Vae victis

У Франциска Вейганд провел всего день, начавшийся и завершившийся долгой прогулкой по Парижу, в сути своей оказавшемуся не таким уж и радужным местом, каким рисовали турфирмы и открытки для влюбленных. И все же Вейганд остался доволен. Не только архитектурой прошлых веков, в нагруженном изяществе своем нравящейся ему во сто крат больше современного вылизанного модернизма, но и тем, как преобразился Франциск за эти короткие каникулы: от зажатости и смущения его не осталось и следа, а сам он едва ли не светился, долгими часами водя Вейганда по выученным наизусть витиеватым маршрутам по площадям и музеям. Вольфганг вовремя успел сослаться на неотложные дела в местном пригороде и до самой встречи на станции, пропадал невесть где. В каком-то смысле Вейганд был этому даже рад. После того разговора у дома Юргена атмосфера в их отношениях царила странная — Вольфганг больше не обижался, Вейганд больше не боялся, но все же нечто невысказанное так и витало в воздухе, стоило им остаться наедине. И отчетливее всего это стало понятно в поезде, отвезшем их из Дортмунда в Париж. Несколько часов подряд Вольфганг странно мялся, а после и вовсе на целых сорок минут ушел курить, что, как казалось Вейганду, было дурным знаком. Он хотел спросить напрямую, но все поведение Вольфганга последние несколько недель буквально кричало о том, что о подобных слабостях ему лучше не знать. И дело было не в попытках удержать лицо, а в стремлении не подвергнуть его психику дополнительным нагрузкам — Вольфганг из кожи вон лез, чтобы огородить Вейганда от той не очень добродушной и веселой части себя, о существовании которой оба прекрасно знали, но предпочли бы забыть. А потому неизбежный разговор пришлось отложить до второй поездки через Ла-Манш. Поужинавший в приятной компании Колетт и Франциска Вейганд практически ввалился в купе, где уже смолил в приоткрытое окно Вольфганг, за спиной которого маячило недовольное лицо проводницы, наверняка уже раз сто сообщившей ему о запрете на курение. Франциск, долго обнимавшийся с матерью на прощание, вошел следом и тут же выказал желание переждать газовую атаку в вагоне-ресторане. Так что ситуация с поездом из Дортмунда повторилась моментально. — Где был весь день? — с напускной беззаботностью спросил Вейганд, от нечего делать нажимая кнопку на пепельнице. — Встретился с бывшим однокурсником. А ты? Понравился Париж? — От места к месту, так скажем. Жить я бы здесь точно не стал. Вейганд в неловкости почесал затылок и ненадолго замолк, разглядывая поплывшие за окном огни станции. Вольфганг медленно раскуривал новую сигарету. — Что-то не так? — не выдержал Вейганд. — После ситуации с Юргеном ты сам не свой. Все еще обижаешься, что я не сказал? Он знал, что это не так, но предоставлял Вольфгангу возможность через отрицание одного перейти к рассказу о другом. Раньше это неплохо работало. — Уже нет. — Вольфганг, не выпуская сигареты из руки, потер веки. Вейганду подумалось, что фильтр наверняка больно уперся ему в переносицу. — Просто пытаюсь переварить тот факт, что у меня, оказывается, все это время был еще и внук. — Считаешь, что слишком молод для такого? Вейганд постарался подбодрить его улыбкой, но Вольфганг даже взгляда не оторвал от беспрестанно крутящей лопастями дна пепельницы. — Нет. Я, в принципе, должен был догадаться, что нечто такое вскроется. У нас с тобой слишком… — Похожая судьба? — Да. — Теперь он все-таки улыбнулся, но улыбка эта получилась печальной. — Но надо отдать себе должное — здесь ты и меня перещеголял. Сколько тебе было, когда Юрген родился? Немногим за шестнадцать? Я не очень хорошо определяю возраст детей на вид. — Типа того, да. — Ну вот. Я был аж на четыре года старше. Но не об этом… Он крепко затянулся и только после, выдохнув плотную струю дыма в сторону мелькающего за форточкой города, продолжил: — Дело не в том, что я считаю себя — или тебя — слишком молодым для такого. Раньше я винил себя, что бросил одного ребенка, но тут оказалось, что их было целых два. Может, если бы я взял себя в руки раньше, тебе бы не пришлось… Он многозначительно замолк и стал тереть переносицу, время от времени прерываясь, чтобы сделать очередной затяг. Вейганд хмуро глядел в окно. — Юрген — не твоя забота, — сказал он, отобрав у отца вынутую из брючного кармана пачку. — Ты и так… вроде обещал помочь. Большего я просить не стану. — Возможно, ты прав. Но что-то вот тут, — Вольфганг коснулся виска, — думает иначе. — Навязанное чувство вины? — с полуулыбкой предположил Вейганд. — Я знаю, что это такое. Не зацикливайся, а то так и с ума сойти не долго. Просто… порадуйся, что у тебя есть внук. Самый замечательный на свете мальчик, между прочим. Улыбка его стала шире, а на щеках заиграл легкий румянец. Юрген и впрямь таким был. И крамольная мысль о том, что после всего, после замка, где Вейганд планировал оставить самую темную из своих частей, он навсегда останется с ним… Такого восторга он никогда не испытывал. И тут уж не было дела до того притихшего, но все же никак не исчезающего голоска, увещевающего его, что пойманная им рыба в любой момент может сорваться с крючка. — Я бы радовался больше, не ударь он меня по колену в первую же минуту знакомства, — усмехнулся Вольфганг. — Для трехлетнего ребенка он весьма неплохо держит удар. Тебе стоит подумать о том, чтобы отдать его в секцию по боксу, когда придет время. Он внимательно поглядел на сына и, перегнувшись через некрупный столик между сиденьями, крепко взял его за руку. Вейганд послушно поднял голову и посмотрел на него какими-то оленьими глазами, сделавшими его вид на десяток лет младше. — Мы заберем его, — пообещал Вольфганг. — Придется повозиться, но это точно того стоит. А если с Адель возникнут какие-то… — Не возникнут. На нее даже давить не придется, если ты об этом. — Вейганд качнул головой, возвращая себе былой вид. — Рычаг воздействия на нее всего один — деньги. — Хорошо. Этого у меня, к счастью, полно. Но для честного суда тебе все равно потребуется найти полноценное жилье, собрать документы и… вот это вот все, с очень длинными и скучными названиями, которыми будут разбрасываться адвокаты. — Полноценное жилье? — Прописка. В хорошей квартире с подходящими для ребенка условиями. Разница в качестве жилья может стать преимуществом. Таким, чтобы после не вышло подать на апелляцию. Когда у Адель закончатся деньги. И прежде, чем ты начнешь вставать на дыбы и говорить, что это лишнее… Я успел переговорить с Мари, и мы решили… что ты можешь быть прописан у нас. Что еще более выигрышно, поскольку одновременно с тем ты получаешь благополучную полноценную семью, способную помогать тебе с воспитанием. У Адель ведь такой нет? — У нее есть только отец, насколько я знаю, но он то ли спился, то ли сторчался… Больше никого. — Хотелось бы воскликнуть: «Отлично!», но совесть не позволяет. — Вольфганг улыбнулся. — Просто скажи, что ты согласен, и адвокаты начнут собирать необходимые бумаги. Чтобы не было ни малейших промедлений, когда мы вернемся. — Я был согласен еще тогда, у машины, — заметил Вейганд, так и не выпутав ладони из его хватки. — Тогда мы оба были не в очень правильном эмоциональном состоянии, так что лучше уточнить. И тебе, и мне. Мне — что я говорил серьезно. Тебе — что ты не против. — Я не против. — Прекрасно! — Вольфганг снова улыбнулся, но на этот раз куда веселей и шире. — Чудно́ получилось, знаешь… Как русская матрешка — я приехал за одним ребенком, а получил двоих. — С чего ты взял, что он у меня один?.. Вейганд хитро выгнул бровь и тут же расхохотался, уворачиваясь от пинка под столом. Вольфганг коротко рассмеялся в ответ, а после стал теребить окурок меж пальцев. Очевидно, было что-то еще, что он так и не смог впихнуть в этот их разговор. И, кажется, Вейганд догадывался, что именно. — Мари тебе сказала? — спросил он, возвращая ему пачку, чтобы вертел ее. — Ну… то, что должна была сказать. Вольфганг чуть заторможено кивнул и, кажется, зарделся. Вейганд спрятал улыбку в кулак, чтобы не смущать его еще больше. У него-то сердце начинало колотиться при одной только мысли о той сцене, что уж говорить о Вольфганге. — Сегодня утром, когда звонила пожелать удачи. — Он еще раз кивнул и на всякий случай сунул сигареты подальше. — Я… рад, что это так, Вейганд. — Я тоже… папа. Слово это, такое странное и необычное, кольнуло ему язык. Безболезненно, но ощутимо, как конфета-шипучка, которыми он до отвала наедался в детстве. Вейганд смущенно потупился, жалея, что вовремя не заткнулся, а после украдкой глянул на Вольфганга, в ту секунду ставшегося новой статуей. Не такой, как в комнате в Англси, а… как будто сотканной из солнца — светящейся изнутри и с блестящими глазами. — Можешь… — он сдавленно кашлянул и стал тереть покрасневшую щеку, — и дальше так говорить? Если тебе не сложно. — Хорошо. Вейганд улыбнулся в последний раз, хлопнул его по плечу и ушел к скучающему Франциску быстрее, чем успел разреветься. Не очень приятная картина, если так подумать — два плачущих из-за пустяка мужика. Это же не семейная драма, в конце-то концов. Второй приступ тахикардии случился у него в машине, когда подсвеченный занимающимся восходом пролив остался позади. Вольфганг мирно дремал с самого Лондона. Франциск, виском прижавшись к холодному стеклу запотевшего от перепада температур окна, битый час листал безынтересную ленту. Знакомый водитель ни на секунду не отрывал взгляда от еще чернеющей в темноте отступающей ночи дороги. Один лишь Вейганд беспрестанно ерзал, перебирая то пальцы, то болтающуюся на шее цепочку. Это была суббота. День, когда он планировал дать Коре окончательный ответ насчет их рабочего союза. День, когда ему предстояло еще раз спуститься в крысиное царство с телефоном на вооружении. День, который в каком-то смысле перевернет ход игры. Пусть в итоге и не в том, в каком ожидал то Вейганд. Они прибыли рано утром. Солнце только-только поднималось над горизонтом, в воздухе еще царила ночная влажность, а под кустами прятались пугающие когтистые тени. Щебенка хрустела под колесами машины, но теперь в звуке том Вейганд не находил былого предвкушения. Теперь он глядел на замок так, как делал то Вольфганг, впервые привезя его сюда. Как на злейшего врага, упрятавшего крепкую удавку меж садовых цветов. Впрочем, у него тоже такая водилась. Вейганд неспешно, плохо переставляя затекшие после долгой поездки ноги, вылез наружу, в вездесущее облачко пасмурности, нависшее над островом, и сразу пошагал к лестнице, оставляя багаж на водителя и лакеев. Ему не терпелось войти внутрь, не терпелось снова поглядеть на комнаты, долгие недели до этого ставшие для него своеобразной тюрьмой, не терпелось доказать себе, что он это все не выдумал. После Берлина, после той кисельной неги, в которую погрузила его гостеприимная родина, в злую ведьму Моргану верилось мало. Зато верилось в слова Вольфганга, что тот сказал ему на террасе. Вейганд едва не сбил Ховарда, еще слипающимися после грубо прерванного сна глазами пытающегося рассмотреть прибывших, но даже этого не заметил, тут же понесшись дальше. Миновав библиотеку, он юркнул в коридор, по пути быстрыми, нервными движениями ощупал гобелен и наконец трижды стукнул по косяку двери, что располагалась напротив и еще несколько левее его комнаты. Сначала была тишина. Очень далеко слышались отголоски разговора Ховарда и Вольфганга. Шаркал по ступеням Франциск. В одной из комнат тихо проигрывался оставленный на фоне фильм. Вейганд суетливо мялся у двери, готовый сорваться с места в любую секунду. Кулон жегся через футболку, грозя остаться на коже крупным розовым пятном. Наконец что-то скрипнуло. Голоса из фильма смешались с еще одним, от которого у Вейганда волосы на руках дыбом встали. А потом в замочной скважине стал хрустеть ключ. Одетая в накинутый наспех шелковый шлафрок с голубой цветочной вязью вдоль шалевых лацканов, с чуть спутанными волосами, в полутьме выглядящими совершенно медными, и следом от подушки вдоль щеки, Кора показалась Вейганду самой красивой женщиной в мире. И в ту же секунду, что весь вид заполонил только ее образ, Вейганд лишился способности разговаривать — смог только улыбнуться, словно юнец на первом свидании. Подернутый сонной дымкой взгляд Коры стал постепенно проясняться, пока наконец окончательно не сконцентрировался на рассеянном лице Вейганда. То, что случилось дальше, выглядело как абсолютно согласованное действо: оба они подались вперед, Кора обвила его руками за шею, Вейганд схватился за ее талию, Кора подпрыгнула от радости, Вейганд ее приподнял. Она тихо, стараясь не разбудить Лео, запищала, будто получившая щенка на новый год пятилетка, и крепче прижалась к нему, еще пахнущему бензином, отцовскими сигаретами и поездной едой сомнительного качества. Вейганд ткнулся носом ей в спутанные волосы, отдающие ароматом ягодного шампуня, и крепче скрестил руки, чувствуя, как под пальцами шелк скользит по разгоряченной коже. Он нескоро и нехотя выпустил Кору из объятий, но так и не нашел в себе силы отстраниться. Холодные после улицы ладони его легли ей на покрывшиеся румянцем щеки, потемневший взгляд метнулся к горящим в тени глазам. Кора глядела на него так же, как в день перед отъездом — с трепетом и ожиданием, сейчас, после этой недолго разлуки, окончательно обретшим полную силу. — Ты… — шепотом начала она, но тут же смолкла, пытаясь поймать последний вырвавшийся из груди вдох. — Да… Я… Он пространно кивнул, облизал разом пересохшие губы и, шатаясь, потянулся дальше, к ее призывно приоткрытым пухлым красным губам. Кора уложила руки ему на напряженные запястья и склонила голову вперед, прикрывая сияющие от старых, забытых эмоций глаза. Вейганд тоже опустил веки и слабо улыбнулся одним лишь уголком рта, когда расстояние между их лицами сократилось до минимума. Он уже чувствовал, как скользит горячее дыхание Коры по наверняка пунцовой щеке, уже почти ощущал мягкость ее губ, когда что-то пронзительно грохотнуло и по пустынному коридору прокатился возглас: — Вольфганг вернулся? Они отпрыгнули друг от друга, словно ошпаренные. Тонкий стеклянный колпак, накрывший их в первую секунду встречи, испарился, и они снова оказались посреди черного мраморного коридора безликого монументального замка, со всех сторон окруженные сумасшедшими. И только там, впереди, крепко обняв плюшевую акулу, успокаивающе сопел Лео. Вейганд сделал еще шаг, повернулся, зло всматриваясь в донельзя довольное лицо Рональда, пуговица халата которого грозила вот-вот отправиться в далекое путешествие, и зло отчеканил: — Да. — Прекрасно. Он саркастически осклабился и, шкрябая тапками по начищенному полу, через дальний коридор зашагал в холл. Сердце все еще выскакивало из груди, но Вейганд знал, что зря — уже ничего не сможет вдохнуть былое волшебство в момент между ними. По крайней мере, не сейчас. А потому он ужасно злился, что чертов боров не мог выждать хотя бы минуты. — Хочешь зайти? — предложила Кора, все теребя пояс меж пальцев. — Хочу, но лучше не стоит. Лео еще спит, а мне надо разобрать вещи. Может, после завтрака? — Хорошо. — Кора отчего-то радостно улыбнулась. — Мы будем завтракать все вместе, так что после у тебя наверняка поднимется настроение. Вейганд кивнул, хотя и не понял, отчего это у него должно подняться настроение. Совместные трапезы с Грипгорами явно не входили в список его главных радостей, и Кора то прекрасно знала. Он хотел уточнить, однако быстро решил, что все же не стоит — до завтрака оставалось совсем немного. Собственная комната напугала его аскетизмом и крохотным, но все же раздражающим бардаком в углу импровизированной мастерской. Сам того не осознавая, Вейганд успел свыкнуться с той квартирой, где бывал лишь раз, и контраст теперь на секунду заставил его замереть. А после, бросив рюкзак прямо так, посреди комнаты, шмыгнуть к упрятанным сокровищам: хрупкому бутону цветка и старой фотографии. На месте. Все оказалось там же, где он оставил то неделю назад. Вейганд выдохнул, судорожно сжимая в кулаке найденный в складках одежды ключ от комнаты Фредерика. Все и впрямь взаправду. Он тихо юркнул в коридор, потом в закуток у выхода в зал, споро спустился по лестнице, оставив обувь на первой ступени. Холод каменной кладки жег ступни даже через носки, но Вейганд этого почти не замечал, вслушиваясь в тотальную тишину цокольного этажа. Ховард еще не закончил с делами наверху, а Анхела, быть может, еще не проснулась. Лакеев и горничных тоже не было видно. Вейганд добрался до кухни, свернул к нужному углу. Холодный утренний луч бился о заляпанное дождевыми потеками прямоугольное окошко, разгоняя черные тени. Закуток с крупной доской напоминал дверцу в морге. И был таким же холодным. Вейганд сунул ключ в футболку, зачем-то протер его несколько раз, будто кому-то здесь в действительности захотелось бы брать отпечатки, и так, не выпуская широкий подол из пальцев, вернул его на прежнее место. Собственный же ключ, несколько недель провисевший на чужбине, наконец снова оказался в родном кармане. Это было не обязательно. Вряд ли Ховард захотел проверить, точно ли соответствуют все ключи надписям. Да если и не соответствуют… лакеи привыкшие к голословным обвинениям, еще одно им не повредит. И все же дышать Вейганду стало легче. Позднее, свернув в сад для прогулки, Вейганд обнаружил Рональда. Тот сидел за стеклянным столиком за фонтаном во все том же небрежном наряде и с упоением жевал круглые шоколадные конфеты, по золотому блеску фантиков которых Вейганд без труда разобрал марку — «Моцарткугель». — Специфичный выбор для завтрака, — не без усмешки протянул он, приваливаясь к бортику фонтана. Крохотные брызги с радостью кинулись ему на спину. — Не думаю, что вас это касается, — ответил Рональд, и глаза его злобно блеснули. — Всего лишь переживаю о вашем здоровье. Вейганд мило улыбнулся, соскочил с бортика и, махнув на прощание, пошагал глубже в сад. Ему нужно было проверить то место, откуда он выходил перед отъездом. На тот случай, если и на празднике отвращение перед тоннелем не даст ему вернуться. В ночи искать замок станет еще легче, но снова вписаться в плющ или умереть от сердечного приступа из-за хрустнувшей ветки не хотелось бы. — Попереживай лучше о своем, — под нос себе пробурчал Рональд, но утренняя тишина услужливо донесла слова эти до ушей Вейганда. Он только хмыкнул. Он бы переживал, будь на его месте Рейчел, а так… Что Рональд ему сделает? Запрет в галерее? Вейганд поглядел на него напоследок, проводил погибшую меж виниров конфету в последний путь и шагнул на лестницу в парк. Отсюда, сверху, примерно удавалось определить нужное место и набросать маршрут, но Вейганд все равно прошел его половину, чтобы оставить мысленные засечки — крупный пень, увитый грибными полукольцами, зависший высоко над головой осиный улей и многое другое, для иного прохожего ставшееся бы обыкновенным лесным пейзажем. После, когда Рональд уже закончил зарабатывать диабет, Вейганд пошагал обратно, крайней мыслью отмечая, что сад выглядит пустоватым. Он помнил его таким, каким тот был на празднике — увитым лентами, с подсветкой и фуршетными столиками. А теперь обстановка была такая же, как и в день его приезда. Желая опровергнуть первое же свое предположение, Вейганд обошел нежилую часть замка, и с каждой комнатой шаг его становился все отрывистей. Ни помпезности, ни толп лакеев, ни бегающей в нервном мандраже Анхелы. Даже Ховард, встретившийся ему в столовой за накрытием завтрака, выглядел вполне обычно — такой же холеный, но без единого проблеска беспокойства на лице. — Сэр Штурц, — позвал он его, лишь заприметив длиннющую черную тень в саду. — Прошу прощения, но я вынужден просить вас избегать этого места. — Ее Светлости неугодно, чтобы я шастал по саду? — фыркнул Вейганд, цепким взглядом ища Слепого меж прочих носящихся с приборами лакеев. Ховард пропустил натянутую улыбку, навязанную ему рабочей этикой, и поправил: — Леди Грипгор просила об этом всех. Я сообщил вашему отцу и лорду Франциску и обязательно сообщил бы об этом и вам, но… Вероятно, у вас были очень важные дела. Казалось, он издевается над ним. Вейганд противно осклабился, морща нос. Он иногда забывал, что Ховард, по сути дела, не более чем продолжение Морганы, а значит за всем напускным лоском в нем кроется ее гнилое нутро. Интересно, если убить ее, он тоже умрет?.. — Вероятно. Вейганд усмехнулся и снова глянул на Слепого. Им нужно было поговорить. Хотя лучше, думалось, это сделать Коре — у нее явно был какой-то козырь в рукаве, и ее увещевания дадут больший результат. Но сегодня ли? Судя по всему, что видел Вейганд здесь и в саду, ответ был отрицательным. Не став подтверждать свою догадку у Ховарда, Вейганд ненадолго вернулся в комнату, где скоротал время до завтрака за рисунком. А Вольфганг, зашедший за ним через час, почти десять минут просидел со скетчбуком в руках, рассматривая каждую страницу, лишь бы только оттянуть момент нового семейного воссоединения. В столовую вошли они не самыми последними — пустовали места Фредерика и Морганы. Отсутствие ее Вейганда никак не трогало — он помнил, что не в ее привычке быть пунктуальной. Но вот Фредерик… Он ведь всегда приходил заранее, прельстившись выпивкой… Вейганд глянул на Кору. Та многозначительно пожала плечами и повела бровью. Показалось, что движением этим она указывает направление — туда, направо, где за полусонным Франциском, отчего-то злющим Рональдом и скучающим Освином стоял пустой стул. — Жаль, что ты не последовал моему совету, — отвлек Освин, обращаясь к Вольфгангу. — Жаль, что вы не следуете советам диетологов, — парировал Вейганд, краем глаза ловя довольную полуулыбку на губах Слепого. Освин ожидаемо закатил глаза и уже хотел начать что-то выговаривать Вольфгангу насчет воспитания, как Рональд раздраженно зашипел, как притаившаяся в полутьме опавшей листвы змея: — Достойный преемник Фредерика. Теперь понятно, отчего он вечно рядом ошивался. Вейганду хотелось ткнуть его носом, что «вечно» — слишком уж громкое слово. Особенно если учесть тот разговор с Рейчел в гостиной. Но вместо этого он встрепенулся, натянул маску беззаботности и одновременно у всех и ни у кого уточнил: — А где, кстати, сам Фредерик? Все взгляды тут же скрестились на нем. Кора покачала головой, будто осуждая его за этот вопрос. Франциск согласно поддакнул, оглядываясь на бывшее место дяди. Рейчел пространно улыбнулась. Освин и Рональд, переглянувшись, нахмурились и сделались похожими на зловещие маски с японских карнавалов. Один лишь Вольфганг смутился и виновато пожал плечами, когда Вейганд в ответ хмуро глянул ему в глаза. Он опять чего-то ему не сказал, хотя должен был. И на десятый раз это уже даже забавным не было. — Кто знает?.. — отвечая на его вопрос, протянула Рейчел. Где-то сбоку цокнула Эмили. — Ему следовало быть осторожнее, — с умным видом отметил Освин, украдкой поглядывая на Рональда. — Он и был. Некоторое время. А потом… Азарт всех губит. Рейчел снова улыбнулась, и лицо ее сделалось еще более устрашающим, чем у братьев. Вейганд быстро осмотрел ряд впереди. Рональд все еще злился и делал то вполне искренне. А вот образ Освина начинал давать сбой — поблескивающие как у свиньи глаза его бегали от брата к сестре, и без того тонкие губы исчезли вовсе, а рука все тянулась ослабить и так небрежно повязанный галстук. Он нервничал. И очень, очень сильно. Вейганд повел бровью и вновь посмотрел на Кору. Та кивнула, и он сразу понял, что скрывалось за этим кивком. Освин думал, что Фредерика — вечного параноика, прячущего одни коробки в другие — подставил кто-то из семьи. И подозрения его падали сразу на двоих — на обозлившегося Рональда и донельзя довольную Рейчел. Их же подозрения падали друг на друга, и это объясняло все остальное. Рональд злился, считая, что «Дора» снова пошла в наступление. Рейчел же была на седьмом небе от счастья, потому что по-прежнему не считала Рональда достойным соперником. Он просто услужил ей — не дал испачкать руки, сделав всю грязную работу самостоятельно. Хорошо, если именно это предположение и укрепится в итоге. И все же Вейганд жалел, что не застал этого — не увидел позорного выгона лудомана и алкоголика, пытавшегося подсунуть ему наркотики в карман. Не услышал, как пытается он, не изменяя своей развязной манере речи, отбрехиваться от нападок. Не помахал ему из окна напоследок, в конце концов. Не сказал, до боли в щеках улыбаясь, что стоит быть осторожней, когда называешь кого-то сраным нацистом. Это взбодрило его. Сомнения, съедающие Вейганда с самого первого дня, как в нем вырос побег того жгучего желания мести, отступили, и на авансцену вышли гордость и удовлетворение. Многого ему стоило не улыбаться сейчас. Он победил. Первый раз из необходимых четырех, но победил. Вейганд в который раз поглядел на Кору. Та улыбнулась ему одними лишь глазами, но этого было достаточно. Достаточно для того, чтобы понять, что обуявшей его неделю назад злости больше не осталось. Вейганд был готов работать в тандеме. За себя, за отца, для Коры и для будущего маркиза Англси — Леонарда. А еще для Юргена, которому он обещал самого быстрого на свете вороного коня. — Можно спросить? — тихо обратился Вейганд к отцу, когда они вдвоем прогуливались вдоль подъездной дорожки, чтобы утрясти завтрак. В сад Вольфганг отказался идти по очевидным причинам — местные розовые кусты до сих пор приводили его в ужас. — О Фредерике? Я… побоялся тебе сказать. Потому что разговор снова бы ушел в нравоучения о безопасности. Вольфганг несколько потупился, а после потрепал его по плечу в знак извинения. Вейганд покачал головой. На это он решил не обижаться — Вольфганг и впрямь был сам не свой, когда тема касалась этого. И не зря, на самом деле. Вейганд понимал, что теперь, после его первого съеденного ферзя, вражеские фигуры неизбежно пойдут в наступление. И пусть истинного своего врага они не видели, вполне можно было оказаться подмятым под их армаду. — Хорошо, но я не об этом, — заговорил он вновь, сворачивая за ворота. — А о празднике. Я не заметил приготовлений. Его отменили? — Перенесли. — Вольфганг нахмурился, припомнив финал прошлого бала. — Матери все еще плохо. Она, как говорит Ховард, только шла на поправку, как случилось… Когда Фредерик уехал. В общем, у тебя времени до вторника, чтобы научиться не напиваться до зеленого состояния. Он натужно улыбнулся и потянул его вперед, словно старался оставить тему с Фредериком как можно дальше. Вейганд не стал настаивать. Ему казалось, что, начни отец сыпать подробностями, он бы не сдержался и разболтал обо всем. А с каждым днем желание сделать это только крепло. Они чуть потоптались на тропинке вдоль крупного поля, венчанного хлипкой англиканской церковью, послушали отголоски похоронной процессии, издали поглядели на серое блюдце моря и, обсуждая сущие безделицы вроде купленных Вейгандом в Париже материалов, пошагали обратно в черное пятно замка. Издали, едва не ослепнув от переливов ворот в лучах удивительно яркого полуденного солнца, Вейганд разглядел в каменной кладке столбов прореху — так, маленькую, будто кто-то вдарил сбоку, и серый кирпич отошел в сторону. Было странно наблюдать что-то не выровненное под линейку в местной архитектуре, так что он, оставив отца позади, пошагал быстрее, стараясь убедить себя, что прореха эта в самом деле существует — зрение у него из-за частого рисования за компьютером с годами стало не ахти, и даже порою развивающиеся на ветру пакеты казались ему кошками. Прореха не померещилась. Шириной примерно полтора пальца и не очень глубокая, она была совершенно непримечательной и естественной для пережитых замком столетий. И вряд ли кто-либо помимо Вейганд был способен к ней пристать. Ну, кроме еще одного взбалмошного пацана, лицо которого Вейганд ежедневно видел в отражениях. — Что там? — чуть прикрикнул Вольфганг издали, щурясь. Вейганд коротко махнул рукой, сунул средний палец в прореху и, зацепившись за круглую твердую крышку, потянул назад. Раздался тихий скрип. Шероховатая поверхность кладки оставила несколько ссадин на коричневом стекле небольшого бутылька. Брякнули давно просроченные таблетки. — Кажется, кое-кто обещал мне акт хулиганства, — шутливо протянул Вейганд, бряцая бутыльком. Лучи мигом накинулись на потемневшее от времени стекло. Вольфганг, снова сощурившись, через пару мгновений расплылся в какой-то ребячьей ухмылке и не без грусти отметил: — Они уже испорчены. Тоже неплохо, но в нынешней ситуации лучше не рисковать — вдруг кто умрет, и эти идиоты повытаскивают козыри. Не очень хочу попасть под перекрестный огонь. Вейганд разочарованно хмыкнул, но, вдруг вспомнив, тут же улыбнулся: — Фредерик говорил, что ты и сам неплохо стреляешь. — Он выдумывает. — Вольфганг напускно нахохлился. — Вбил себе в голову, что я пытался подстрелить его, когда мы охотились в Уэльсе. Это ужасная клевета. Я ведь целился в Освина! Ладно, в кабана. Разница все равно не велика. Он рассмеялся вслед за сыном, подождал, пока тот сунет бутылочку в карман, и шагнул обратно за ворота. В замок, однако, возвращаться никто не спешил. — Значит… — издали заговорил Вейганд, все вертя меж пальцев крышку, — ты вообще никогда в этом не участвовал? Вот так, по-серьезному. — Не совсем. Не по своей воле, как минимум. Но все равно несколько лет спал с пистолетом под подушкой. А потом повезло вовремя уехать. — А остальным? — А остальные пережили как минимум по три отравления. Однажды… — Вольфганг нервно улыбнулся. — Тяжелая история, на самом деле. Однажды Рональд отравился конфетами — ему как обычно принесли его любимые, он налопался их, как в последний раз, а потом едва не умер. Никто точно не знает, что произошло, но все уверены — это Рейчел додумалась запихнуть в конфеты мышьяк. Вейганд почувствовал, как леденеет загривок. Перед глазами встала сцена, что он наблюдал поутру в саду — Рональд, с упоением жующий «Моцарткугель». Вот же старый боров, даже мышьяк не отвадил его от сладостей. И все же это испугало его. Вейганд сам не понял причины, но испугало. Быть может, он совершенно не был готов получить еще одно подтверждение безумия Рейчел, что в любой момент могла обратить усилия своего изощренного ума в его сторону. Может, это что-то там, далеко внутри, за пределом человеческого понимания, ударило в предупредительный гонг. — Он что-нибудь сделал ей в ответ? — сглотнув, спросил Вейганд. — Отомстил? — Нет. Пока нет. Думаю, очень хочет. Но он ее боится. До безумия боится. Но в панике этой он может напасть на другого. Как загнанная в угол собака. Вот поэтому… — Вольфганг задумчиво покачал головой и вздохнул, не давая себе договорить. — Береги себя. Не ссорься с ним, пожалуйста. Я опасаюсь, как бы он не… — Не решил сублимировать ярость на мне? — Да. — Он коротко коснулся его волос. — У него, вообще-то, несколько мишеней — ты, Освин и Кора. На женщину с ребенком он пока руки не поднимает, хотя до этого не далеко. Освин до случая с Фредериком — как уедем, я тебе расскажу подробнее, не обижайся — был его вроде как соратником. А ты… Ты такая легкая цель. В этот раз Вольфганг уложил руку ему на похолодевшую щеку. Вейганд не дернулся, только взялся за его запястья и заставил себя пожать плечами. Ему не было обидно, что отец так думает. В глазах его он видел настолько искреннее, непоколебимое переживание, какое может быть обращено только к любимому человеку. А потому покорно отступал. — Не такая уж, — только и выдал Вейганд, попытавшись натянуть улыбку. — А Рейчел что? Мне ее тоже опасаться? — Не знаю. Я бы стал. — Вольфганг инстинктивно коснулся шрама. — Она не воспринимает тебя как основную цель, я уверен, но из-за Коры ты можешь попасть под прицел. Но в первую очередь Рейчел будет бить по Рону. Хотя, быть может, это просто я так сильно на это надеюсь. Уголок его губ дернулся, перекашивая рот, и Вейганд поспешил в отвлекающем маневре похлопать отца по плечу. До вторника он точно доживет. А потом те двое просто уничтожат друг друга. Да, так оно и будет. Вейганд зашел к Коре, как и обещал. Лео уже проснулся и активничал в ванной, стараясь почистить немногие свои зубы щетинистой головой лисицы. Кора, одетая в красиво струящуюся по бедрам черную теннисную юбку и ярко-красный топ, устраняла последствия утренних скачек по кровати. Молчаливой статуей замерев в проходе, Вейганд оглядел комнату: темноту стен разгоняли детские рисунки, в точности похожие на те, что рисовал Юрген, длинный шкаф-стенка был уставлен книгами так, что едва виднелся тихо работающий телевизор, а крупный ворсистый ковер представлял из себя самую настоящую тактическую карту с плюшевыми танками и армиями пластмассовых слоников, минующих Альпы обучающих кубиков. — Я посмотрю, Лео учился у лучших, — присвистнул Вейганд, чтобы разогнать неловкую тишину. Из-за двери ванной тут же высунулась взъерошенная рыжая макушка. — Ты там закругляешься, Ганнибал? — Fast! — вскрикнул Лео и мигом юркнул обратно, как мышонок в игре с кувалдой. Вейганд охнул и недоуменно глянул на Кору. Та только пожала плечами. — В последнее время он смотрит мультики исключительно на немецком. Говорит, что хочет быть как Ариэль. — Отдать ноги и жизнь за глупого мужика? Вейганд ловко увернулся от запущенной в голову подушки и, посмеиваясь, принялся помогать Коре с уборкой. Он не стал говорить, но это понравилось ему — что она не брезгует сама этим заниматься. Чистоплотные люди всегда нравились ему вдвое больше. Хотя в случае с Корой, казалось, больше уже некуда. — Я утром сказать хотел… — негромко начал Вейганд, укачивая прилипшего к себе Лео. — Я поняла, что ты там хотел. — Кора мимолетно улыбнулась, и щеки ее стали чуть розовее. — Жаль, что все перенесли. Легче было отделаться за раз. Вейганд покивал, хотя в самом деле уже сейчас начал понимать, что в этом были и свои плюсы. Он до сих пор не знал, к кому подступится следующим. Раньше, когда он занимался всем один, в этом не было проблемы — он и об Освине узнал в самый последний момент и случайно. Но теперь… промедления, думалось, не будут его красить, а потому хотелось уже сейчас выбрать цель и начать наметывать план. А ни того, ни тем более другого даже за горизонтом не виднелось. Но на этом так и не названная тема подошла к концу. Вейганд прельстился обещаниями Лео показать игрушки, Кора же сделалась моделью, вместо дизайнерских вещей демонстрирующей каждый новый экспонат под чутким руководством шепелявящего диктора. А после, когда каждый слон, крокодил и солдатик получил свое имя, Вейганда усадили за просмотр мультиков, изредка прерываемый карточками или все теми же кубиками-Альпами. Он так заигрался, так проникся этой семейной атмосферой, еще ненадолго вернувшей его на солнечный двор Дортмунда, что едва не подпрыгнул, когда в пять часов явился Ховард с приглашением на традиционное чаепитие в сад. Кора, поручив еще немного недовольному Вейганду идти первым, ненадолго задержалась в компании пюре и требующего чего повкусней Лео. Миновав скучающую в библиотеке Рейчел, бросившую на него уничижительный взгляд, Вейганд уселся на привычное место за выставленным на квадригу столиком. На блюдцах и подложенных под них изящных бирдекелях уже стояли чашки, и совсем тонкие нити дыма все вихрились вверх, к уже розовато-оранжевому солнцу. Рядом с упрятанной в резной колпак свечой, окутывающей балкон легким ароматом ванили, стояла подставка с пенни — такими же, какими обычно завтракала Кора. Вейганд мысленно дал себе по рукам, чтобы не потянуться за сладостями. Лео втихушку угостил его припрятанной конфетой, которой побаловал его Ховард взамен на выученный стих, но этого его растущему организму явно было мало. И, словно услышав это, в черноте холла вырисовался лакей. Это был не Слепой. Вейганд понял это сразу же, потому что лакей держался больно надменно, точно проработал в замке не меньше того же Ховарда. Он быстро прошел на балкон, одной рукой, затянутой в узкую белую перчатку, неся перед собой хрустальную конфетницу, с напускной вежливостью кивнул и так же споро ушел восвояси. Вейганд, обращаясь к садовым статуям, пожал плечами. Наверняка беднягу нагрузили работой сверх меры, вот он и бесится. Хотя скрыть это мог и получше. О лакее быстро забылось. До сих пор урчащий живот Вейганда снова послал недвусмысленные сигналы в мозг, и взгляд метнулся к содержимому конфетницы. Там, в переливающемся в закатном солнце хрустале, аппетитной скругленной пирамидой лежали шоколадные конфеты с марципаном. Вейганд задумчиво пожевал губу. Голод с каждой секундой только усиливался, а Коры все не было видно. Пропавшие пенни она ему не простит, а вот конфеты… Их она обычно не жаловала. Хотя Вейганд и не бывал с ней на чаепитии и наверняка знать не мог. И все же из двух зол выбрал наименьшее. Он слупил как минимум шесть конфет, хотя вкус их и показался ему странным. Как будто очень дешевый шоколад — такой, какой бывает в рождественских детских наборах за пару евро. Но ничего криминального. Вейганд закинул седьмую конфету в рот ровно в тот момент, когда из параллельных коридоров одновременно вышли двое: Слепой с подносом и улыбающаяся Кора. Вейганд радостно замахал ей рукой и глотнул немного чая, проталкивая застывшую в горле приторность. — Решил, что пенни не хватит? — спросила Кора, сходу подхватывая конфету с заметно поредевшей пирамидки. — В каком?.. Вейганд не успел даже сформулировать возникшую мысль. Да и дальше дело с этим пошло туговато. Кора, едва сладость коснулась ее языка, переменилась в лице. Губы ее, лишь на долю секунды замерев побелевшей от напряжения полоской, изогнулись, и вниз с квадриги полетел растаявший полукруг. Споро взмывшая вверх рука же принялась остервенело стирать остатки шоколада. Вейганд почувствовал, как нахмурился. Но даже это обдумать не успел, когда Кора, отбросив оставшуюся в руке полусферу вдогонку к первой, встрепенулась и с каким-то судорожным возбуждением кинулась к нему. — Ты их не ел? Ты ведь их не ел? Вейганд недоуменно моргнул. Посмотрел на нее, такую… подсвеченную каким-то странным ореолом лучистой рыжины. Потом на конфетницу. Переливы, теперь напоминающие искрящийся снег, замедлились, точно кто-то сменил скорость воспроизведения. Вейганд качнул головой. Со скрипом, но все вернулось на свои места. — Ел, — выдал он, еще прибывая в блаженном неведении. — Штук… семь, наверное. Если это важно. Кора отпрянула. Схватилась за рот, будто решила перестраховаться насчет шоколадных следов, и поглядела на него так, словно он истекал кровью. А после, едва Вейганд сумел разомкнуть отчего-то онемевшие губы, высунулась в холл и громко, истошно громко позвала Вилли. Вейганд же поднес пальцы ко рту. Ощущение было такое, будто ему поставили анестезию у стоматолога. Не такую, какая действует моментально и надолго отключает боль, а средненькую, из дешевого сегмента, которая действует спустя десять-пятнадцать минут, появляясь нарастающим покалыванием в деснах и по ту сторону щек. Периферийное зрение выцепило длинную фигуру Слепого. Кора грубо дернула его за руку, выводя на квадригу, сунула конфетницу и дрожащим от переживания голосом выдавила: — Выбрось это к чертовой матери. Выбрось, Вилли! Не надо нести на общую кухню. И позови Вольфганга в кабинет. И позвони… черт, позвони врачу! Она все мельтешила перед глазами, но Вейганд не мог сфокусироваться. Его немного вело, словно вместо чая он запивал конфеты ликером или виски. А в голове сделалось глухо и мягко, как во время бессонницы. — Посмотри на меня. — Кора взяла его за скулы, и теплые руки ее еще больше усилили навалившуюся слабость. Неизвестно, что именно встретило ее в болезненно огромных зрачках напротив. — Иди в комнату. Иди к себе в комнату, Вейганд. Я сама сбегаю за Вольфгангом. Иди. Кажется, она была уверена, что присутствие Вольфганга ему поможет. Вейганд, впрочем, тоже так думал. Теперь, когда до его приторможенного сознания стало доходить, что случилось нечто нехорошее, образ отца не выходил из головы. Хотелось, чтобы он взял его за руку и не отходил, пока эта странная, тягучая и липкая слабость не пройдет совсем. А потому Вейганд встал и, даже еще не шатаясь, побрел по выученному маршруту. Рейчел не было в библиотеке. Он не знал, зачем это отметил, но мысль об этом ярко подсветилась в его голове. Рейчел должна была быть здесь. Потому что именно ей Слепой относил поднос. Вейганд дошел до коридора. Вместе с далеким светом желтой лампочки во рту появился металлический привкус. Не такой, какой бывает, когда порежешься или прокусишь щеку. Какой-то… неправильный. По-настоящему металлический. Как будто на язык настругали железную ржавую стружку. Живот, только недавно тихо урчащий в первых признаках голода, свело таким жутким спазмом, что пришлось привалиться к стене. Ощущение было такое, словно Вейганда выворачивает наизнанку. Пока это был только живот, но он точно знал, что дальше, когда он добредет до постели, ломить будет и кости. Уже сейчас он чувствовал противный налет сухости на языке и ком, вставший между кадыком и гландами. На дверь он навалился, сворачиваясь в клубок от новой боли. Щеки характерно надулись. Тошнота, подошедшая к самому краю, едкой кислостью пощекотала ему небо и опустилась обратно к гландам. Вейганд едва смог выпрямиться. В следующую секунду он обнаружил себя полулежащим на раковине. Холодная вода заливалась ему в нешироко открытый онемевший рот и вытекала обратно. Вейганд пытался сглотнуть хоть каплю, но не выходило. А жажда тем временем начинала сводить его с ума больше, чем резь в животе. Когда казалось, что хуже уже некуда, в висках застучало так, как не стучало во время сдачи экзаменов по физкультуре. Бьющееся галопом сердце клокотало во лбу, в затылке, в горле и даже в разрывающимся от всевозможных позывов желудке. Каждый раз, делая вдох, Вейганд чувствовал, как неистово трепещет пульс за кадыком. И как поток воздуха огибает подкатывающую к пику тошноту. Сознание стало обрывочным. Он смотрел на раковину вблизи, видя короткую царапину и самого стояка, а потом вдруг оказался у дверей. Кто-то сильный помогал ему устоять на ногах, а после сдался и поднял на руки. И в следующее же мгновение перед глазами встал потолок. Вейганд перестал чувствовать нижнюю часть лица. Шевелить глазами и то удавалось с трудом, но он все же сумел рассмотреть в порыве ярости хватающего Кору за руки Вольфганга. Лицо его выглядело черной тенью, собственным перекошенным подобием, как у злых двойников из фильмов. Взгляд сделался грозовым, и Вейганду вспомнилась его фраза в Берлине: когда Кронос злится, время делается тягучим. — …Убирайся отсюда, — рыкнул Вольфганг, грубо швырнул раскрасневшуюся Кору в сторону и метнулся к постели. Вейганд постарался пошевелить рукой, чтобы остановить его, но та тут же оказалась в его мертвой хватке. Бледный, почти белый Вольфганг лбом стукнулся ему в разрывающуюся от жгучих спазмов грудь, небрежно утер блестящие щеки и отрывисто приложился дрожащими ледяными губами к его онемевшим пальцам. Вейганду захотелось заплакать. Из-за отца, из-за того, каким взволнованным и злым он выглядел. Из-за Коры, тихо всхлипывающей у самый дверей и все смотрящей в его сторону таким виноватым, полным сожаления взглядом, что щемило неистовствующее сердце. Из-за себя, в конце концов. Из-за собственной неразумности. Из-за глупой бравады. Из-за того, что нельзя обнять Юргена напоследок. Из-за того, что нельзя обнять еще и Лео. — Врач должен… — тихо, со всхлипом, начала Кора. — Заткнись нахрен! — взревел Вольфганг таким голосом, какой слышал Вейганд только в фильмах. Налитый кровью взгляд его метнулся к дрожащей Коре. Та дернула головой, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и все же шагнула вперед, к бесполезно шевелящему глазами Вейганду. Тот из последних сил задрал голову, постарался выдавить из себя хоть звук, хотя в самом деле хотел выдать целую тираду о том, что она ни в чем не виновата, что он хочет, чтобы она тоже держала его за руку, что… — Я убью ее, — тихо произнесла она, с нежностью касаясь его зажатых в отцовской руке пальцев. Вольфганг только хотел открыть рот, как вдруг застыл. — Клянусь вам обоим, что убью. — Если успеешь первая. Вольфганг обменялся с ней полными огня взглядами. И это стало последним, что запомнил Вейганд перед тем, как мир окончательно померк.