Vae victis

В следующий раз он увидел серый потолок с ползущей по нему желтоватой тенью ночника. В отдалении что-то тихо пикало. Покалывало губы. В голове по-прежнему стоял противный туман. В животе еще немного бурлило. На ногу будто гирю положили. Вейганд попытался проморгаться. Веки немного жгло, как если бы он очень долго сидел за компьютером. Пальцы с трудом, но гнулись, ощупывая некогда застывшее маской лицо. Вздох облегчения прокатился по темнеющей комнате. Вейганд щеками ощущал пальцы так, как и пальцами — щеки. Язык его мог ворочаться, а не лежать пластом в пересохшей глотке. Только губы, до сих пор не отошедшие от той навалившейся анестезии, растрескались от обезвоживания. В остальном внешних повреждений Вейганд не обнаружил. Его отравили. Мышьяком, стоило полагать. Конфетами, если быть совсем уж дотошным. Вейганд вспомнил, как предупреждал его Вольфганг. И тогда, на террасе в Берлине. И сегодня… вчера? Когда-то недавно на подъездной дорожке. Рейчел было услышала тот их разговор, вспомнила о своем не таком уж и давнем плане и решила если не убить, то отвадить от замка навечно. И Вейганд не сомневался, что ей это удалось — Вольфганг теперь и на порог его не пустит. Вейганд протянул один тяжелый вдох. Ощущение было, будто легкие его свернуло кирзовым сапогом, а теперь расправило, как расправляет шар поток газа. Он думал, что станет метаться по постели, но в самом деле думал лишь об одном: Рейчел стоило травить еще и Рональда, чтобы позднее спихнуть все на ошибку производства. Можно было устранить две цели разом. Вейганд бы так и поступил. Глупая Рейчел. Он попытался сесть, но удалось то скверно. Пришлось подтягивать лопатками подушку вниз, как своеобразных комок, и уже из такого положения опираться о стену затылком. И Вейганд никогда бы не подумал, что на это у него уйдет так много сил. Он лежал в палате. Стоило догадаться, впрочем. Впереди темнел обитый бархатом диван с завалом вещей. Сбоку, полуприкрытое шторами, через стеклянные стены ночником светило притихшее отделение. Далеко, как точки овец на полях, сновали медсестры. С противоположной стороны сквозь черноту ночи сиял огнями мост. Кажется, тот самый, что соединял остров и материк. Вейганд снова расправил запихнутый в грудину кирзовый сапок и поглядел вниз. Холодные губы его дрогнули в короткой улыбке, а еще чуть подрагивающие пальцы коснулись всклоченных медных прядей. Кора, виском привалившись к его бедру и стиснув левую руку меж напряженных ладоней, дремала, и в сонной дымке этой брови ее в болезненном гневе все ближе кренились к переносице. Она напомнила ему воина, спящего в окопе перед новой битвой. Даже там, когда сражения оставались позади, а кровь врага на руках высыхала, она не оставляла попыток отомстить. И Вейганд соврал бы, скажи, что злость ее не казалась ему красивой. Он не стал ее будить. Только в последний раз погладил по волосам и снова откинулся на стену. Туман в голове стянулся и стал похож на молочную дымку. Вейганд лишь на мгновение прикрыл глаза, но в следующее же мгновение по векам резанул яркий свет. Мост уже не сиял. На дереве под окном громко чирикали птицы. Один проворный голубь выглядывал провиант через стекло и изредка клацал клювом по жестяному подоконнику. Отделение сделалось похожим на задний фон из «Клиники» или «Доктора Хауса»: то и дело мелькали светло-розовые рубашки, взмывали в порыве широкого шага халаты, выкатывались капельницы, бродили расхаживающие онемевшие ноги старики. Коры уже не было. Наверное, ей нужно было заботиться о Лео. Да и опасно, думалось Вейганду, оставлять его одного в полном подлых змей замке. Зато здесь был Вольфганг. Он, уложив длиннющие ноги на тумбу, на диване, беспокойно дремал и выглядел так, словно всю ночь поочередно перерезал всем врагам глотки — бледный, взъерошенный, с красной сыпью по белесым щекам и до крови потрескавшимися губами. Захотелось сползти с кушетки и улечься с ним рядом. Жаль, что диван и его одного с трудом вмещал. Вейганд попытался потянуться. Мышцы ломило, точно вчера он целый день только и делал, что перебегал от одного тренажера к другому. Во рту пересохло. Пришлось брать себя в руки и пытаться выгнуться к полочке рядом, где стояла еще невскрытая бутылочка воды. А рядом, прямо у бумажного цветка, лежала плотная самодельная открытка с рисунком и написанном на трех языках пожеланием поправиться как можно скорее. А еще там стояли часы — электронные, а не старинные с бубенчиком сверху, вместе с датой показывающие еще и дату. Семь утра. Понедельник. Вейганд больно стукнулся затылком, когда падал на подушку. Теперь белый потолок отражал мельтешение врачей и проезжающие по ту сторону машины. Сделалось гадко. Уже завтра Вейганд должен был сделать второй шаг. А вместо этого угодил в силки. И какие!.. Боже, он должен был, обязан был быть осмотрительней. Вольфганг буквально в тот же день сказал ему о конфетах. Но Вейганд был так уверен в собственной исключительности, что в голове его даже не щелкнуло, когда подозрительный лакей вынес их в хрустальной чашке прямо ему под нос. Если Рейчел делала ставку на его самоуверенность, то не прогадала. Вейганд с трудом проглотил воду. Хотелось еще — вылакать всю бутылку, а потом снова сунуться под кран, чтобы вытянуть все запасы местного водохранилища. Но нельзя было. Сейчас жажда его скорее надуманная, чем настоящая. Стоило перетерпеть хотя бы немного, чтобы не усугублять положение. Вейганд повернулся поставить бутылку, но та выскользнула у него из ослабевших пальцев. Раздался громкий хруст. Пластик врезался в плитку и, бренча, покатился по полу дальше. Вейганд с усилием сжал кулак. Руки у него снова закололо, но не от боли, а от ярости. Он вдруг понял, что злится — так, как никогда в жизни не злился. Гнев этот клокотал у него пульсацией в висках, расходился волнами жара от затылка ко лбу, сжимал все внутренности в крепкой когтистой лапе. Хотелось… разорвать что-нибудь, вгрызться зубами в шею Рейчел, вырвать ей сонную артерию и напиться ее черной изгаженной кровью, вываляться в ней, как хряк в грязи. Хотелось схватиться за нож и раскурочить ей лицо, поочередно отрезая по кусочку кожи так, чтобы она видела и чувствовала каждый из них. Хотелось уничтожить, убить ее. Поглядеть, как на нее тоже накатит волна слабости, онемения и страха, как остекленевшие глаза ее будут метаться по потолку, как она будет умолять бога, чтобы хоть кто-нибудь взял ее за руку в последний момент. Вейганд процедил выдох сквозь зубы. Яростного порыва хватило, чтобы наконец сесть. Укрытые легким покрывалом ноги дрогнули, но тут же с охотой зашевелились, стоило приложить минимальное усилие. Вейганд еще раз выдохнул. — Не вставай, — хрипло, с натугой попросил его проснувшийся из-за шума бутылки Вольфганг. — Тебе еще рано. Он постарался улыбнуться, но едва не заплакал. А после валко поднялся, доковылял до кушетки и едва ли не рухнул на ее край, чтобы вновь взять сына за руку. Взгляд багровых глаз его метнулся на перекошенное злобой лицо Вейганда. Пальцы с поломанными, местами фиолетово-сними ногтями крепче вцепились в ладонь. Щеки опять заблестели, как хрусталь под солнцем. Вейганд послушно обвил его руками, ткнулся носом в плечо и невольно затрясся от ужаса. Он мог сколько угодно строить из себя героя, но инстинктивное начало в нем не отпускал тот животный страх за жизнь, что тайно обуял его с первой же секунды отравления. Он ненавидел Рейчел, ненавидел то, на что она пошла, хотел разорвать ее на части, но знал, что внутри станет скулить псом каждый раз, когда она впредь на него посмотрит. — Я принесла вам кофе. Вслед за тихим скрипом двери раздался приглушенный женский голос. Вольфганг горячо поцеловал Вейганда в висок, украдкой утер глаза и не без усердия выпрямился. Замершая со стаканчиками Эмили криво улыбнулась. И тут же глаза ее, выцепив прояснившееся лицо Вейганда, засияли. На мгновение захотелось ее ударить. Отчего-то показалось, что она — прямое продолжение матери, такая же виноватая, настолько же заслужившая расправы. Но Вейганд качнул головой и отогнал эту мысль. Та убралась, но он знал, что она еще вернется — не один раз и даже не два. Теперь он если и не на вечно, то на очень надолго уж точно стал заложником семейной черты Грипгоров. Той, что заставляла Фредерика перепрятывать все, что имело хоть какое-то значение. Той, из-за которой Рональд предпочитал сам распаковывать конфеты от фантиков. Той, по которой Вольфганг не хотел сходить дальше садовой лестницы. — Тебе уже лучше? — мягко спросила Эмили, усаживаясь по обратную сторону от Вольфганга. Тот мелкими глотками цедил горячий кофе и все держал Вейганда за руку, точно боялся, что в противном случае он просто исчезнет. — Пожалуй. Я не… не очень помню, как было до. Кажется, я так много спал… — Нет, — сухо выдал Вольфганг, и лицо его сделало каменной глыбой. Одни лишь губы дрожали. — Ты не… не спал, Вейганд. Эмили потупилась. Вейганд оглядел их обоих. Они определенно знали что-то, о чем ему пока что осталось только догадываться. — Франциск рассказал, что пытался с тобой поговорить, — издали начала Эмили, и голос ее сделался еще более гулким, — но ты ничего не слышал. Только метался по кровати и… кричал. Ты едва не откусил себе язык, и врачам пришлось ставить тебе укол. Повисла недолгая тишина. Эмили ссутулилась и теперь смотрела ему куда-то за спину. Вольфганг гневливым взглядом сверлил собственные руки, а на лице его беспрестанно ходили желваки. Вейганд постарался натянуть маску беззаботности и заговорил сам: — Он был здесь? Я думал, только открытку передали. — Он подменял Кору. Теперь подменяю я. Эмили натянуто улыбнулась. Он встрепенулся. — А она придет? — К вечеру. Утром она с Лео. В этот раз улыбка ее оказалась искренней. Эмили погладила его по руке и шутливо покачала головой. Вейганду вспомнился их разговор на конной прогулке. И все же Миранда Пристли была права. — Я думал, все легко прошло. Я не… — Вейганд совсем немного нахмурился. — Я помню комнату, потом ночь, Кора спит рядом, а теперь снова день. Почему не помню все остальное? Они все переглянулись. Кажется, Эмили не знала ответа. Зато знал Вольфганг. А потому, коротко прочистив горло, попросил: — Ты могла бы принести еще воды из автомата? Предыдущая кончилась. Он был в курсе, что она просто закатилась под кровать, потому что Вейганд еще недостаточно пришел в себя, чтобы держать тяжелую бутылку. Но тот не стал упоминать об этом, лишь кивнул поднявшейся Эмили и принялся ждать, когда рябь волнения и пережитого страха на отцовском лице уляжется, а сам он наконец решиться заговорить. — Вейганд, доза мышьяка была очень большой. Рейчел… Думаю, она перенервничала и добавила слишком много. Ты не должен был так резко отключиться. В прошлый раз… Рональд ел конфеты постепенно, ему медленно становилось хуже, никто даже… Он случайно узнал, что умирает. Потому что пошел обследоваться из-за своих проблем с сердцем. А тут… Она как будто хотела убить тебя прямо сейчас. Поэтому так скверно вышло. И хорошо, что ты не помнишь. Это было… — Он так сильно прикусил губу, что под зубами выступили капельки крови. Цвет лица же сравнялся с бумажным листом. — Я думал, что ты умрешь. Позавчера ночью, когда ты начал бредить, уже был в этом уверен. Припухшие глаза его заблестели, в уголках опять собралась влага. Вейганд почти увидел, как метается по постели, как трясется в судорогах боли, а Вольфганг даже за руку его взять не может — он изгибается, словно змея, и может только что-то бормотать, пытаясь позвать Юргена. Кажется, он и впрямь звал его. Теперь, подумав об этом, Вейганд четко вспомнил, как изгибался его искусанный язык в сухом рту, выговаривая имя сына. Он мотнул головой. Если сознание его решило это заблокировать, то так тому и быть. — Я же жив, — с кривоватой полуулыбкой подробил Вейганд, беря отца за руки. — Чудом. Вольфганг скривился, сжал зубы так, что скулы его образовали ровные углы, а после глянул на стену позади таким ужасающе злобным взглядом, что сделалось страшно. Он будто снова и снова переживал все случившееся и в навалившемся безумии этом в каждом углу видел ненавистное лицо сестры. — Я же просил тебя быть осторожней!.. — судорожно выдал он после, едва ли не подпрыгнув с кушетки. Вейганд видел, с каким усилием ему удалось усадить себя обратно. — Я ничего не делал… — проговорил он, хотя знал, что это неправда. Он сам накликал на себя беду своими невнимательностью и наглостью. — Конечно. — Вольфганг виновато кивнул и снова привлек его в судорожные объятия. — Прости. Ты ничего не делал. Вейганд снова устроился у него на плече, краем глаза посматривая за живыми обоями отделения. Стало тепло и уютно, как если бы он потворствовал всем тем стереотипам из интернета и завернутый в плед с чашкой кофе уселся наблюдать непогоду на подоконнике. От Вольфганга пахло мускусом, больницей, сигаретами и, кажется, коньяком. Руки его крепко держали Вейганда за спину. Теплое прерывистое дыхание щекотало макушку с отросшими светлыми корнями. Веки закрылись сами собой, перенося его в далекое и теперь такое чужое прошлое. Маленький двенадцатилетний Вейганд с утянутыми бинтами запястьями сидел на неудобной койке и глядел в пустоту больничной палаты, отчаянно желая, чтобы рядом оказался хоть кто-то. Тогда он чуть не умер, наглотавшись разбавленной кровью воды, когда в бессознательном состоянии перевернулся вниз головой. А вены порезал неумело, хоть и глубоко. И так долго жалел, что не умер… Теперь он боялся, что тогдашние желания вернутся к нему, как напоминания простой истины — думай, что загадываешь. Боялся, потому что рядом наконец кто-то был. Тот, кто достался ему в утешение после всего пережитого. Тот, кого он впервые в жизни с радостью и гордостью стал бы называть родителем — словом, доселе вызывающим лишь рвотные позывы. Тот, кого тот маленький лишенный всего на свете ребенок внутри в конце концов полюбил. Потому что иначе быть и не могло. И Вейганд знал это тогда, в двенадцать, готовый как дворовая шавка привязаться к первому встречному, и сейчас, в двадцать, когда многолетняя игра в плохого человека наконец подошла к концу. Вейганд потерся лбом о смятую ткань пропахшей табаком футболки, вздохнул и все же отстранился, чтобы беседующие за стойкой медсестры по ту сторону живого кино не подумали лишнего. — Я помню, как Кора пообещала, что убьет Рейчел, — проговорил Вейганд, в задумчивости отводя взгляд. — И ты… тоже. — Да. Может, поэтому и не выгонял твою чертову подружку из палаты. Вольфганг нервно усмехнулся и покосился на дверь, словно старался сквозь стены услышать отзвуки шагов Эмили. Вейганду подумалось, что ситуация вышла бы крайне неловкая — обсуждать убийство Рейчел при ее же дочери. — Она пыталась? Вольфганг встрепенулся. Вейганд почти видел, как схлынула с него волна раздумий. А потом он сказал: — Нет. Еще нет. Но знаю, что станет. — А ты? — Это уже не важно. Он снова выдавил улыбку, с нежностью погладил его по волосам и, извинившись, доковылял до дивана. Вейганд дождался Эмили, поблагодарил ее за воду и, предложив ехать домой, чтобы готовиться к празднику, решил, что тоже подремлет. И волнами накатывающая сонливая слабость не заставила себя долго ждать.