Vae victis

Вейганд не помнил, когда последний раз так кричал. Горло болело, точно он нахватался холодного зимнего воздуха, хотя на стадионе температура была едва ли не под тридцать градусов, и к концу матча болельщики мало чем отличались от игроков в налипших к коже влажных футболках. И если в вечернем метро такой запредельный уровень пропотевшей ткани приводил в бешенство, то здесь — наоборот, становился еще одним доказательством в пользу отличной игры. Все происходило именно так, как запомнил Вейганд с прошлого раза. Не в плане самого матча, а в плане эмоций, что он испытывал: детский, безудержный восторг, острый привкус адреналина на языке и закручивающее ощущение в животе, будто летишь в самой первой кабинке на крутых горках. Когда Вейганд стоял там, на трибуне, с которой открывался один из лучших видов на поле, он не думал ни о чем, кроме мельтешащих желтых футболок и пролетающего с безумной скоростью мяча. Все переживания, внутренние дрязги и будущие планы на день, еще вчера сворачивающие его желудок до состояния молекулы, наконец отступили, и Вейганд снова смог побыть просто радостным, как в первый свой день в Берлине. Вольфгангу это тоже пошло на пользу. Теперь, после того разговора с Мари, Вейганд видел то, что многие недели мозг его старательно игнорировал: отец изменился. Вейганд помнил его нервным и зажатым, сыплющим долгими монологами, с болезненным блеском в глазах. А сейчас, казалось, он даже помолодел, сделавшись беззаботным и веселым. Счастливым, как сказала Мари. И единственным, что еще беспокоило его, было возвращение в замок, где тяжелые чары семейной вражды необратимо придавят его к земле. — Тот парень бился как лев, — прокомментировал Вольфганг, выходя со стадиона, — даже жаль, что его команда проиграла. — Марсель всегда такой, — вяло улыбнулся Вейганд, стягивая футболку через голову. Гранат ослепительно блеснул на солнце и больно плюхнулся на влажную кожу. — Поэтому «Бавария» его и купит. Не в этом сезоне и, может, даже не в следующем, но обязательно купит. — Верю на слово. В сюжетных перипетиях «Бундеслиги» не разбираюсь. Вольфганг тоже улыбнулся, протягивая ему руку, чтобы помочь подняться с облюбованной лавки. Вейганд глухо застонал, но все же уцепился за его запястье и поплелся в машину, попутно пытаясь натянуть высохшую футболку обратно. Ему не мешало бы принять душ и переодеться, но после путешествия в Херде все равно пришлось бы делать это по второму кругу. Вейганд попросил отца высадить его у бывшей школы под предлогом повидаться с учителями и отправил обратно, сославшись на то, что за явку с родителями в этом районе его точно засмеют. А после, подхватив с заднего сиденья рюкзак, нырнул на протоптанную не одним поколением прогульщиков тропинку, ведущую через крупную (не настолько, чтобы не пригибаться, но достаточную, чтобы не ползти ничком) дыру в проржавевшем сетчатом заборе, и обошел школу по кругу, чтобы дворами выйти к кладбищу, откуда начинался самый быстрый путь до бывшего дома. Дорогу он эту выучил много лет назад и искренне недоумевал, почему живущие на той же улице одноклассники ею не пользуются. Ну подумаешь, зимой приходилось идти в кромешной тьме, потому что фонари удосужились поставить только со стороны ворот. Неужели могилы настолько пугающие? Это же не фильм ужасов, никто из них не вылезет. А вот мороз за пятки покусать вполне может. Вейганд быстро шагал по вымощенной дорожке вдоль могил и остановился лишь на пару секунд, когда заметил относительно свежую, еще с венками и не перевернутой свечкой в красивой подставке. Он вспомнил, как глядел на лежащий под ними гроб краем глаза, вслушиваясь в приглушенную ругань Реи и отца. Вспомнил, что кто-то истерично плакал. Вспомнил, что глубоко внутри недоумевал, по кому так можно убиваться, потому что никогда в жизнь своей не любил кого-то по-настоящему — не всерьез, а в отместку. — Надеюсь, там все же ничего нет, дружище, — проговорил Вейганд, обогнув пальцами разогретую полуденным солнцем верхушку могильной плиты, и мельком поглядел на поблескивающий церковный крест вдали. С каждым следующим шагом сердце начинало биться все сильней. И если на стадионе спешка его была более чем приятной, волнующей, то теперь одновременно с чечеткой в висках появлялись и противный горький привкус во рту, и тяжесть в ногах, и иголки под ребрами. То и дело Вейганду приходилось притормаживать и переводить дыхание, чтобы не свалиться в сухую, подпаленную солнцем траву. Херде не изменился, да и глупо было ожидать от него этого за несколько недель. Воздух все еще был тягучим и тяжелым, будто подернутым оранжевой дымкой, на листьях почти кипела смола, по разгоряченному асфальту с тихим постукиванием горячий ветерок гонял пустую банку колы. Вейганд аккуратно прикрыл за собой малые ворота кладбища, сошел на узкую тропу, под потолочный свод увитых паутиной покосившихся деревцев, и оказался на улице, многие годы бывшей его личным адом. Его вонючими стигийскими болотами. Охраняющий врата Цербер развалился на солнышке с честно отвоеванной расплющенной тушкой голубя, вокруг которого так и норовили скопиться заинтересованные видом вытекших мозгов мухи. Какой-то ребенок чертил синим мелом классики между лавок, пока его мать дымила в окошко. Сохли развешанные на балконе вещи. Картину эту Вейганд видел так много раз, что уже сбился со счету. И ребенка, чьи внешность и возраст менялись от случая к случаю, и безответственную мамашу, чье лицо очень часто замирало подогнанной под единый стандарт маской матерой дорожной проститутки, и даже Цербера, забирающего еду у опарышей. И ни тогда, ни сейчас, картина эта не вызывала в нем ничего, кроме отвращения. Вейганд спешно свернул к парадной, выслушал в свой адрес ленивый лай и взлетел по лестнице. Ключ все еще лежал в щели между стеной и дверным косяком, как и много лет тому назад. Если не можешь сделать хороший ремонт, оберни его отсутствие в свою пользу. Скрипнули петли. В коридорных сумерках квартира походила на затаившего дыхание дикого зверя, каждой своей клеточкой посылающего флюиды опасности. В дальней комнате слышался тихий шорох. Вейганд стянул кроссовки, спустил с плеча рюкзак и привычным жестом толкнул дверь в свою бывшую комнату. Лаура слово сдержала — порядок был практически идеальный. Оставленные вещи любезно были сложены под парусину, которой Вейганд укрывал книги от солнечных лучей, футбольную символику на стенах заменили плакаты из детского журнала, вместо учебников на полках лежали игрушки. Танатос и Гипнос выглядывали из-за расставленных по постели подушек. Вейганд прошелся по всей квартире и, застав только храпящего Ганса в спальне, вернулся обратно в комнату, чтобы выложить подарок для Лауры. Он хотел ее дождаться, но так было даже лучше. Она уже успела от него отвыкнуть, незачем было бередить эту рану. Вейганд лишь черкнул поверх подготовленного письма две строчки, извиняясь за такой свой ход. Так это походило на визит Санты и могло восприниматься чем-то праздничным, а не грустным. Он выложил коробку с куклой, которую купил в берлинском ТЦ, упакованную в переливающуюся бумагу сувенирную мелочь и конверт, куда помимо своих скромных мыслей вложил триста евро и просьбу до лучших времен упрятать деньги от Реи. Пока это было все, что он мог дать Лауре. Вышел он так же тихо, как и вошел, так и оставшись тайным гостем. Курящая женщина не обратила на него никакого внимания, и даже разморенный плотным обедом Цербер не тявкнул напоследок. Вейганд оглянулся на чернеющий холодный портал парадной, мысленно поблагодарил судьбу за то, что больше нет необходимости туда возвращаться, и на негнущихся ногах шагнул вперед, к соседнему дому. Руки жутко дрожали, когда Вейганд пытался попасть в заляпанный кружок звонка. Банка с колой к тому времени пришвартовалась к поребрику, и на улице образовалась почти неестественная тишина, в которой трель по обратную сторону покосившейся двери сделалась пушечным выстрелом. После отчетливой ругани послышались отрывистые шаги, и на пороге, готовая вдарить незваному гостю, нарисовалась Адель. По длинной отметине на щеке с поплывшими румянами Вейганд понял, что оторвал ее от стандартного дневного рандеву с сопливым сериалом и попкорном, остатки которого радостно разбросало по вылинявшему ковру после неожиданного пробуждения. — Я хочу повидать Юргена, — надеясь, что голос не дрожит, сказал Вейганд и сразу же сунулся в карман, чтобы разинувшая рот Адель и звука издать не успела. — Вот. Можешь захлопнуться. Он быстро, стараясь не касаться ее рук, сунул ей трубочку с деньгами, которые снял перед поездкой в бар и от которых отделил небольшую долю для Лауры. Он знал, что пойдут они не на Юргена, а на низменные желания Адель, так что ни малейших угрызений совести по этому поводу не чувствовал. — Я слышала, ты уезжал, — проворковала Адель, быстро натягивая фальшивую улыбку. Сумма ее более чем устроила. — С каким-то пижоном в крутой тачке. Нашел папочку? Вейганд только отмахнулся, понимая, что «папочка» от нее значит несколько другое, и шагнул в дом, краем глаза отмечая вентиляторы по углам. Хорошо, что Адель хватило мозгов их купить. И пусть у Юргена не было гипертонии, как у Лео, Вейганд украдкой выдохнул. — Где Юрген? — спросил он, поднимая брошенную посреди узкого коридора квадригу, в которой пару недель назад рассекал довольный жук. — В комнате. У тебя час. Поняв, что диалога не последует, Адель потеряла к нему всякий интерес и снова уселась на диван, так и не удосужившись поднять разбросанный по полу попкорн, оставивший крупные масляные пятна на истрепавшемся ворсе. Вейганд вяло отмахнулся и дернул ручку заляпанной наклейками двери. Комната у Юргена была маленькой и квадратной, с горкой сгрудившийся мебели: кроваткой, шатающуюся заднюю стенку которой подпирал самодельный ящик с игрушками, стареньким ковриком в форме цветка, который им отдали из местного центра поддержки, и столиком для рисования, что купил Вейганд за деньги с заказа из местной поликлиники, где расписывал комнату ожидания. Угрюмые серо-зеленые стены украшали психоделические детские рисунки: разноцветные ладошки и месиво из линий, отдаленно напоминающее людские фигуры. Вейганд бы не заметил их, если бы не самый большой лист, повешенный прямо над постелью: оранжевый комок с зелеными точками посредине и разодетая в черную мантию высокая фигура в ярко-красной шапке. Это был он, рукой-палкой обнимающий комковатого Юргена с зеленой (вероятно, он не стал менять мелок после глаз) улыбкой до огромных ушей. Кажется, он расплакался. Так, немного, по десятичной шкале истерики на полтора или около того: в глазах защипало, в горле встал ком, а губы задрожали. Вейганд утер совсем немного влажные уголки глаз и поглядел вбок, на раскрытое окно и перемазанный краской подоконник. Мелкий хулиган научился проворачивать ручку. Он полез следом и, не рассчитав силы, свалился спиною на траву. Перед глазами взмыли обшарпанная стена дома, слив под крышей и, наконец, безоблачное синее небо. Тут же послышался заливистый смех, и палящее солнце перекрыла не менее ослепительная рыжая тень. — Застрял, застрял! — шепелявя, запричитал Юрген сквозь смех, и Вейганд сам не заметил, как широко заулыбался в ответ. — Не смейся над старыми неуклюжими людьми, — шутливо обиделся он, упираясь локтями в землю, чтобы вытащить оставшиеся в низком окне ноги. — Что такое неуклюжий? — Неуклюжий — это когда из окон вываливаешься. И когда на ногах устоять не можешь. — Когда что?.. Юрген весело вскрикнул, когда он подхватил его под колени и оторвал от земли на добрых полтора метра, и вцепился ему в шею, приятной тяжестью оседая на руках. Вейганд зарылся носом в огненные волосы и прижал его так близко, как только мог. Теперь линии на шкале следовало скакнуть на пять. Он еще раз вытер глаза, чтобы Юрген не заметил его слез, и сел с ним на землю, нехотя выпуская из объятий. От частых прогулок лицо его все обсыпало веснушками, и оно сделалось похожим на мороженое с шоколадной крошкой, волосы местами выгорели и завились, как у Адель, а во рту появился новый зуб — второй передний, как у кролика. — Ты вернулся? — хлопая ярко-зелеными глазами, спросил Юрген, удерживая его за указательные пальцы, как за два провода. Вейганд кивнул, стараясь снова не пустить слезу. — Навсегда? — Пока нет. Я хотел бы, но не могу. Мне нельзя. — Мама не ра… не рас… раз… Юрген насупился в пустоту и чуть ли не ножкой топнул, недовольный собственным речевым аппаратом. Тот явно не поддерживал его стремление как можно быстрее начать выносить взрослым мозги своим непрерывным лепетом. — Не раз-ре-ша-ет, — подсказал Вейганд, медленно выговаривая каждый слог, чтобы он смог повторить. — И нет, не поэтому. Мне… мне надо отправиться в очень опасное путешествие, куда тебя брать ни за что нельзя. — Путешествие? Его глаза-изумруды, казалось, засветились изнутри. Вейганд подавил улыбку, чмокнул Юргена в лоб и самым загадочным голосом, на который только был способен, заговорил: — Да, на далекий и мрачный туманный остров посреди синего-синего бушующего моря, в большой черный замок злой-презлой ведьмы и ее таких же злых-презлых помощников, чтобы одолеть ее чары и избавить земли от проклятия. — А принцесса там будет? — благоговейным шепотом уточнил Юрген, цепляясь за его руки все сильнее. Вейганд не без удовольствия закивал: — О, самая прекрасная принцесса во всем мире. — И ты ее спасешь? — Нет, милый, так уже дела сотню лет не делаются. Мы с принцессой станем союзниками и вместе уничтожим ведьму. — И поженитесь? — Так далеко я бы не загадывал, — охладил он его пыл, чувствуя, как начинает приливать к щекам краска, — но вероятность отрицать не могу. Но если… У этой прекрасной принцессы есть крохотный малыш — такой же рыжий и очаровательный, как и ты. И если одолеть ведьму, принцесса станет королевой-регентом, а он — наследным принцем. И, может… может, ты бы мог стать лучшим другом принца? Ездить на красивых лошадях с густой гривой, жить в замке и каждый день видеть огромное море, что плескается под его стенами. Он испытывающее поглядел на Юргена. Былой восторг в его глазах сиял еще ярче, а на лице проступила возбужденная краснота. Кажется, идея замка захватила его настолько, что он прямо сейчас был готов сорваться с места и ринуться побеждать ведьму сам. — А ты так делал? — все же спросил он и мечтательно улыбнулся, представив отца верхом на лошади, которых видел разве что по телевизору или в книжках. — Конечно! — Вейганд немного приосанился. — Я же друг принцессы. У меня даже собственный конь есть — большой и черный, как в сказках, и очень-очень быстрый. — Я тоже хочу коня… — Хорошо. У тебя… будет конь. Самый лучший конь, которого только можно будет найти. Но чуть-чуть позже. — Когда ты одолеешь ведьму? — догадался Юрген с таким видом, будто они деловую сделку на продажу того самого коня обсуждали. Вейганд бы загордился, если бы не был занят сдерживанием хохота. — Да, когда одолею ведьму и вернусь. Юрген покивал, обнял его, точно бы благословляя на эту поездку, а потом отчего-то потупился, опустил голову и стал разглядывать камешки в траве. Глаза его характерно заблестели, а голос задрожал, когда он стал говорить в следующий раз: — А ты… ты не мог бы не ехать в это путешествие? Нельзя, чтобы принцесса сама справилась, раз она такая сильная? Нельзя, чтобы ты остался здесь? Мне тогда и лошадь не нужна. Честно-честно. Он выгнул брови, и Вейганд обнял его быстрее, чем водопад из слез преодолел последнюю дамбу. Юрген снова сцепил руки у него за шеей и остался сидеть, прижавшись к груди, словно боялся, что он вот-вот исчезнет. — Я очень бы хотел, — уткнувшись ему в макушку, сказал Вейганд, — но на меня возложена большая ответственность. — Он быстро сунул руку за ворот и достал остервенело блестящий на солнце кулон. — Вот, гляди. Принцесса дала мне это, чтобы я вернулся. — Он волшебный? — ахнул Юрген, осторожно берясь пальчиками за изумрудные листья. — В каком-то смысле. — Вейганд незаметно даже для себя улыбнулся. Щеки у него запылали. — С помощью него принцесса сделала так, чтобы я ее не забыл. — А как ее зовут, принцессу? — Кора. Таким же именем представлялась Персефона в сказке, помнишь? Я рассказывал ее тебе перед сном. — Она тоже ела гранат… — задумчиво подтвердил Юрген и стал чуть шевелить крохотной ладошкой, чтобы кулон посиял еще. — Да, она съела его зернышко и больше не смогла вернуться домой из подземного мира. Лишь на полгода имела право возноситься на небо в виде созвездия, чтобы повидаться с матерью. — Вейганд с нежностью поворошил выгоревшие пряди. — Вот и я не могу долго задерживаться. Но обещаю, что, когда ведьма будет повержена, я вернусь и увезу тебя далеко-далеко… — От мамы? — Она будет с тобой видеться! — пообещал он, чтобы не оставлять Юргену и шанса расстроиться. — Обязательно будет. И не как я сейчас — редко и недолго. Мы что-нибудь придумаем, и ты каждые выходные или среди недели будешь приезжать к… — Я не хочу, — прервал его Юрген, укладывая голову обратно на грудь, где сверкал гранат. — Что?.. — Я не хочу с ней видеться, — повторил он и нахмурился. — Мне… Она странно себя ведет. И дядя, который к ней приходит, тоже странный. — Что за дядя? Голос у Вейганда мгновенно сделался металлическим, а на лице напрягся каждый мускул. Ему было плевать, что Адель продолжила устраивать себе личную жизнь. Его больше волновало то, что в деле этом она никогда не отличалась разборчивостью (и он тому самый яркий пример), а это могло навредить ребенку. — Высокий и злой. В прошлый раз он сделал вот так. У Вейганд сердце в пятки ушло, когда Юрген потянулся к рукаву просторной футболки и, еще неловко управляясь пальцами, закатал его до самой ключицы. На молочно-бледном бицепсе остался слабый грязно-коричневый след синяка. Оставленный случайно, из-за неверно рассчитанной силы, в форме большого пальца, он привел Вейганда в такую животную ярость, что едва удалось удержать себя на траве. Захотелось срочным образом метнуться к Адель и вдавить ее тупую голову в стену, чтобы больше не смела водить невесть кого, когда сын дома. Пусть трахается со своими ублюдками на улице, как делала то кучу лет подряд. С трудом вернув себе былой вид, побледневший и нахмурившийся до болезненных ощущений во лбу Вейганд как можно мягче уточнил: — Больше он ничего не делал? Не… Он еще подходил к тебе? Хоть ненадолго? — Иногда. — Юрген пожал плечами и задумчиво помолчал. — И что-то все время говорил. Но мама быстро его уводила. Теперь хотелось удушить эту суку. Она ведь все прекрасно понимала. Вейганд украдкой выдохнул, быстро прочистил горло и зашел на новый круг: — Он… прикасался к тебе? Вот так или по-другому? — Он аккуратно уложил Юргену руку меж лопаток, а потом на ножку, одергивая задравшуюся ткань фланелевых зеленых шорт. — Хоть как-то? Юрген снова выгнул только-только проклюнувшиеся брови, замолчал, буравя взглядом гранат, и наконец помотал головой. В Вейганде что-то невыносимо больно екнуло от облегчения. — Просто говорил. И от него плохо пахло. Не как от тебя сейчас, а… как от мамы часто. Вейганд с напускным непониманием принюхался к вороту футболки и не смог не поморщиться. Надо было все-таки переодеться, чтобы ребенок не нюхал все далекие от приятных ароматы футбольного стадиона. Извинившись, Вейганд уточнил: — Алкоголем? — Я не знаю, что это, — честно признался Юрген. Он еще не дорос до того момента, когда какое-либо незнание станет его раздражать. — Это яд, который пьют люди, — пояснил Вейганд, решая не вдаваться в подробности. — В стеклянных бутылках темно-зеленого или коричневого цвета. Или в жестяных. Таких, какие по улице иногда носит. Может, ты видел, как этот дядя или мама пили такое? — Да! — Юрген тут же закивал, а потом широко открытыми глазами ошарашено уставился на траву. — Мама пьет яд? — Он очень слабый и не убивает, — ободрил Вейганд, — но делает людей… плохими. Он скорее даже не яд, а зелье. И если с ним переборщить, то выйдет очень и очень плохо. Придет время, и ты его попробуешь, и я очень надеюсь, что тебе не понравится. — Зачем мне пить зелье? — Все его пьют. Но кто-то отказывается от него навсегда, попробовав один раз, а кто-то… привыкает, как мама или злой дядя. Он постарался улыбнуться и покрепче прижал к себе сына, снова утыкаясь тому носом в макушку. Легкий запах шампуня перемежался с ароматами травы и нагретых лучами волос, и Вейганду думалось, что симбиоз этот во сто крат приятней тех духов за сотню евро за склянку, что ему теперь надлежало использовать вместо дешевенького одеколона. Давящую летнюю тишину разрушил рев автомобильного мотора. Кто-то неуклюже вырулил на улицу, едва не сбив загремевшие баки, за места возле которых каждую зиму панки устраивали войну с бомжами, и припарковался прямо напротив бывшего дома Вейганда. Он слышал, как хлопнула дверь, а после залаял разбуженный Цербер. Курильщица к тому времени уже закончила свои дела, иначе бы тоже что-нибудь вякнула на такую непростительную дерзость, как шум посреди обеденного перерыва на сон. Тот был вроде как отличительной чертой — все, кого знавал Вейганд на этой улице, пытались скоротать свою бесполезную жизнь во сне, а потому тратили на него вдвое больше времени, чем житель любого другого района. Мирно играющийся с кулоном Юрген встрепенулся и стал вертеть головой, точно машина эта прокатилась не по дороге, а по небу, как колесница Аполлона. Разнежившийся под палящим солнцем Вейганд потер виски, чтобы унять знакомый гул сонливости в голове, покрепче ухватился за сына и, чуть пошатываясь на затекших ногах, поднялся. Надо было зайти в дом, чтобы не схлопотать солнечный удар, но еще раз лезть через окно было плохой идеей. Так что Вейганд, перешагнув через кучку сваленных в траве машинок, набор с которыми дарил Юргену на прошлое рождество, двинулся к высоковатому забору, калитка которого вела прямо на улицу. Он помнил, что раньше забор этот был раза в два меньше, но с момента появления Юргена было решено заменить трухлявое дерево на жестяные панели, чтобы увлекшийся игрой ребенок не вылез за проезжую часть. Денег в то время не было, так что пришлось прибегнуть к самому древнему способу оплаты — бартеру. Взамен на листы жести, летом превращающиеся в дополнительные варочные плиты, Вейганд почти месяц дышал грязью и пылью на местной стройке, помогая хмурым обгоревшим мужикам таскать кирпичи и замешивать цемент. До большего его в силу возраста и отсутствия образования не допускали, но и этого хватило на несколько метров забора, целый пакет с гайками и старенькую дрель, которой он однажды чуть не просверлил собственный палец. История в самом деле забавная, однако вряд ли бы вышло ее кому-нибудь рассказать. Вейганд считал, что эти подробности превращают его в угрюмого старика. Или малолетнего идиота, связавшегося не с той компанией. Он не стыдился того, что у него есть сын, но предпочитал не разбрасываться фактом о том, что появился он едва ли через полгода после шестнадцатого дня рождения. Вейганд качнул головой, прогоняя эту мысль. Ну появился и появился. Тут уж ничего не поделаешь. Да, тяжеловато в таком возрасте тянуть себя и пытаться хоть чем-то помогать ребенку, но об этом раньше думать надо было. А отбрехиваться и ссылаться на разгульность Адель ему совесть не позволяла. Тихо щелкнул замок, и заскрипели давно никем не смазывавшиеся петли на чуть кривоватой (вечно прогуливавший физику Вейганд не рассчитал возможность оседания грунта) калитке. Юрген весело стал махать сборищу сорок под деревом, куда кто-то выкинул надкусанную булочку. Вейганд участливо покивал его восторгу и уже поворачивался обратно к забору, чтобы запереть калитку, как заметил знакомый бронзовый блеск. В груди у него екнуло, а внутренности все разом решили, что пора бы побывать этажом ниже. Вейганд мгновенно вспотевшими ладонями прижал Юргена к себе и медленно, стараясь не свалиться ничком на пыльный асфальт, развернулся к машине. К ярко-бронзовой «БМВ» прошлогоднего выпуска, которую они с Вольфгангом вместе брали напрокат утром, когда на скоростном поезде приехали из Берлина. Юрген недоуменно притих, заметив на лице отца гремучую смесь из смущения и панического страха, и стал коситься на осевшего на капот Вольфганга. Солнечные очки его, убранные на макушку, чуть съехали и теперь грозили вот-вот плюхнуться на нос. Взгляд широко раскрытых глаз метался от Вейганда к ребенку и обратно, лишь изредка соскакивая на покосившуюся крышу одноэтажного крохотного домика. Немая сцена продлилась от силы секунды три, но каждому здесь казалось, что прошло не меньше часа. — А… почему ты приехал? — хрипящим голосом выдавил из себя Вейганд, стараясь смотреть за отца, а не на него. — У тебя телефон в машине выпал, — таким же странным тоном выдал Вольфганг, все еще пялясь на молчаливо болтающего ногами Юргена. — Я подумал, что ты вряд ли будешь брать телефон у кого-нибудь другого, чтобы… В общем, решил забрать тебя сам. — Хорошо… Спасибо? Вейганд нервно улыбнулся, неспешно опустил сына на землю, позволяя ему уцепиться за руку, и принялся буравить напряженным взглядом поблескивающие диски машины. Все пропало. Это было единственным, что хоть как-то задерживалось в его голове: гигантская красная надпись на фоне беснующегося болота из прочих мыслей. Именно этого он боялся больше всего на свете. Что забудется и проболтается, что случайно оставит телефон с открытой фотографией, что Адель позвонит в самый неподходящих момент — столько сценариев было проработано… Но это!.. Черт, он не усмотрел самый глупый, но по иронии самый вероятный исход. Бесполезно было давать заднюю. Вейганд прекрасно знал, что Вольфганг все понял. Трудно не понять, если уж на чистоту: на Юргене ксерокс Грипгоров сработал отменно. Разве что с цветом волос ошибся, но в остальном — копия Вейганда, копия Вольфганга и копия Кроноса. Даже в таком возрасте. Все равно надо было что-то придумать. Хотя бы… Черт. Вообще ничего на ум не шло. Вейганд так испугался, так запаниковал, что все, во что он успел так опрометчиво уверовать за последнюю неделю, тотчас рухнет, что и слова из себя выдавить не мог. Предыдущий невероятно идиотский вопрос исчерпал все, что в нем оставалось после этого столкновения. Юрген тихо спрятался за ногой отца, и из-за прорехи между их сцепленными руками сверкали только его зеленые глаза, внимательный взгляд которых так и не отлипал от освещенной солнечными лучами высокой фигуры Вольфганга. Тот тоже молчал, но, отойдя от первоначального шока, глядел исключительно на сына. Казалось, что идет невидимая борьба за то, кто из них не выдержит первым. И проигравшим оказался Вейганд. Из принципа, из страха он бы продержался до конца, но тихий и писклявый голос разума заставил его заговорить, чтобы хотя бы попытаться сберечь крохи из того, что он успел белкой нахапать за эти недели. Не ради себя, но ради Юргена. — Я… — Пришлось прочистить горло, чтобы продолжить. — Я могу объяснить. Это… слушай… — Когда ты собирался мне сказать? Голос Вольфганга напугал его еще больше. Вейганд внутренне сжался, сгорбился, желая забиться в угол между забором и домом, но нужно было выдержать этот разговор до конца. Хотя бы для того, чтобы не мучиться потом ночами, коря себя за слабохарактерность. — Никогда, — честно ответил Вейганд, с трудом поднимая взгляд на отца. — Я… Никогда я не собирался, ясно? Потому что… Я думал, что смогу выкраивать немного денег из того, что ты даешь, чтобы помогать Юргену. Моих никогда не хватало. Он опять стал мяться, сжимая крохотную ладошку Юргена. Слова постепенно стали занимать свои места в ящичках памяти, но остальной бардак в голове пока еще не унялся. Вольфганг отлип наконец от машины и, сойдя на траву, хмуро отметил: — Я не вижу здесь логики. — Ты бы ушел! — нервно выдал Вейганд, вскидывая голову. — Вот почему я не собирался говорить. Ты бы ушел, и у меня не осталось бы денег. Это звучит меркантильно, но, знаешь ли, пусть так, потому что тянуть ребенка на мелочь с заказов — так себе идея. А потом я не говорил, потому что… Потому что ты бы смотрел на меня вот так. Как сейчас. — Он помолчал, споро облизал пересохшим языком губы и тише прежнего признался: — Раньше я боялся потерять деньги, но потом стал бояться потерять еще и тебя. — С чего ты взял, что я бы ушел? Вейганд качнул головой и мимолетно улыбнулся — скорее инстинктивно, чем осознанно, мол, как можно такого не понимать? А потом вдруг понял — он ведь и сам не понимает. — Я… не знаю. — Он нахмурился. Взгляд его сделался бегающим, а в голос вернулась былая хрипотца. — Не знаю. Люди всегда уходят. Особенно если возникают сложности. Так что нужно прикидываться… ну, знаешь, нормальным. Чтобы они остались. Или хотя бы задержались. И я пытался, хоть у меня паршиво получалось. Но ты терпел, и я могу представить, насколько это было тяжело. А с Юргеном… Брось, кому нужно такое? Он снова улыбнулся — в этот раз нервно. Люди и правда уходят. И об этом он знал лучше всего на свете. Как только кто-то понимает, что ты не веселый беззаботный клоун, что ты не картинка с обложки про идеального ребенка… Все исчезает. Выдуманный вылизанный образ рушится, а настоящее никому не нужно. Люди не хотят напрягаться. Люди не хотят пытаться разобраться в чем-то. Люди хотят всего и сразу, а если не получают — разочаровываются. Раньше, еще до того, как располосовать себе запястья, Вейганд думал, что подстраиваться не так уж и плохо, но после… Наверное, это сломало его. Даже наверняка. Да, наверняка это сломало его. Лишаться друзей не то же самое, что лишиться матери. Первых может быть целое множество, а эта чертова женщина всегда одна. И дело здесь даже не в шрамах и больнице, а в том, что вынес Вейганд после этого — даже безусловная любовь может себя исчерпать. А если это так, то любви и вовсе не существует. И вот он снова вернулся к тому, с чего начал. Откатился до дня, когда предпринял последнюю попытку привлечь внимание. До дня, когда еще думал, что если во что-то очень сильно верить, то оно обязательно сделается правдой. И все же взращенный страх потерять все оставался в нем и теперь. Вейганд уже не пытался притворяться, медленно, но все же отойдя от образа, проекции, что вышла с Вольфгангом из дома напротив, даже приоткрыл одну из ширм запуганного лишениями ребенка, что до сих пор скрывался внутри, но это… Это было как перейти Рубикон. Как… больница. Иронично, но безумная попытка вернуть Рею стала тем, что окончательно отвернуло ее от Вейганда. И теперь он искренне считал, что и Вольфганг отвернется, если он сделается слишком уж сложным. И было так странно осознавать, что чувства по этому поводу у него те же, что были много лет назад. Кажется… то глупое слово на букву «л», в котором он так безутешно разочаровался, все же обрело полноправную силу. Как тупо. Ничего из того, что пообещал себе Вейганд, не работало за пределами искусственного пузыря, в который он запихал себя после школы. Вольфганг потер лоб, точно старался разогнать вместе с бровями скопившиеся у переносицы мысли. Юрген стал аккуратно дергать отца за пальцы, чтобы уйти. И Вейганду с каждой секундой все больше хотелось уступить. А потом… Потом Вольфганг сделал шаг вперед, и в затылке затрещало. Вейганд айкнул, зашипел, выпустил ладошку Юргена и схватился за голову, стараясь унять тихую, но все же отчетливую боль. — Извини, но так надо было, — твердо проговорил Вольфганг, потирая ушибленную руку. — Ты… Ты вечно это делаешь — надумаешь себе чего-то и даже не пытаешься обсудить. Я понимаю причину, но бешусь не меньше, чтоб ты знал. И потом… Теперь айкнул Вольфганг. А после опустил шокированный взгляд на Юргена с трясущимся кулачком, только что припечатавшим его по колену. И… засмеялся. Не менее удивленный ребенок замер и поглядел на отца, чтобы тот хотя бы попытался объяснить, что происходит. — Неплохой удар, Юрген, — признал Вольфганг, опускаясь рядом с ним на корточки. Вейганд остался сопеть с прижатой к затылку рукой. — Извини, что ударил твоего папу. Это я не со зла. Он даже не обижается. Да? Он легонько шлепнул его по голени, поднимая взгляд. Вейганд скорчил рожицу и отвернулся. Юрген расплылся в наимилейшей улыбке, но все равно не преминул отметить: — Нельзя так делать. — И важно оттопырил указательный палец. — Разумеется. — Вольфганг кивнул. — Я больше и не буду. Это так, для профилактики. — Почему он так сделал? — полностью его проигнорировав, обратился Юрген к Вейганду. — Потому что он дурак. — Он опять скуксился и, заприметив в окне недовольное лицо Адель, быстро подхватил сына на руки. — Но спасибо за защиту, герой. В следующий раз, когда подрастешь, можешь ударить его по лицу. — Эй! — Позже договорим, — отрезал Вейганд, зло зыркнув в сторону отца. — А теперь идем, отнесем тебя к маме, чтобы не ругалась. Юрген послушно обвил руками его шею и, когда Вейганд повернулся к дому, показал язык Вольфгангу. Тот сделал вид, что смертельно обиделся, и тут же, стоило двери захлопнуться, осел на капот. Вейганд знал, что им вновь предстоит серьезный разговор, при ребенке переросший в шуточную ссору. А еще стоило объяснить Юргену, что не нужно бить по коленям собственного дедушку. — Что там за мужик? — лениво осведомилась Адель, брякая посудой в холодильнике. — Волновать тебя не должно, — отмахнулся Вейганд и быстрыми шагами добрел до комнаты. Адель только пожала плечами. Юрген послушно соскочил на кровать и принялся самостоятельно стаскивать уличную обувь. Присевший рядом Вейганд, подобрав к ногам рюкзак, сказал: — Это был мой отец. Тот, на улице. — Твой отец? — Юрген на секунду замер с липучкой кроссовка между пальцев. — То есть мой дедушка? — Ага. — Тогда плохо, что я его ударил. Дедушек бить нельзя. — Он не такой уж и старый, так что можно. — Вейганд весело усмехнулся, приобняв сына за плечи. — На самом деле он хороший. Просто сейчас немного не в духе. — Потому что ты не сказал ему про меня? — Да. — А почему? — Потому что я боялся. — Вейганд опустился на пол, чтобы быть на одном уровне с Юргеном, и поспешил добавить: — Я думал, что тогда он бросит меня. — Из-за меня? — Нет. Ты замечательный, и я уверен, что он очень-очень сильно тебя полюбит, когда мы вернемся. Просто… меня часто бросали, вот я и боюсь теперь. — Я тебя не брошу, — пообещал Юрген, снова обнимая его за шею. — Конечно, милый. Я тебя тоже никогда не брошу. Вейганд крепко обнял его в ответ и, последний раз ткнувшись носом в макушку, стал подниматься. Ему нужно было идти. Напоследок он так сильно сжал бедного Юргена, что тот крякнул и тут же засмеялся, чтобы не пугать. Вейганд поцеловал его в лоб, пообещал возвратиться как можно скорее и вынул из рюкзака прощальный подарок — крупный снежный шар с Бранденбургскими воротами внутри и еще один набор с машинками, купленный на остатки той заначки. Ненадолго, но это должно было скрасить Юргену очередную разлуку. С Адель Вейганд обменялся только кивками и, попросив не спускать деньги в первый же день, шагнул обратно на улицу. Вольфганг волчком вился вокруг машины и, кажется, был очень близок к тому, чтобы молча уехать. Вейганд тихо кашлянул, привлекая его внимание, и развел руками, готовый получить еще одну затрещину. Но вместо этого услышал чуть дребезжащий голос: — Я бы не ушел! — с наскока начал Вольфганг. — Ты… Я знаю, почему ты так думал. Рея ужасно с тобой поступила, но я… Я разве давал тебе повод во мне усомниться? Хотя бы один? Я же… Где и что я сделал не так? Скажи, потому что я не понимаю. Мне казалось, что после той ссоры ты понял, что все в порядке, что мне можно доверять, но… Видимо, я чего-то не учел. Он осунулся и принялся тереть лицо, будто только что плакал. Глаза у него были на мокром месте и краснели, как крупные ягоды рябины на растущем вдоль тропинки дереве, но щеки оставались сухими. Вейганд шумно сглотнул и двинулся ближе. — Ты все делал правильно. Иногда даже слишком правильно, если честно. Так что дело не в тебе и все такое. — Он присел рядом на капот и чуть качнулся, чтобы растормошить его. — Страх парализует, с ним невозможно здраво мыслить. Вот я и… Да. Он пожал плечами, виноватым взглядом выискивая глаза Вольфганга. Тот наконец отнял ладони от лица и повернулся, все еще хмурый и печальный. Вейганд слабо улыбнулся и неуверенно спросил: — Можно тебя обнять? Улыбка его стала шире, когда отец сам уложил руки ему на лопатки и привлек ближе, в короткие, но как никогда крепкие объятия. Вейганд ткнулся носом ему в плечо и прикрыл глаза, вдыхая стойкие ароматы искусственной кожи автомобильного салона и сандалового парфюма. Страх, последние недели неустанно карябающий ему горло, пораженно удалился в самые дальние уголки сознания, и место его заняло облегчение. Вольфганг не бросил его. Правда не бросил. Он не был как Рея. И Вейганд хотел ударить себя за то, что думал обратное. — Теперь Адель точно подумает, что я нашел себе спонсора, — нервно рассмеялся он, отпуская наконец пустившего одну скупую слезу Вольфганга. — Адель — это мать Юргена, да? — догадался он, украдкой вытирая поблескивающую дорожку на щеке. — Не очень-то хорошая, судя по всему. — Не знаю. Я ее, конечно, ненавижу, но винить особо не могу. Юрген накормлен, одет, развит — что еще можно от нее требовать? — Не выкидывать три пакета пивных банок прямо под окна? — предположил Вольфганг, указывая на переполненный бак. — Найти работу, раз ребенок уже ходит в детский сад? — Работа — моя обязанность, раз уж на то пошло. Вейганд виновато развел руками. Вольфганг неоднозначно качнул головой. — Может. Но в суде об этом не говори. — В каком? — удивился Вейганд. — А сам как думаешь? — Ты ведь не… — Брось. Дело плевое. Она живет хрен пойми где, не работает, репутацию имеет весьма посредственную. — Откуда ты?.. — Ты слишком долго был внутри, я много чего успел узнать. — Вольфганг поглядел на него так, будто об этом надо было догадаться в первую же секунду. — Так вот, опека здесь, как я слышал, не очень-то стремится вставать на сторону нерадивых матерей в таких вопросах, так что времени это займет от силы пару-тройку месяцев. Можем заняться, как вернемся. Он улыбнулся и встрепал ему выцветшие волосы. Вейганд чуть нахмурился, остервенело кусая щеку. Это предложение казалось ему слишком хорошим. Слишком удачным. Слишком не для него. В его жизни такого быть не могло. — Зачем тебе это? — все же спросил он, ногтем большого пальца ковыряя кожу на ладони. — Я был на твоем месте, Вейганд, — напомнил Вольфганг, снова привлекая его за осунувшиеся плечи. — И если бы у меня была возможность забрать тебя в самые первые годы — я бы это сделал, не задумываясь. Дай мне закрыть этот гештальт через тебя. Он тихо рассмеялся, давая понять, что пошутил. Вейганд коротко улыбнулся, послушно подавая ему руки, когда разговор перетек в более серьезное русло. Вольфганг склонил голову, сжал его запястья и твердо проговорил: — Это важно для тебя. Конечно, важно. Ты пытаешься храбриться, но я-то вижу. Я и раньше это замечал, но думал, будто бы это связано с замком или мною, но… Надо было сказать мне раньше. Но сделанного не воротишь. Просто… Пообещай мне, что теперь будешь все рассказывать, ладно? Я поддержу тебя, даже если ты решишься кого-нибудь убить. Он вновь рассмеялся, но Вейганд уловил в смехе этом самую настоящую серьезность. Так что в том же тоне уточнил: — Даже если этим «кто-нибудь» будут твои братья? — Если это будут мои братья, я тебе даже помогу. Вольфганг приложил руку к груди и широко улыбнулся, когда Вейганд, потупившись, кивнул. — Хорошо. Я обещаю. Он пригладил волосы, соскочил с капота и последний раз глянул в сторону дома. Теперь у него и впрямь была цель вернуться. После злой ведьмы победить еще одну, пусть и не такую уж и злую, если не привирать. Но уже позже, когда эта история его жизни подойдет к концу. Вейганд беззлобно ухмыльнулся в пустоту, сунул руки в карманы и, поворачиваясь, окликнул открывающего водительскую дверь Вольфганга: — Спасибо тебе. Тот кивнул, улыбнулся и, когда садился за руль, украдкой утер глаза. Довольный Вейганд плюхнулся на пассажирское сиденье, еще не зная, что выскакивающее из груди сердце его уже через несколько дней будет неистовствовать не от волнения, а в предсмертной агонии.