но это было только затравкой, малой частью того, что ожидало посетителя дальше. Патлы дождика никуда не девались, желто-зеленым ураганом завихряясь вокруг столиков и далекой сцены, постеры увеличивались, а красные обои напротив — с продвижением вглубь все редели и редели, пока не исчезли вовсе. Апогеем всего становилась барная стойка, вся сплошь обклеенная этикетками из-под пива и прочим, что находилось под рукой. За самой же стойкой зачиналось настоящее гнездилище: плакаты, гобелены, игрушки, старинные лампы, пропылившиеся фигурки, пустые бутылки егермейстера со вставленными через пробитую крышку флагами, растяжки с рекламой, китайские фонарики и многое, многое другое, рассмотреть которое не давала рябь в глазах. — Я сейчас в обморок упаду, — признался Вейганд, пытаясь отвернуться от бьющей прямо в лицо желтой лампы. — Без этого никак. — Вольфганг странно ему улыбнулся, точно именно такой реакции и ожидал. — Шутки про посвящения в панки слышал? Тут такое же. Недовольства это не уняло, но вряд ли у Вейганда был вариант вернуться в машину. Так что он, последний раз поглядев на объявивший себя барной стойкой склад, двинулся дальше, к общему столпотворению у сцены. В нешироком углублении за ней был растянут баннер с посеревшей надписью крупными буквами: «Maerzfeld». По полу змеились провода растолканных по углам инструментов. Людей для такого времени было многовато: несколько десятков человек, как сельди в бочке, шумели за россыпью дряхлых столиков близ сцены, а еще столько же толкались прямо перед ней, то и дело толкая хлипкие перегородки. — Ты притащил меня на рок-концерт? — уточнил Вейганд, протирая стул, прежде чем на него усесться. Он и заметить не успел, откуда и когда взялась в нем эта спесь. Возможно, зачатки ее таились в складках шелковой ткани жилета или трехзначном ценнике туфлей. А может в оставшемся посреди безлюдного острова замке, как губка забравшем все то, на чем зиждилась его предыдущая личность. — Лучше, — не без гордости ответил Вольфганг. Вейганд не мог не улыбнуться. Первоначальное раздражение отступило, и он смог заметить, что, пусть костюм Вольфганга совершенно не сочетался с атмосферой общей вакханалии, лицо и в особенности взгляд его подходил ей во сто крат больше. Ему подумалось, что Вольфганг уже бывал здесь. Может, сидел на том же месте, где и сейчас. И, вероятно, слушал ту же самую группу. Иначе зачем было его приводить? Это было так. Он угадал. Понял это Вейганд по его глазам, когда он смотрел то на сцену, то на расхаживающих от столика к столику официанток потасканного вида. Это место, этот клоповник, в чем-то похожих на квартиру в Дортмунде, значил для него много больше, чем замок или тот дорогущий ресторан. И люди, пусть выглядели они отпетыми уголовниками, казались ему приятней того же Рейхенау. Вейганд не мог этим проникнуться, но понимал. Может, когда-нибудь для него таким же местом станет Херде или Англси. Местом, о недостатках которого ты знаешь лучше всех на свете, но которое любишь так, как не стал бы любить ни один лощенный особняк или отель с услужливыми лакеями. Так что Вейганд постарался улыбнуться шире, с готовностью согласился на кружку пенного темного эля и отпустил погулять того привыкшего к богатству и стерильности мальчонку. И в баре, как кротовая нора упрятанном под обыкновенным спальным районом, остался тот, кто с радостью отстоял два тайма с пятью дополнительными минутами от судьи прямо за вратарской сеткой, тот, кто не брезговал выпить оставленное на неделю под кроватью пиво. А еще тот, кто подкладывал кошачье дерьмо в потайной ящик стола нелюбимого преподавателя, чтобы тот не слишком уж зазнавался в своей неприязни. Не переломанный, но строящий из себя разве что не титанового подросток. И уж точно не жутко богатый бизнесмен, часом ранее договорившийся пустить несколько миллионов на серый рынок. Вряд ли местный контингент принял их за своих. Но и вопросов никто не задавал. Разве что официантка, пытавшаяся строить Вольфгангу глазки. Ну, то есть один глаз, потому что второй у нее откровенно заплыл после то ли неудачной попойки, то ли от столкновения с агрессивным клиентом. Как бы то ни было, участи обрести вторую мачеху Вейганд сумел избежать. Он не думал, что концерты могут быть интересными. Много лет ему казалось, что незачем платить завышенную сумму, чтобы поглазеть на престарелых рокеров, скачущих по сцене под вполовину предзаписанные песни. С таким же успехом можно послушать их и дома. А если еще и изловчиться — то забесплатно. Однако Вейганд не учел, что ситуация с концертами во многом родниться с футбольными матчами. Разницу от просмотра дома и вживую понимаешь, только когда опробуешь оба варианта. Людей тут на стадион бы не набралось, хотя из-за узости помещения вполне могло показаться обратное, но энергия ничем не отличалась. Вейганд буквально чувствовал этот бегающий под кожей токовый разряд каждый раз, когда гитарист брал соло, а фронтмен соскакивал с невысокой платформы сцены и шел прямиком в зал одолжить у ближайшего посетителя пиво. Вейганд знать не знал, кто это такой, но ореол всеобщего восторга передавался и ему, и внутри все характерно натягивалось от этих отличающихся от всего на свете чувств. — Тебе нельзя вести машину, — настоял Вейганд, когда они с Вольфгангом пытались отдышаться. В носу еще свербели терпкие запахи пива и солоноватый аромат сырной закуски. Желудку она понравилась много больше гуся. — Ты мало пил, но я все равно не дам тебе угробить нас в глупой аварии. — А в умной? — пьяно усмехнулся Вольфганг, встрепал ему волосы и отскочил быстрее, чем Вейганд сумел среагировать. — Ладно, не бузи. За сегодня еще успеешь. Я вызвал наемного водителя, а то так нелепо закончить день правда бы не хотелось. И впрямь, как только он это произнес, Вейганд заприметил у машины одетого в строгий костюм мужчину, похожего на тех, кто водился в замке. Возможно, он приходился им братом или вроде того. Водителей ведь на одном заводе клепают, верно? Да, ровнехонько рядом с машинами, чтоб уж далеко от кассы не отходить. Вейганд мысленно фыркнул. Пиво определенно не шло ему на пользу. Зато позволяло забыть о тревоге, что он второй день наблюдал во взгляде Вольфганга. Тревоге, причина которой приближалась с каждым часом. И с каждым оставшимся позади километром — тоже. Качнув головой, чтобы вытрясти последние капли противного алкогольного тумана, Вейганд шагнул обратно на Унтер-ден-Линден. Он не был здесь с утра, но ощущение было такое, будто вернулся с затяжной командировки. И это в очередной раз всколыхнуло мысль о том, что согласиться на университет Вольфганга было хорошей идеей. Даже если ему не удастся туда поступить со всеми очевидными преимуществами, просто жить здесь будет для него подарком. — Ты говорил, что квартира близко, — напомнил Вейганд, когда они шагали вдоль Бебельплац. — Насколько близко? — Весьма. — Вольфганг неопределенно махнул в сторону невысокого дома, в ресторане на первом этаже которого тихо играла живая скрипка. — Я подумал, что в зачетные недели это будет единственным способом уберечь тебя от прогулов. Я вот жил за две автобусные остановки и со спокойной душой прогуливал в любой непогожий день. Ну, или даже с легкой — легче легкого, пожалуй — мигренью. А так вывернуться никак нельзя — университет прямо из окон видно. Даже если природа сойдет с ума, а на улице выпадет снег по щиколотку, ты все равно будешь способен перейти одну дорогу. — Полагаю, с такими условиями прогулы мне даже Берг не простит. — Рад, что ты это понимаешь. Вольфганг смешливо ему подмигнул и пустил вперед, в опрятную парадную с красочной доской объявлений. Лифта здесь не было, так что пришлось миновать аж три лестничных пролета перед тем, как в замочной скважине в одной из трех дверей площадки заворочался ключ. Вейганд неловко завел руки за спину, когда посреди парадной образовался широкий портал в новую жизнь. Звучало высокопарно, но именно так считывал ситуацию его мозг, еще не сумевший принять того факта, что распростершая перед ним объятия квартира — не просто абстрактное помещение, а место, где ему предстояло провести несколько следующих лет. Квартира была не слишком уж большой. Вольфганг не хотел его смущать, да и вкусы его явно не позволяли поселить сына в новом замке с пятью дополнительными комнатами под чепуху вроде сада. Комнаты здесь было две, если считать совмещенную с кухней гостиную. Прямо у входа, аккуратно упрятанного в небольшой закуток, две зеркальных двери — в спальню и в ванную. Напротив — крупные балконные двери, напоминающие стеклянные панели на книжных шкафах, и два влитых в них длинных окна, как телевизор демонстрирующих клонящийся к сумеркам Берлин. Вид, нужно отметить, потрясающий: старинное здание университета, раскидистые липы, приятно отсвечивающие вывески ресторанов, мигающие вдали высотки и яркая сфера телебашни. Еще дальше, если выйти на уставленный искусственными цветами балкон, виднелись величественное строение ворот и только прибавившиеся к вечеру туристы. Из прочей мебели — золотой стандарт. Хороший телевизор, мягкий диван, притуленный к стене столик с кофемашиной, весьма полезной в пору всевозможных экзаменов, набор посуды в шкафчиках и новенькая индукционная плита в одной из немногочисленных тумб. Отличная квартира для первой пробы самостоятельности. Достаточно просторная, чтобы не чувствовать себя загнанным в клетку, как в общежитии, но не тех размеров, от которых сходишь с ума при уборке. Ванная Вейганду тоже понравилась, хоть противный голосок у него в голове и не побрезговал отметить, что по размеру она схожа с его комнатой в Дортмунде. Может, так оно и было, но он все равно порадовался, как ребенок новой игрушке, подсветке за по-прежнему искусственными цветами на длинной полке под крупным зеркалом. Самому бы ему и мысли не пришло поставить что-то этакое, но смотрелось оно донельзя симпатично. — Выглядишь довольным, — отметил Вольфганг, все это время молчком стоявший у входных дверей, точно в любой момент готовый предотвратить попытку побега. — Потому что и правда доволен, — пожал плечами Вейганд, стараясь не улыбаться. Ему думалось, что это глупо. — Так ты согласен? На эту квартиру, я имею в виду. Я присмотрел еще несколько на тот случай, если тебе не понравится планировка и… — Мне все нравится, — мягко прервал Вейганд. — Правда. Я согласен на эту. Тут более чем уютно, центр близко и все такое… Он замолк, неестественно растянув последние слова. Только нарисовавшаяся на лице Вольфганга улыбка медленно сползла. Он хмуро уточнил: — Но? — Но она жутко дорогая, — стыдливо выдохнул Вейганд. — Я не знаю точного ценника, но он наверняка с тремя нулями и цифрой выше пяти перед ними. — Меньше пяти. — Не суть. Я не хочу строить из себя оскорбленную невинность и отказываться от хорошего предложения, но… Я могу хотя бы вкладываться в эту сумму? У меня есть подработка, тысячу или возле того в месяц я смогу достать. Я понимаю, что это глупое желание, потому что жить я, вероятно, буду тоже на твои деньги, но мне будет морально легче, если… Он снова умолк, когда Вольфганг уложил ему ладонь на плечо. Не как все разы до этого, когда пытался обнять, а по-новому, покровительственно и по-отцовски. Так, что Вейганд сразу понял, что тот лепет его значил для Вольфганга нечто большее, чем он мог осознать. — Я понимаю, — сказал Вольфганг, и в голосе его просквозили уже знакомые ноты. Не так, как в ресторане, но он им гордился. — Как пожелаешь. Но не переживай, если в какой-то месяц выйдет меньше или не выйдет вовсе. Тебе надо будет в первую очередь учиться. — Только не задвигай телегу про важность получения знаний, ладно? После россказней Берга я тебе ни на йоту не поверю. Вейганд рассмеялся вслед за Вольфгангом, юркнул на лестничную клетку и уже хотел начать спускаться, как его придержали за рукав. Секундное недоумение превратилось в постоянное, когда Вольфганг, сунув ключ от съемной квартиры в карман, завернул на этаж выше. Хочет показать крышу. Это было первой мыслью, пришедшей обескураженному Вейганду на ум. Однако лестница сворачивала и дальше, еще на этаж, и выход на крышу если и был вообще, то явно не у той двери, где Вольфганг остановился следом. В этот раз ключи он не доставал, просто дернул ручку, как будто заходил к себе домой, и отточенным годами движением щелкнул по панели безопасности сбоку от входа. — Это вторая?.. — тихо пискнул Вейганд. Он уже и так понял, что нет, но язык сработал быстрее головы. Не было это второй квартирой. Арендодатели, конечно, бывают не самые ответственные, однако даже дурак бы догадался убрать залежи женской обуви и детских ботинок, разбросанные по полочке перед дверью склянки с духами и мятый кардиган на длинном синем диване в гостиной. Это было… его квартирой. Его и семьи, которая у него была все эти годы. Вейганд, краем глаза заметив на выкрашенный в бежевый цвет стене некрупную рамку с фотографией, отступил к обувной полке с таким видом, будто собирался сквозь щели просочиться в парадную. Притупленная радость, появившаяся в нем вчера и углями теплящаяся до этой секунды, разом потухла, и развеявшийся пепел ее сделался колючим. Свое законное место стал занимать дортмундский Вейганд, догадавшийся обо всем еще там, в гостиничном номере. И единственное, что он мог сказать разбитому мягкотелому Вейганду, позорно убравшемуся в свой ледяной кокон, звучало донельзя ехидно. Он так и знал. Он так и думал. А он ведь говорил. Зеркало над полочкой услужливо подсунуло его отражение: ожесточившееся, побледневшее лицо, напружиненный вид. Не иначе как вздернутая за хвост кошка, ощетинившаяся и готовая пустить когти в дело. Вейганд глянул на себя лишь мельком, чтобы не злиться еще больше, и резко повернулся к Вольфгангу, но тот успел заговорить первым: — Я не сказал тебе, потому что ты бы не пошел. — Лучше просто не прийти, чем постоять в коридоре и свалить. Можешь оценить разницу прямо сейчас. Он недобро ему улыбнулся и уже потянулся к ручке, как услышал приглушенные ковром шаги. Вцепившийся ему в руки Вольфганг тут же ослабил хватку. Послышался сердобольный вздох и нечто похожее на девчачий визг. — Папа! — В и без того узком коридоре стало совсем уж тесно, когда в сторону Вольфганга метнулась невысокая тень. — Мам, тут папа. — Она знает, — улыбнулся Вольфганг, стискивая дочь в объятиях. — А где Урсула? Я думал, она прибежит быстрее. — Там по телику ее любимый мультик начался, так что до конца серии она не в нашем мире. Девчонка, отлипнув от Вольфганга, с любопытством поглядела на жмущегося в угол Вейганда. Выглядел он насупившимся щенком, чей хозяин совершил непростительную наглость, принявшись тискать чужую собаку. Понимал ли он это? Разумеется, у него же все еще было то гигантское зеркало. Но поделать с собой все равно ничего не мог. Сама же девчонка выглядела куда лучше — на лице ее не было ни обиды, ни раздражения, точно новые братья на нее сыпались каждые выходные, а в глазах без труда читались искренний интерес и радость от встречи с отцом. Что касается внешности, то тут фамильный ксерокс Грипгоров дал сбой: волосы у девчонки были черные, практически без отблесков, как соболиный мех, а глаза голубые, а не зеленые. — Я Руди, — устав ждать, представилась девчонка и протянула ему маленькую ладошку с таким видом, точно для нее подобное действо что-то, да значило. Вейганд вспомнил, что ей еще нет и шестнадцати. А в таком возрасте «взрослые» рукопожатия воспринимаются иначе. Он представился в ответ, хоть и без того энтузиазма, которым пышала Руди. Вдобавок к возрасту, не мог он не отметить и то, что говорит она не так, как Вольфганг — не стерильно, позволяя себе проглатывать звуки и упускать артикли, если без них и так понятно. Как нормальная немка, а не переехавшая пару лет назад на ПМЖ иностранка. От этого стало еще неприятней. Но Вейганд молча сжал челюсти и наказал себе держать язык за зубами. Это не Грипгоры, которых прихоти ради можно подкалывать за ужином. Эти люди Вольфгангу много ценнее, и если Вейганд не хочет оказаться на улице, то надо строить из себя хорошего мальчика и терпеть. Ни то, ни другое ни разу не удавалось ему в Англси, но теперь он мысленно обещал постараться. Вольфганг подбадривающе хлопнул его по плечу, предложил чувствовать себя как дома и шагнул дальше, в гостиную. Руди явно хотела пойти следом, но воспитание не позволило оставить гостя в полном одиночестве. Так они и стояли с несколько секунд, переглядываясь то друг с другом, то с собственными отражениями. Издали слышались приглушенные голоса. Вейганд узнал второй, женский, тот, что слышал из телефона вчера ночью. Вольфганг разговаривал с женой, и беседа эта не была похожа на ту, что застал Вейганд на балконе в Херде. Женщина не злилась, не наворачивала круги по комнате, готовая в любой момент влепить Вольфгангу по лицу. Просто… говорила. Так же обыденно, как выглядела Руди. — Хочешь пройти к столу? — помявшись, спросила та. — Мама разрешила достать вино. Не знаю, любишь ли ты вино, но… — Люблю, — сухо прервал Вейганд. Ему и самому надоело щемиться к полкам. — Отлично! — Руди просияла. — Тогда… пойдем. Заодно познакомишься с Урсулой. Она неловко дернула рукой в приглашающем жесте, и Вейганд наконец отлип от входа. Он едва не забыл разуться, чтобы не разносить уличную грязь по белесым коврам и блестящему от чистоты деревянному полу. А еще вспомнил, что пахнет от него далеко не фиалками и розами, а сыром-косичкой и пивом. Не лучший выбор духов. Руди провела его через уютную гостиную в столовую, где уже был накрыт большой стол. Причем накрыт так, точно все готовились не к обычному ужину, а ко дню благодарения. На полу у стола, перед крупным телевизором на подставке, катая по воздушным трассам покрытую блестками гоночную машину, сидела, вероятно, Урсула, как две капли воды похожая на сестру. Лет ей, правда, было далеко не шестнадцать, а девять или около того. Кажется, Вольфганг говорил, что она ровесница Лауры, но сейчас Вейганд не мог вспомнить, сколько было ей, точно уехал из Дортмунда много лет назад, а не в начале лета. — Урсула, — окликнула Руди, присаживаясь рядом с сестрой на корточки, — я понимаю, что говорящий синий утконос очень занимателен, но у нас гости. Иди поздоровайся. Урсула явно была недовольна, но все же отложила едва доехавший до воображаемого финиша спорткар и поднялась, принимаясь отряхивать от невидимой пыли легкие домашние бриджи. Хорошо, что она не наряжалась. Обычно это дурной знак — через одежду детей родители вечно превращают все в фарс. — Привет, — чуть гнусаво, как после болезни, выпалила Урсула, протягивая Вейганду ладошку. Манеры с сестрой у них тоже сходились. — Здравствуй, — постарался улыбнуться Вейганд, чуть наклоняясь, чтобы девочка не задирала голову, отыскивая глаза в тени его взъерошенных волос. — Отличная машина. Что за модель? — SLS от «Мерседеса». Но я покрыла ее маминым лаком, потому что черный — это скучно. Урсула доверительно протянула ему спорткар, и Вейганд состроил восторженное лицо. Забавное сочетание интересов — розовые блестки и гоночные машины. Именно забавное, но не плохое. Вейганд разочаровался бы, возись Урсула с разодетыми в пышные розовые платья куклами. — У меня еще есть, в комнате, — сказала она, когда он вернул ей машину обратно. — Покажешь после ужина, — предложила Руди, краем глаза все поглядывая в арочный проем кухни. Вейганд же старался в ту сторону даже не дышать, чтобы не пересечься взглядами с женой Вольфганга. Он и так был жутко напряжен и прекрасно знал, что в случае преждевременного знакомства просто сквозь землю провалится. Нынешняя постепенность его вполне устраивала. — Она милая, — прокомментировал он тихо, чтобы Урсула не услышала. Руди в шутку наморщила нос. — Да, если каждый сезон не слушаешь визг шин. Собственный телевизор ее не устраивает, так что все гонки она смотрит только здесь. — Здесь экран шире! — откликнулась Урсула, продемонстрировав сестре язык. Руди беззлобно закатила глаза и отмахнулась. Вейганд украдкой улыбнулся, пусть улыбка эта и вышла печальной. Ненадолго, но он почувствовал себя лишним — таким, каким был много лет в Дортмунде, еще до больницы, до того, как убедил себя, что быть лишним вовсе не плохо. Теперь же он знал, что просто так себя чувствовать не начнешь. Не станешь завидовать влюбленной парочке, будучи одиноким, если одиночество это не гложет себя. Тут было так же. — …Нет, все, перестань, — шепотом, но все еще отчетливо послышалось со стороны кухни. — У меня трое детей, Вольф, я знаю, как себя вести, когда… Они все же столкнулись взглядами. Вейганд поджал губы, коря себя за мимолетный порыв глянуть в сторону шума. Жена Вольфганга, в шутку замахиваясь шлепнуть того по руке, тоже посмотрела в него случайно. Может, даже не на него, а на дочь, но немного не рассчитала. Итога это не изменило. Оба они зависли, смотря друг на друга, как подписывающие обоюдную ноту о войне дипломаты: с осознанием, что в такой встрече виноваты не они, но с вынужденной настороженностью. Первой пошевелилась она. Руки ее нервно пригладили выбившиеся из высокого хвоста черные пряди, губы тронула вежливая улыбка, а ноги сами понесли в столовую. Вейганд едва не отступил, выйдя из транса много позже. — Вейганд, — Вольфганг тут же оказался рядом, — это Мари, моя жена. Я… не рассказывал, но теперь рассказываю. Собственно… — Приятно познакомиться, — не очень-то дружелюбно выдал Вейганд, третий раз за последние десять минут пожимая руку. — А где… третья дочь? — У бабушки, — подсказала Руди. Отлично, у них еще и бабушка была. — Мы думали, что она вернется на этой неделе, но вышло по-другому. Она будто бы виновато улыбнулась и взглянула на мать с отцом, чтобы убедиться, что все сказала верно. Вольфганг одобрительно кивнул и вновь посмотрел Вейганду в глаза, выискивая малейшие проблески раздражения. Его там уже не было, однако другого, куда более губительного чувства нашлось бы изрядно. — Можем присаживаться, наверное, — проговорила Мари, снова принимаясь приглаживать волосы. — Вейганд, какое место тебе больше нравится? — Подальше, — честно ответил он. Мари натужно улыбнулась и скосила глаза на Вольфганга. Тот неразборчиво пошевелил губами, но Вейганд прекрасно понял, что он имел в виду. Он же говорил. — Сядешь со мной, — сказал Вольфганг, беря его под локоть, чтобы уж точно не убежал. — Идем. А после на ухо ему прошептал: — Вейганд, пожалуйста, я знаю, что тебе тяжело, но и им — тоже. Я хочу, чтобы вы хотя бы познакомились как следует. Может, даже подружились. Он все еще не умел дружить. Но все равно молча кивнул и послушно уселся по правую руку от Вольфганга с видом впервые пришедшего на прием к врачу ребенка. По другую сторону села Руди, помогая Урсуле забраться на специальный стул, делающий ее чуть ли не выше взрослых. Мари ненадолго исчезла на кухне, а вернулась уже с тарелками сырного крем-супа с еще поднимающейся струйкой горячего пара. В животе тут же оживился убаюканный ресторанным гусем кит. Вейганд поглядел на стол, оценивая проделанную работу. Постарались действительно на славу: сервировка как в ресторане, стакан с водой рядом с винным бокалом (в случае с Урсулой — с соковым), свежие французские гренки к супу, уйма фруктов и салатов. Отыскалась даже крохотная мисочка с орехами. — Мама опять наготовила так, точно у нас Рождество, — улыбнулась Руди, пытаясь разбавить неловкую тишину. — Вы ведь… празднуете Рождество? — Люди, с которыми я жил, не католики, — пожав плечами, ответил Вейганд. Вольфганг зачем-то хлопнул его по колену. — Опека? — предположила Урсула. Выдающая ей приборы Мари шикнула. — Лучше не говорить об этом, — тихо, но с нажимом прервал Вольфганг, но Вейганд решил, что лучше уж сразу карты выложить, чем до конца вечера терпеть испытывающие взгляды любопытного ребенка. — Не опека. Женщина, которая меня родила, и ее муж. Я так их называю. Они не католики, так что мы никогда не праздновали Рождество и прочее из той же оперы. Воцарилось долгое молчание. Мари многозначительно выдохнула. Тихо звякнули приборы о тарелки. Руди незаметно стиснула руку сестры, чтобы та молчала. Вольфганг вот-вот собирался проделать то же самое с Вейгандом. Тот же, глотнув воды, не глядя сказал: — Можешь спросить. — Почему не назвать женщину, которая тебя родила, мамой? — тут же оживилась Урсула, выдергивая руку из хватки. — Потому что она не была моей мамой. Недостаточно просто родить, чтобы так себя называть. У тебя есть семья, ты не поймешь. — У тебя тоже есть семья, — вклинился Вольфганг, все же накрывая его ладонь своей. Вейганду до жути захотелось съязвить, но это уняло пыл. Он, еще раз отпив воды, чтобы сбить возникшую в горле слезливую сухость, без обиняков произнес: — Да, последние две недели. Вроде как. Я не уверен, что это так. — Ты можешь считать и нас своей семьей, — мягко проговорила Мари. — Конечно. Вейганд натянуто ей улыбнулся и взялся за суп, поблагодарив Руди за предложенные гренки. Драма драмой, а бурление в желудке унять надо. Некоторое время все молча ели, пока рыжеволосая девчонка на фоне безуспешно пыталась убедить мать, что ее братья — те еще кретины. Вейганд пару раз отпустил комплименты кулинарным способностям Мари, но на этом все и заглохло. — Вольф сказал, что вы нашли квартиру здесь, этажом ниже, — минут через пять беспрерывного звяканья ложек, заговорила Мари. — Это хорошо. Девочки смогут тебя навещать. И не придется возиться с ужином — всегда можешь поесть с нами. И Вольф будет рядом. — Вообще-то, следующие полгода мне придется ездить между странами по работе и… Вольфганг встрепенулся, затараторил, но тут же замолк, заметив направленный в никуда взгляд Вейганда. Тот и так понял, что ляпнула Мари. А после уткнулся в тарелку и одними губами повторил: — Конечно. Вольфганг будет жить здесь со своей нормальной семьей, пока незаконнорожденный ублюдок ютится в будке этажом ниже в ожидании новых подачек. Мари говорила не это, но смысл был тот же. И Вейганду казалось, что это понимают все. Как было на самом деле — неясно. — Вы завтра уже уезжаете? — покрутив кольца на пальцах, спросила Руди. Она тоже жутко терялась, но еще держалась за надежду нормально поговорить. — Да, на матч. — Вольфганг тепло ей улыбнулся, и Вейганду захотелось повесить между ними плотную штору, чтобы Руди не смела улыбаться в ответ. — Но мы еще приедем. Через месяц, когда мама… когда все закончится. — А если она позже?.. Ну, сложит полномочия маркизы. Мари, едва не подавившись гренкой, шепотом одернула дочь, но Вейганд прекрасно видел, что фраза эта ее насмешила. Как и всех за столом, впрочем. Моргане стоило бы задуматься над своим поведением, раз ее недолюбливают даже здесь, за тысячу километров от замка. — Не думаю, — прочистив горло, ответил Вольфганг. — После случая с садом ей стало хуже. Она старается бодриться, но Ховард очень тревожится, а это не к добру. Он как зеркало — всегда можно узнать о состоянии мамы по его лицу. — А что с садом? — не поняла Мари, любезно передавая Вейганду тарелку с греческим салатом. — Кто-то по ошибке добавил в поливочные баки отраву вместо прикормки. — Круто. — Руди аж засияла, но тут же поспешила исправиться, театрально прикладывая растопыренную ладонь к груди: — То есть… ужас-то какой. Надеюсь, виновного накажут. Вейганд спрятал улыбку в кулаке. Спасибо. Можно без оваций. Идея с садом и впрямь была замечательная, но не стоит. — Вряд ли. Скорее всего это промах кого-то из лакеев. А они до последнего будут друг друга покрывать. — Думаю, другие с тобой не согласятся насчет лакеев, — справедливо заметила Мари, выгибая соболиную бровь. Выглядела та так, будто ее очень жирно подвели карандашом, однако сидел Вейганд достаточно близко, чтобы знать, что это не так. — Все уверены, что это Рональд пытался приблизить «день икс», — согласился Вольфганг без малейшего стеснения. — В таком случае ему надо отравиться самому, — не до конца прожевав салат, многозначительно сказала Руди. — Почему? — впервые за этот разговор подал голос Вейганд, надеясь, что звучит не слишком заинтересованно. — Бабушка его разве что не облизывает, а если с ним что-то случится — у нее сердце встанет. — До поддельных смертей Рон пока не додумался. Вольфганг улыбнулся, а Мари лукаво покачала головой. Вейганду подумалось, что ей идет такое выражение лица — хитрое, отдаленно кошачье. В сочетании с практически подростковой мягкостью выглядело особенно красиво. Именно в тот момент он понял, отчего Вольфганг настолько увлекся, что заделал аж трех детей. — Еще не вечер. — А что если это кто-то другой? — вдруг выдал Вейганд, косо поглядывая на Вольфганга, точно ждал, что тот сейчас же обо всем догадается. Но нет, он только неоднозначно повел головой. — Кора? — предположила Руди, и у него сердце на секунду замерло. Вейганд сам не понял, как нашел на груди под рубашкой кулон с гранатом. Он вспомнил взгляд Коры и ее теплые губы на щеке, приятную тяжесть Лео на руках, свое жгучее желание вернуться. А самое главное — не вспомнил то, что этому предшествовало. Лиса все-таки добилась, чего хотела. — Ты… знаешь Кору? — А почему ты покраснел? — ляпнула Урсула быстрее, чем Руди успела ответить. — Она его подружка, — подсказал Вольфганг, и Вейганд зарделся пуще прежнего. — Это… нет! Она не моя подружка. И вообще… мы поссорились. Он, насупившись, откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. У всех за столом сделались карикатурно-издевательские лица, что удивительно много понимающая Урсула не смогла не рассмеяться. А Вейганд не смог не улыбнуться. Чертовы дети с их непосредственностью. — Неужто? — смешливо продолжил Вольфганг. — А в какой конкретно момент? Потому что мне казалось, что люди в ссоре не целуются при прощании. — А в какой момент ты стал так легко к этому относиться? В прошлый раз мне сулил жуткую смерть и полчища врагов, а тут уже шутки шутишь. — Пока мы не там, все нормально. От врагов тебя отделяет целый океан и как минимум три границы. Вольфганг потрепал его по плечу и снова взялся за еду. Вейганд еще немного обиженно пофыркал и поднялся за второй порцией салата. Урсула заговорила про свои машинки, и все вроде как сделалось хорошо. — А что за матч? — спросила Руди после, когда Мари стала собирать опустевшие тарелки из-под супа. — Нет, знаю, что футбольный, но какой? — «Боруссии» и «Лейпцига», — не без гордости выдал Вейганд, заерзав от предвкушения. — Болею за первых, но вторые тоже ничего. — Ты болеешь за «Боруссию»? А вот на лице Руди восторгов не наблюдалось. Сейчас она выглядела так, будто новеньким ботинком раздвоила разложившуюся крысу. — Ну да. — У нас за столом враги, а ты ничего мне не сказал? — ахнула Руди, обращаясь к отцу. Вейганд натурально оскорбился. — Она болеет за красных, — тихо пояснила Урсула, счищая с мандарина шкурку, и улыбнулась, когда выражение лица Вейганд стало таким же, как у сестры. — За «Баварию»?! — Он едва не сплюнул. — Да это же команда падальщиков! — С чего бы это?! Руди аж подпрыгнула, и он взвился следом. Притихший Вольфганг переглянулся с Урсулой и многозначительно пожал плечами, мол, что взять с футбольных фанатов. Нужно было просто переждать это цунами. — Они Клоппа забрали, — начал Вейганд загибая пальца, — они Левандовски забрали, они даже Гетце забрали! Будь их воля — все Германия была бы сплошной «Баварией». Они тащат все, что плохо лежит, но мало-мальски забивает. — Именно поэтому они лучшие! — Хорошее превосходство — забирать лучших игроков чужих команд. — Они же не бараны на привязи, чтобы их забирать. — Руди всплеснула руками, точно не понимать этого — это быть самым большим на свете глупцом. — Сами уходят. Так что это проблема «чужих» команд. — Да у «Баварии» от денег рожа лопается, конечно они уходят. — Вейганд повторил этот жест и хлопнул по столу, едва не расплескав вино из бокала. Урсула тихо захихикала в кулачок. — Это монополия. Ты должна была уже изучать, к чему такое приводит. — Первый признак монополии — отсутствие конкуренции. А у «Баварии» конкуренция есть. Та же твоя «Боруссия». Они ж враждуют дольше, чем я живу. — Их конкуренции имела какой-то смысл, когда у нас был Левандовски, потому что силы были примерно равны. А теперь что? У них и Мюллер, и Роберт. Я слышал, через пару лет они собираются подписать и Забитцера. А он лучший — если не единственный с прямыми ногами — игрок «Лейпцига», и без него они снова вылетят из категории. — И что, ты предлагаешь им покупать кривоногих? — Я предлагаю им не заниматься побирательством. Теперь они оба хлопнули по столу, и спрыгнувшая с тарелки виноградника покатилась прямо в руки Вольфганга. Урсула все еще смеялась, прикрывшись обеими руками, и потихоньку сползала под стол, чтобы избежать сестринского гнева. Замершая в кухонной арке Мари недоуменно взглянула на мужа. — У нас тут дебаты. — Он состроил забавное лицо. — Иногда говорить о футболе так же губительно, как и о политике. — Вообще-то… — Руди, нет. — Мари сдержала улыбку. — Никакой политики за этим столом. Особенно после вина. Она поглядела на нее по-родительски строго, и Руди все же сдалась, побеждено подняв ладони. Мари одобрительно кивнула и, последний раз телепатически посовещавшись с Вольфгангом, обратилась — неожиданно — к Вейганду: — Ты не мог бы помочь мне на кухне? Если не занят. Он откровенно завис, но все же отыскал в себе силы кивнуть и неловко вынырнул из-за стола, последний раз обменявшись с Руди убийственными взглядами. — Падальщики, — одними губами проговорил он напоследок, спиной отходя к кухне. — Кривоногие, — тем же ответила ему Руди, качая головой. Это было не всерьез. Это знал и Вейганд, и Руди, и даже маленькая Урсула. Может, в начале они действительно неприятно удивились, но потом конфликт был исключительно шуточный, какой бывает у двух депутатов на телевизионных дебатах, после которых они едут в одну сауну, снимают одних шлюх и пьют коньяк из одной бутылки. В каком-то смысле Вейганд был даже благодарен Руди, что та подыграла его недовольству. Ему надо было спустить пар, отделаться от того брюзги внутри, весь вечер нашептывающего ему уничижительные мысли, чтобы попытаться вновь вернуться к утрешнему состоянию. Он не сказал бы, что это вышло у него на все сто процентов, но он хотя бы не пытался свести любой разговор к конфликту и не искал глубинных смыслов там, где их нет. — Мне нужно нарезать киш лорен, — сказала Мари, подавая ему нож. — Ты нарезай, а я буду укладывать на тарелки. Потом вместе отнесем. Вейганд кивнул, сделав вид, что не замечает внимательного взгляда, и взялся за резку. Киш лорен остро пах курицей и грибами, и от аромата этого в живот снова сворачивался в узел, а на корне языка собиралась сладковатая слюна. Вейганд никогда не подумал бы, что захочет столько съесть. — Вы и это сами готовили? — спросил он, подавая Мари очередной кусок. Она тепло ему улыбнулась, словно только и ждала, пока он заговорит. — Отец не хотел помочь? — Я повар по профессии, так что считаю кощунством допускать его до кухни. А еще у него все из рук валится, когда дело касается готовки. — Подозреваю, что валится оно не по-настоящему, а потому что он тот еще жук и хочет избежать лишней мороки. — Именно так. — Мари снова улыбнулась, и Вейганд постарался ответить тем же. — Только не говори ему, что я знаю. Мужчинам иногда нужно почувствовать себя самыми умными. Она коротко рассмеялась, укладывая на тарелку последний кусок, а после взяла отложившего нож Вейганда за запястье, вынуждая повернуться к себе лицом. Уже по взгляду стало понятно, что разговор пойдет не о киш лорене. — Я хотела сказать спасибо. — Мари в очередной раз тепло улыбнулась, и руки ее улеглись напрягшемуся Вейганду на плечи. — За то, что не оттолкнул Вольфа. Я и представить не могу, как тяжело тебе приходилось все эти годы, но очень хочу, чтобы с ним — с нами — ты смог обрести хорошую, любящую семью, которой был всегда достоин. И прости его, если он делает что-то не так. Это не со зла, а от страха. Он боится потерять тебя. А еще спасибо за то, каким ты его сделал — он улыбается, хотя раньше из него этого было клещами не вытянуть, он радостный, он счастливый. И я надеюсь, что это работает в обе стороны, что он помог стать счастливым и тебе. Она улыбнулась последний раз, чуть сжимая его плечи, и Вейганд не смог отыскать в себе силы, чтобы поглядеть ей в глаза. Сердце у него теперь гулко билось под гландами, под веками стало предательски горячо. Он вспомнил, как ходил с Вольфгангом на матч в Ливерпуле, как множество раз ужинал с ним на террасе замка, как гулял вчера по Берлину и думал о том, что впервые за много лет чувствует себя целостным рядом с ним. — Помог, — наконец тихо выдохнул Вейганд, укладывая подрагивающую холодную ладонь поверх руки Мари. — Скажите ему об этом, потому что я пока не могу, а он этого достоин. Он шумно сглотнул и все же посмотрел ей в глаза. Мари кивнула, с нежностью погладила его по голове, не решившись обнять, и пообещала, что скажет. И Вейганд мимолетно улыбнулся, представив лицо отца в тот момент. Жаль, что он не увидит его по-настоящему — ему бы очень хотелось, но он знал, что пока рано, что нельзя так резко включать отопления в комнате с тем мелким придурком внутри него. Мари, украдкой утерев уголки глаз салфеткой, вручила ему тарелки, предупредив поставить первую у Урсулы, чтобы та не занималась рэкетирством, и зашагала следом в столовую, где Руди битую минуту рассказывала Вольфгангу о недельных тренировках. Так Вейганд и узнал, что хоть кто-то в семье исполнил его давнюю мечту пойти в секцию по футболу. А еще с удивлением для себя отметил, что не чувствует зависти. А может, даже какие-то отблески гордости. Если у Руди выгорит, он с радостью станет сообщать, что его сестра, вообще-то, профессиональная футболистка. Только вот болеет за «Баварию», но спортсмены никогда умом не славились, что уж тут попишешь. — Обошлось без ссор? — весело уточнил Вольфганг. — Ссориться с человеком, держащим в руках нож, себе дороже, — в тон ему ответила Мари. Вейганд только усмехнулся, раздал всем тарелки и возвратился на место, лишь для вида фыркнув, когда Вольфганг снова ненадолго взял его за руку. Забавно, что еще месяц назад он был уверен, что ни за что не привыкнет к его этим жестам, из противных превратившихся в крайне приятные. Остаток ужина прошел спокойно. После киш лорена Вейганд не стал бы спорить даже о футболе, разлегшись на стуле, как на шезлонге. Руди от него мало отличалась, и только Урсула, сщелкав еду как орешки, резво унеслась утрясать калории по гостиной. Вольфганг и Мари спокойно общались сбоку, стараясь не мешать детям страдать от обжорства, и до Вейганда иногда долетали обрывки их разговоров об Англси и планах на следующую неделю. Он не мог не отметить, как выглядели они со стороны: по-настоящему счастливыми встречей, с горящими, влюбленными взглядами, удивительно не потускневшими с годами брака, никак не похожими на те пары, какие Вейганд видел до этого. Он помнил, что Рея с Гансом смотрелись скорее братом и сестрой, а когда Лауре минул пятый год, превратились во враждующих из-за рассыпанной соли дальних родственников. Он помнил, как переменились глаза Адель после появления Юргена. Помнил множество других семей в доме, где вынужден был жить, и знал, что синяк под глазом у соседки с нижнего этажа появился вовсе не из-за неуклюжести, как она пыталась всех убедить. Потому было удивительно видеть такую пару. Удивительно было знать, что это не первый и не второй год их отношений, когда образ еще замылен, вышколен, а места будущих прорех бытовухи только-только намечаются. Вейганд глядел на них — украдкой, чтобы не выдать себя и не наглеть — и думал сразу о двух вещах: он рад за Вольфганга, рад, что он нашел именно Мари, потому что жизнь с Реей, если бы он бросил все и остался ради сына, обернулась бы для него сущим кошмаром, превратив его в жалкое подобие себя самого; а еще Вейганд думал о том, что, быть может, у него тоже так выйдет. В конце концов, до этого момента он случайно, сам того не ведая, практически в точности повторял судьбу отца. После Вейганд, сполна расплатившись за тот смертный грех, согласился поглядеть на коллекцию машин в комнате Урсулы. В месте, где полагается стоять кукольному замку, у нее располагался целый магазин, чем-то похожий на тот, что держал Рейхенау на Унтер-ден-Линден. Возможно, именно его она и пыталась повторить, изо дня в день во время прогулки проходя мимо витрин шоурума. — Хочешь поиграть? — спросила его Урсула, указывая на длинную извилистую трассу в углу комнаты. В детстве бы Вейганд за такую душу продал. — Она будет реветь каждый раз, когда ее машина не впишется в угол, — предупредила Руди, отвлекаясь от разглядывания книжек на стеллаже с головой панды вместо последней полки. — Это неправда! Казалось, она даже не заметила прилетевшую в голень плюшевую сову. Вейганд прыснул со смеху и, силясь успеть первым, схватил с выставочного центра изумрудного цвета «Мазератти» и пингвином нырнул к трассе. Заливисто расхохотавшаяся Урсула ринулась следом с ярко-красным «Фордом». Лениво поплетшаяся за ними Руди не глядя подхватила старенький «Линкольн», и Вейганду пришлось прикусить язык, чтобы не шутить при ребенке. — Следи за окнами, — только и шепнул он, уступая в первом заезде обеим сестрам. Руди состроила смешную рожицу и пихнула его в бок, чтобы не ворчал под руку. Вейганд уже и забыл, как играть с детьми вот так — осознанно, без развивающих карточек и кубиков с гигантскими красными буквами. Ему нравилось и то, и другое, ведь каждый этап развития ребенка важен, однако он не мог не подумать о том, как бы ему хотелось проводить так время с Юргеном и Лео — запускать рокочущие крошечным мотором машинки по извилистой пластмассовой трассе, полночи собирать круговую железную дорогу, играть в приставку и гонять футбольный мяч на заднем дворе. Побывать в детстве, которого у него никогда не было, но которое он хотел дать обоим мальчикам. Своим мальчикам. Это было глупо, потому что с Юргеном он виделся в лучшем случае раз в неделю, а с Лео провел непозволительно мало времени, чтобы так его называть. Но тот искалеченный инстинкт (которого, быть может, и не существовало вовсе, но в который Вейганд всей душой хотел верить) воспринимал реальность иначе. И если к Юргену его тянула кровь, то к Лео — сердце. С того самого дня, как он принял его за сына в галерее, Вейганд знал, что сыном он ему и станет. — Зря ты ей поддавался, — закатила глаза Руди, аккуратно убирая машинки на место. — Она честно победила, — пожал плечами Вейганд и хитро переглянулся с заулыбавшейся Урсулой. — Двенадцать раз подряд? Руди цокнула языком, явно расстроенная таким позорным проигрышем — суммарно тридцатишестилетний мозг против восьмилетнего! — но все равно тепло потрепала сестру по волосам, когда выходила из комнаты. Вейганд, пожелав ей еще много побед, юркнул следом, чтобы намекнуть Вольфгангу о позабытом времени — часы показывали почти восемь, а идти до отеля по темноте не хотелось. Протирающая опустевший стол Мари любезно указала ему на стеклянную дверь террасы, когда Вейганд с непонимающим лицом стал оглядываться по сторонам. Только тогда он и заметил чернеющий на фоне ярко-розового неба вытянутый силуэт Вольфганга. — Не знал, что ты куришь, — удивился Вейганд, прикрывая за собой дверь. С обратной стороны, как по волшебству, тут же начали съезжаться шторы. Хотя скорее всего это Мари нажала на кнопку доселе бесполезного пульта рядом с цветочным горшком. — Иногда. Вольфганг слабо улыбнулся, оглядываясь на него через плечо, и сотряс пепел в старенькую чайную чашку. Вейганд осторожно подошел ближе, стараясь не разрушить его задумчивую атмосферу, и тоже поглядел вниз, на темно-синие кроны лип. На аллее уже зажгли чуть желтоватые фонари. Свежий ветер приятно трепал волосы, а в груди и руках становилось тепло от вина и хорошей еды. Вейганд чувствовал себя довольным, как кот, впервые наевшийся вкусных галет. Это тоже удивляло его — то, каким он сюда пришел, и то, каким собирался уходить. Он думал, что станет ненавидеть каждого здесь, потому что та случайно взращенная в нем Реей нездоровая ревность цепко впускала свои когти в каждого, кто чудом умудрился стать ему близким, и не терпела никакой конкуренции. Но к нему слишком хорошо отнеслись. Так, как сам бы Вейганд не отнесся никогда. А потому хотелось ответить им хотя бы уважением. И Вейганд уже знал, что, если человек не бросает попыток, уважение это может трансформироваться в гораздо большее. — У тебя отличная семья, — выдал он первое, что пришло в голову, чтобы не стоять в тишине. — У нас отличная семья, — поправил Вольфганг, укладывая ему руку на плечо. — Не отделяй себя от нее. Пожалуйста. Я очень хочу, чтобы после Англси ты чувствовал себя здесь полноправным членом, а не чужаком. — Да ладно тебе. Достаточно же будет просто… ну, общаться там. Здороваться. С праздниками друг дружку поздравлять. Семья — это… громко. У вас уже тут все устоялось, чего я буду лезть?.. Вейганд неловко пожал плечами, и тяжесть на левом стала ощутимей. Вольфганг посмотрел на него донельзя строго, с силой вдавил истлевшую сигарету в пепельницу и потянулся за новой. — Потому что хоть у одного из нас должна быть нормальная семья, — сказал он, чиркая зажигалкой. Густые брови сместились к переносице, пряча глаза в тени. — Я… Я всю жизнь об этом мечтал: сидеть всем вместе за столом и общаться как друзья, а не… Не так, как будто завтра же тебе набросят удавку на шею, пока ты гуляешь в саду. Вольфганг нервно, зажав сигарету в зубах, погладил шрам прямо над сонной артерией. Вейганд нахмурился, разглядывая давно побелевшую стяжку на коже — как одна из тех, которыми изобиловали его запястья. — Это же Рейчел сделала? — тихо спросил он. — Да, — выдохнул Вольфганг вместе с дымом. Взгляд его потемнел, обратившись в далекое прошлое. — Если бы не Роберт, она бы меня убила. Я много лет думал, что она просто… сумасшедшая. Она и есть сумасшедшая, но стимул-то у нее должен был быть… Но я не мог его отыскать. Мы не ссорились, не цапались за ужином или… не знаю, я не грубил ей. Забавно, что я думал, будто бы дело во мне. Он усмехнулся, но Вейганд знал, что забавным он это не считает. Скорее, как и он, ненавидит прошлого себя за эту глупость. Вольфганг крепко затянулся и продолжил: — А потом, много лет спустя, Фредерик напился и начал рассказывать эту байку про сад. Он сказал… сказал, что она разозлилась, потому что отец за несколько дней до этого назвал меня будущим маркизом. Так, в шутку, потому что у меня что-то там получилось по живописи. Я уже даже не помню, потому что это была такая мелочь, такая незначительная… — Он стряхнул пепел и покачал головой. Старался не выражаться, хотя очень хотелось. — А для Рейчел это был удар. Она всю жизнь гналась за титулом, боролась с этими ветряными мельницами, потому что вбила себе в голову, что достойнее всех из семьи, что каждый из нас — опасность. С самого детства. Для нее не было жизни, только эта погоня. И она заставила Рональда таким же стать. Он снова умолк, припадая сухими губами к сигарете, и Вейганд сдвинулся ближе, беря его за предплечье. Всего второй раз он его таким видел — не храбрящимся, по-настоящему обеспокоенным и задумчивым. Тогда, в комнате, он бледнел, жуткими красными глазами наблюдая за мельтешением разъяренного Вейганда. Теперь, на прохладной террасе собственного дома, напротив — багровел от многолетней злости. А глаза его делались черными в тенях лица и клонящегося к закату тяжелого дня. — Он старше меня на пятнадцать лет, — заговорил Вольфганг вновь, почти обжигая пальцы подобравшимся ближе красно-оранжевым кольцом, — так что я не могу знать, что послужило катализатором, но он всегда был нервным, зажатым, дерганным, как будто вечно чего-то боялся и ждал подлянки из каждого угла. Фредерик говорил, у него есть причины так себя вести. И пусть Фред тот еще кретин, я склонен этому верить. Если Рейчел настолько беспринципна, что пыталась задушить десятилетнего ребенка, то и Рональду наверняка доставалось. Вольфганг снова покачал головой. Потушил сигарету. Убрал пепельницу подальше, чтобы не потянуться за третьей. — Мы, конечно, шутим про яды, гильотины над кроватью и змей в шкатулках, но в каждой из этих шуток есть доля правды. Я помню мышьяк, помню навощенные подошвы парадных ботинок, в которых полагалось торжественно спускаться в сад по крутой лестнице, помню пистолеты и даже пару драк на ножах. Это не то, о чем принято говорить. Это не то, что случается у аристократов. И это не то, что называют семьей. Он посмотрел на Вейганда, а после, сам того не ожидая, утянул его в крепкие объятия. Вейганд до того опешил, что даже пискнуть не успел. Вырываться он тоже не стал. Да и вряд ли бы выбрался из этой железной хватки. — Я еще раз порошу тебя, Вейганд, будь осторожен. Я уже не могу помешать вашим отношениям с Корой, но… Оглядывайтесь. Что бы ни делал — всегда оглядывайтесь. Вольфганг отстранился, рывком вцепился ему в плечи посмотрел прямо в глаза, точно хотел, чтобы следующие слова отпечатались у Вейганд по обратную сторону век: — Чем ближе полнолуние, тем крепче безумие. Тем яростней волки. В замке их целых два. И оба не отступятся, пока не получат желаемое. Им плевать, есть ли у Коры или у тебя претензии на титул и деньги. Им плевать, Вейганд, потому что для них даже шорох в ночи — злейший враг. Я знаю, что тебе хочется сделать что-то назло, хочется… доказать, что их угроза для тебя не страшна. Но подумай хотя бы обо мне, когда полезешь на рожон в следующий раз. Что со мной будет, если… — Я не умру, — прервал Вейганд, ухватившись за его дрожащие холодные руки. — Я тоже так думал, когда выходил в сад. Голос Вольфганга звучал сухо. Теперь он выглядел так, как в тот день, когда они впервые поссорились. Когда Вейганд решил, что он ему не доверяет. Когда впервые понял, что кто-то может за него беспокоиться по-настоящему, искренне, как за себя самого. И теперь, глядя в налившиеся красным глаза, зная, что это не злость, а остервенело удерживаемые слезы, он сам подался вперед, стискивая отца в крепких объятиях. И, нервно цепляясь за жесткую ткань пиджака на плечах, срывающимся шепотом проговорил: — Это другое. Я клянусь тебе, что это другое. Может, ты даже станешь мною гордиться. Вейганд плотно сжатыми губами улыбнулся темнеющий внизу липам, мигающим вывескам ресторанов и припозднившимся прохожим. То, что зародилось в нем много лет назад, вспыхнуло с новой силой. Вот только пламя это окрасилось в другой цвет. Вейганд знал, что его цель — месть. За мальчишку, которого выбросили на улицу, словно блохастого котенка. За мальчишку, которого душили в саду. Ему нужно было закончить начатое на том сраном празднике. Расправиться еще с тремя. За них двоих. За себя и отца. — Я не знаю, что происходит, Вейганд, — признался Вольфганг, уложив ладони ему на разгоряченные щеки. — Но у меня есть подозрения, что знаешь ты. — Я скажу тебе, — пообещал Вейганд. — Когда вернемся в замок — скажу. Не сразу, но… Ты поймешь, почему не говорю сейчас. А теперь давай вернемся.