Vae victis

Его выписали во вторник. Утром, когда усатый врач, выглядящий как немецкий купец века эдак восемнадцатого, отдал ему последнюю бумажку, состояние Вейганда уже улучшилось. Не настолько, чтобы бежать кросс или таскать тяжести (для этого он и в обычное время был мало пригоден), но достаточно, чтобы не сходить с ума от скуки в больнице. Франциск и Эмили мало спасали. Было забавно наблюдать, как они цапаются, сменяя друг друга на посту, но после… Вейганду не нравилось, как жалостливо они смотрели — так, будто он был трехногой собачкой или ободранным уличным котом. И все же вежливость не позволяла отправить их обратно. В остальное время с ним сидел Вольфганг. В понедельник, застав сына не в бреду и не с завалившимся в глотку языком, он тоже стал постепенно приходить в себя. Цвет лица его перестал соревноваться в бледности с бумажным листом, а краснота в глазах сделалась выцветшей. Иногда он даже шутил и почти не плакал, когда Вейганд подолгу пытался согнуть отчего-то окоченевшие пальцы или не выплюнуть не пошедшую дальше рта воду. Вольфганг принес карты, выкупленные за дополнительную порцию фруктового пюре у старика из соседней палаты, и Вейганду пришлось познавать азы азартных игр. А после, когда во всех них он оказался разгромлен наголову, учиться строить хлипкие замки и крутить веера. Единожды его даже выводили на прогулку в отделение, чтобы не затекали ноги. Вольфганг, придерживая его под локоть, вышагивал рядом с видом матери-гусыни, переводящей потомство через оживленную трассу. Вейганд же пытался не вспоминать, что последняя его прогулка закончилась виньеткой по краям глаз и такой дикой болью в желудке, что хотелось вспороть себе торс от пупка до яремной впадинки. Он не очень любил сладкое, но, стараясь поддержать веселый вид ради отца, упросил его купить парочку снеков в автомате и, спрятавшись от медсестер за высоким стендом с профилактической информацией, устроил настоящий пир. Еда в глотку проталкивалась еще скверно, но Вейганд искренне пытался строить из себя самого здорового на свете человека. Кора пришла вечером, когда одна из медсестер пустила Вольфганга поспать в их комнате отдыха, чтобы он со своим исполинским ростом не мучился на крохотном диване. Вейганд тогда пытался тренировать хватку и выстраивал на подоконнике замысловатую фигуру из карт, превратившуюся в одну большую мятую кучу при первом же скрипе петель. — Я думала, Эмили соврала, что ты пошел на поправку, — тихо произнесла Кора, подходя к нему со спины. Вейганд так и замер, обращенный к темнеющему за стеклом городу. — Она сейчас немного… — Не в себе? — Бесит меня. — Кора улыбнулась, и он через отражение улыбнулся ей в ответ. — Каждый раз, когда смотрю на нее, вижу Рейчел. Теплые ладони ее легли ему на плечи. Вейганд скосил взгляд, самыми кончиками пальцев коснулся колец и вновь поглядел в вечер. Лицо Коры в отражении сделалось задумчивым, похожим на то, что было у Вольфганга утром. И это понравилось Вейганду много больше сожаления. — Завтра я сделаю, что нужно, — проговорил он, помолчав. — Надеюсь, тогда змея укусит себя за хвост. Кора взъерошила ему волосы на затылке. Недлинные ногти ее приятно прошлись по коже, и следом ринулся табун щекотливых мурашек. Вейганд прикрыл глаза, откинулся на спинку стула и позволил вспыхнувшей злости потонуть в этой неожиданной нежности. — Не трогай ее, — вдруг сказала Кора, и ладонь ее приподняла его голову за подбородок. — Ты умный, но импульсивность именно таких и губит. Дай мне время, и мы избавимся от нее без потерь. — Мне нравится, когда ты говоришь «мы», — признался Вейганд полушепотом. Руки Коры скользнули ему на шею, и он почувствовал, как зашевелился кадык. Ресницы его дрогнули, и в далеком отражении Вейганд увидел, что Кора опять улыбается. И уже не так печально, как до этого. — Тогда постарайся, чтобы мне никогда больше не пришлось говорить «я». Она поцеловала его в лоб, вернула руки на плечи и продолжила этот странный, едва ощутимый массаж. Вейганд мысленно пообещал, что постарается. Вольфганг вел машину с таким видом, будто ехали они на казнь. Вейганд нервно крутился и все пытался отбрехаться от потока сообщений от Франциска, пока мимо плыл Менай. До праздника по подсчетам оставалось чуть меньше десяти часов. Вейганд надеялся, что ему хватит сноровки удержать телефон и сделать достаточное количество фотографий, а не завалить все в последний момент из-за онемевших пальцев. А еще стоило соорудить себе плотную маску, на манер тех, что полагалось делать во время пожаров, чтобы не сойти с ума от вони в крысином королевстве. После пережитого организм стал особенно восприимчив к запахам и вкусам. Никто не спустился их встретить. Вольфганг отрывисто вышел, бросил ключи на сиденье и хлопнул дверью. Вейганд неуверенно вылез следом и медленно побрел по ступеням, даже не пытаясь успеть за этим метеором. Что-то подсказывало, что и к лучшему — искал он явно не хорошее настроение, а повод подраться. В холле стоял обескураженный Ховард, когда Вейганд наконец преодолел то бесконечное испытание. Спал он плохо, так что с выносливостью до вечера обещало быть худо. Однако об одышке забылось, когда дворецкий, быстро миновав расшаркивания из соболезнований и приветствий, перешел сразу к делу: — Сэр Штурц, я понимаю ваше не самое лучшее состояние, однако вынужден просить пройти со мной в кабинет. Леди Грипгор желает вас видеть. Вейганд так обомлел, что сумел только издевательски осклабиться. Если старая карга не собиралась выписывать ему миллион за моральный ущерб, то и видеть ее нет смысла. Но выбора все равно не было. В зале стояли столы — такие же, какие помнил Вейганд по прошлой неделе. Под ногами шелестел по-прежнему древний ковер, а через окна в сад было видно, как снуют приумножившиеся лакеи. В столовой, усевшись на один из притуленных к стенке диванчиков, читала книгу Кора. Выглядела она так, будто вместо букв перед ней расползались картинки ужасающих расправ. А после, когда она подняла голову, такие же стали рисоваться и на лице Ховарда. Вейганд обменялся с ней кивками. Ощущение было такое, будто его благословляют на войну. И тогда живот начало крутить не только от последствий отравления. Ему вдруг подумалось… Что если Моргана узнала о саде? Что если нашелся лакей, случайно приметивший его тогда, на цокольном этаже? Что если она заметила пропавшие фотографии? Что если сняла отпечатки с бумаг Фредерика?.. Мысли могли далеко его завести. Повезло, что галерея, всего неделю назад кажущаяся ему бесконечной душной клеткой, оказалась не такой уж и длинной. А тяжелая дверь, над замком которой Вейганд так усиленно корпел с самодельной отмычкой, легко отворилась под нажимом Ховарда. Вейганд попытался сделать вид, что впервые видит кабинет. Хотя в каком-то смысле так оно и было — при свете он еще не был здесь. Отличий находилось мало даже в атмосфере — она по-прежнему была тяжелой, тягучей, словно… Словно Кронос злился. — Вейганд… — раздался голос из недр дерева и тяжелого блеска лакировки. От ароматов их постепенно начинала кружиться голова. Вейганд плюхнулся в кресло раньше приглашения, и за спиной незримым адским стражем замер Ховард. — Рада видеть тебя в добром здравии. Натужно доброжелательная иссохшая от болезни старуха показалась ему совершенно крошечной на фоне гигантского стола. В голове мелькнули картинки — содержимое его ящиков. Захотелось шутки ради перечислить, что и где лежит. — И я вас тоже. Как жаль, что в этот раз не удалось посидеть в саду, правда? Вейганд не без издевки улыбнулся. Моргана ответила ему тем же, и морщины на ее лице сложили в пугающий узор. В глазах вспыхнул черный огонь. Вейганду показалось, что она вспомнила, как ругался на нее Вольфганг в саду в тот вечер. Как вывернул он сам карманы, низводя все ее усилия под ноль. — Правда. — Моргана по-птичьи наклонила голову, но тут же выпрямилась, как будто палку проглотила. — Надеюсь, больничные порядки пришлись вам не в тягость. — Тяжело было справляться без полчищ лакеев. И без вас, Ховард, разумеется. — Вейганд вывернулся, чтобы поглядеть в его беспристрастное лицо. Словно робот в ожидании приказов. — Самому пришлось ходить за водой до автомата, представляете? Благо хоть медсестры обеды с ужинами приносили, а то так и беднякам уподобиться недолго. Он снова улыбнулся, а страх все ближе подбирался к гландам. Нехороший блеск в глазах Морганы только усилился. Рука Ховарда легла на спинку его кресла. Многого стоило не вжаться нее самому. Как с Бирмингемом. Один в один как с Бирмингемом… — Мне жаль, что такое случилось в нашем доме, — вновь заговорила Моргана. Вейганд сочувственно закивал. — Но прошу вас понять — всякое бывает. Некачественное мясо, попавшие в тубы грунтовые воды. Никто от этого не застрахован, хотя Ховард и тщательно следит за качеством. — Грунтовые воды? — Вейганд почувствовал, как сводит судорогой поднятую бровь. — Это лишь предположение. У вас есть другие версии? Моргана поглядела на него так, что он явственно понял — никаких других версий у него быть не должно. Старая кашолка вызывала его только за тем, чтобы выдать метафорическую словесную карточку с верным ответом на возможные вопросы посторонних. Вейганд отравился, потому что кто-то из поваров плохо позаботился о мясе. Вейганд отравился, потому что с трубами что-то не так. И уж точно Вейганд не травился, потому что какая-то — впрочем, весьма конкретная — сука подсунула ему конфеты с мышьяком. — Пожалуй, — выдал наконец он, до боли сжимая зубы. — Может, это вообще не отравление, а проблемы с сердцем. Я слышал, однажды такое было с Рональдом. Хватка Ховарда стала крепче. Вейганд краем глаза видел, как белеют его вжавшиеся в туго натянутую кожу пальцы. Лицо Морганы сделалось постным и серым, словно у мертвеца. Вейганд осклабился. — Как бы не повторилось, — протянул он после. — Всякое же бывает. Плохое мясо, например. — Это угроза, Вейганд? — Только если от повара. — Он лучезарно улыбнулся. — А от меня — пожелания здоровья и благополучия вашему дому. И пусть победит сильнейший. Так ведь написано на раме вашего семейного портрета? «Не умом, но силой»? — Польщена, что вы заметили. Хотя не удивительно, вы так много времени проводите в окружении картин. Моргана вздернула подбородок, прогоняя опустившийся на глаза морок злости. Вейганд же только начинал раззадориваться. В нем, как и тогда, в больнице, проснулось жгучее желание в клочья изорвать эту сраную аристократическую плоть. — Они самая приятная компания здесь. При всем уважении. Голос его лязгал от притаившейся в дебрях сада ярости. Ему вспомнился Рейхенау, его саркастическая улыбка и обаятельное наплевательство. Вейганд, сам того не замечая, даже сел похоже. — Однако я не согласен с тезисом. — По-вашему, лучше было бы: «Не силой, но умом»? — Уже неплохо, но я бы все равно поправил. На… Знаете, «Не силой, но хитростью» звучит интереснее. И очень подходит вашей семье. Он снова осклабился. Моргана повторила, хоть и со скрипом, а не с такой охотой, как в первую минуту встречи. Она сдавала позиции в их маленькой игре, и та начинала ей надоедать. Вейганд был почти разочарован. — Разумеется. Предложите подумать об этом будущему маркизу. — Или маркизе? — Как вам будет угодно. Она качнула головой и коротко поглядела на Ховарда. Вейганд понял все без слов. Он поднялся, с напускной вежливостью кивнул и, уже стоя в дверях, шутливо брякнул: — Проведите инспекцию водопровода и смените повара, Ховард. А то не далек день, когда кто-нибудь еще случайно отравится. Ведь чем ближе полнолуние, тем крепче безумие, так, леди Грипгор? — Хорошая фраза. — Спасибо. Это папа сказал. Вейганд расплылся в улыбке, и негодование некрасиво исказило ее черты. Хлопнула дверь. По обеим сторонам выросли заинтересованные лица с портретов. Вейганд поглядел только на Кроноса, подмигнул ему и уже хотел сделать шаг в сторону столовой, как уши заложило от громогласного голоса отца. Он ругался с Рейчел. Даже не так. Он кричал на Рейчел. Ее голоса Вейганд пока не слышал, но зато отчетливо улавливал стук низких квадратных каблуков, какие обычно бывают на мужской обуви. Вейганд бесшумно остановился в проходе и быстро переглянулся с по-прежнему сидящей на диване Корой. Та взмахнула рукой, приказывая ему оставаться на месте, и повернулась в сторону шума. В глазах ее, как и у Морганы, плясало опасное пламя. Вольфганг и Рейчел акулами курсировали вдоль стола. Снова взъерошенный и бледный, отец был готов прихлопнуть ее в любой момент. Рейчел же сама на себя похожа не была — пиджак перекошен, рубашка под ним смята, глаза бегают, по лицу то и дело идет рябь. Вейганд хотел было подумать над причиной таких изменений, как Рейчел ответила сама: — Если бы я хотела его убить, то мальчишка был бы уже мертв! Она судорожно хлопнула кулаком по столу и опасливо отскочила, когда Вольфганг подался вперед. Теперь он не был мальчиком из сада. Теперь он был выше ее на две головы и мог сломать ей шею одним ленивым движением. — Неужто? А отчего тогда Рональд до сих пор живехонький ходит? Вольфганг оскалился и снова шагнул к ней. Рейчел скачком оказалась по другую сторону стола. Взгляд ее судорожно стал метаться по комнате, точно она силилась найти аргументы в углах. Рональд должен был умереть тогда, но она так и не смогла довести дело до конца, потому что план был раскрыт по глупой случайности. Ей надо было затаиться, но та опасливость ее сыграла против. — Это… Это не я! — вскрикнула Рейчел. — Прекрати, Вольф. Я бы не стала делать это таким глупым способом. С Роном я разве так поступила? Это жест отчаяния! А я пока до такого не докатилась. И к тому же… Меня видели лакеи в другом месте. И ты, девчонка, тоже видела! Она почти кинулась к Коре, но та предупредительно подняла книгу, словно щитом огораживаясь от ее жалких попыток найти крайнего. А потом, никак не изменив своей обычной интонации, сухо отметила: — Вы могли положить мышьяк в конфеты и в другое время, а потом просто дожидаться. — Это не так! — Рейчел, вздрагивая, снова повернулась к Вольфгангу. — Я понимаю, когда ты обвиняешь меня в покушениях на себя или на тех бесполезных идиотов, но это… Не пытайся на меня вешать это! — Ты жалкая. Имей хотя бы совесть признаться. — Нет! Я этого не… Вместо последующих слов ее раздался противный хруст. Вольфганг, улучив момент, схватился за загривок и с размаху впечатал Рейчел лбом в стол. А потом еще раз и еще, пока на навощенный пол на стала капать густая кровь, в утреннем зареве похожая на разлитое вино. Он же был похож на зверя — лицо его перекосило в жуткой гримасе ярости, руки сделались цепкими лапами, а взгляд не отлипал от разбитой головы сестры. Та кричала — истошно и по-звериному. Кричала, как, пожалуй, никогда в своей жизни. Пыталась вырваться, выдирала волосы из этой мертвой хватки, но ничего не давало результата. С тех пор, как она набрасывала удавку ему на шею, Вольфганг сумел научиться нападать первым. Кора сидела так, словно перед ней крутили кино или собирали садовые цветы — беспристрастно, отстраненно, будто бы даже надменно. И разве что глаза ее, пылающие от наслаждения, выдавали в ней ту непомерную злобу, в которую влюбился Вейганд в больнице. Сам же он ни о чем не думал. Не было ни страха, ни удовлетворения. Словно мозг его снова переклинило, и в голове поселился молочно-белый туман. Кажется, в этот раз виной ему был не мышьяк, а шок. Вейганд просто не верил, что в тихом спокойном Вольфганге, в его отце, который ни разу не сказал ему грубого слова, который плакал каждый раз, когда он ронял бутылку, может скрываться нечто настолько животное. Лишь много позже Вейганд поймет, что это нечто ему понравилось, что оно показалось ему не просто хорошим, а прекрасным. С каким неистовствующим остервенением медведица рвет тронувших ее медвежонка охотников, с таким и Вольфганг все сильней прикладывал Рейчел о стол. А потом быстро, чтобы она не успела даже подумать рыпнуться, перевернул ее лицом и впился ей в глотку руками. Оба они повалились на пол, и голова ее, спереди похожая на единый кровоподтек, стала в пульсациях проигрышной драки битья о кафель затылком. — Жалкая, мерзкая, отвратительная сука. Матери надо было прикончить тебя в младенчестве, — все шипел Вольфганг, и белые пальцы его все сильнее врезались в сереющее горло. Далеко — казалось, на улице или даже в лесу — щелкнули петли. Вейганд едва ли ухом не повел, как кошка при хлопке, и, сам того не осознавая, выскочил спешащему в столовую взволнованному Ховарду поперек дороги. Тот дернулся, попытался вежливо, но настойчиво отстранить его внезапную хватку, как тут же едва сумел устоять. Вейганд, бросая последний восторженный взгляд на кровавый клубок в столовой, стукнул ногой по его лодыжкам и с силой толкнул в грудь, не давая даже приблизиться к выходу. Ховард плюхнулся на задницу, едва успев поймать снесенный с постамента вазон, и уставился на него ошалевшим взглядом. Вейганд весело оскалился и пожал плечами: — Простите, наверное, это от некачественного мяса. Он вздернул подбородок, выждал совсем немного, чтобы дать последнюю фору, вернулся в столовую и уложил отцу руку на спину, отвлекая от посиневшей Рейчел. Он что-то заговорил, и слова успокоения полились у него с языка, как льется вода из крана. Вейганд и сам не понимал, что несет — все равно оно было неважно. Потому что Вольфганг не понимал, что слышит. И все же он отошел — рывком, последний раз впечатывая кровоточащий затылок в пол, и инстинктивно ухватился за запястье Вейганда, словно хотел нащупать хоть какой-то мостик во внешний мир, где он примерный семьянин, а не участник подпольных боев. Прерывистое дыхание его не спешило выравниваться, а жуткой пульсацией во вьющихся по рукам венах чеканило сердце. Вейганд мельком глянул на беспомощно оставшуюся лежать Рейчел и тут же отвел взгляд. Раньше он думал, что самое противное, что он видел — это размозженная кроссовкой крыса. Но это… Это было в сто раз хуже. Хотя бы потому, что в крысе не оставалось крови. Лицо Рейчел походило на полотно с разбрызганной краской — синий и багряно-фиолетовый смешивались со влажной коркой, синие следы на шее перемежались с кровоточащими кратерами ногтей, оба глаза практически полностью исчезли за крупными сливами синяком. Нос выгнулся под неестественным углом, и две запекшиеся толстые корки под ним прочертили кривые линии через разбитые губы. Шок уже спал, но Вейганд все равно не ощутил сострадания. Он живо помнил, как падал на стены и ногтями впивался в живот, пытаясь вырвать вертящиеся в жутком танго клинки. Помнил, как выглядел Вольфганг, судорожно беря его за руки в больничной палате. Представлял, как чувствовал себя он же много лет назад, ощутив тугую хватку удавки. Возможно, это делало его плохим человеком. Но Вейганд так же не ощутил и удовлетворения. Он не хотел, чтобы Рейчел страдала. Он хотел, чтобы она умерла. Или была к этому близка так, как был он. Он поглядел на Ховарда. Тот растерянно стоял там, где стоял он минутою ранее. Все еще ошарашенный, с перекошенным после падения галстуком. С выражением первобытного ужаса на лице. Такой глупый рядом со спокойной Корой. Вейганд почувствовал, как напряглась рука у него на запястье. Стало больно, но он даже не зашипел. А Вольфганг, небрежным жестом откинув слипшиеся пряди со влажного лба, зло проговорил: — Что, Ховард, что на этот раз? Она упала с лестницы, да? А я запутался в простынях. А Фред попал под лихую пулю на охоте. Так ведь вы здесь решаете проблемы? Он оскалился, выпустил руку сына и напоследок бросил, обращаясь к украдкой улыбнувшейся Коре: — Уезжай, девочка, пока Лео не угостился крысиным ядом вместо конфет. Так, по случайности. А после выскочил в зал и затерялся среди коридоров, едва не снеся поспевшую на шум Анхелу. Вейганд, переглянувшись с коротко кивнувшей Корой, ринулся следом. Он нагнал отца у дверей и быстро, не давая ему опомниться, дернул к себе, чтобы не столкнуться с прочими зеваками. В том, что побоище услышали даже в отдаленных уголках замка, уже не было сомнений. — Собери вещи, — тут же горячечно заявил ему Вольфганг, хватая за плечи. — Собери вещи сейчас же. Мы уезжаем немедленно. Ни одного часа я больше здесь не проведу. И ты!.. Он ткнул в него пальцем, но так и не закончил, остекленевшим взглядом уперевшись в разбитые костяшки. Руки его тоже напоминали поле боя, как и лицо Рейчел. Да и разум, думалось Вейганду, в этом деле не далеко ушел. А потому это был хороший момент, чтобы направить его метания в противоположное русло. — Мы не можем уехать, — сказал Вейганд, аккуратно усаживая его на край постели. — Не сейчас. — Именно сейчас! Вольфганг снова подскочил, но он мягко надавил ему на плечи. Голос клокотал от страха и предвкушения, а легкие вновь сделались кирзовым сапогом. Вейганд порою чувствовал, как земля начинает уходить из-под ног от ударившего в голову жара волнения. — Нет. Подожди хотя бы… Хотя бы один день. Я докажу тебе, что уезжать нельзя. — Вейганд, тебя пытались убить! Это больше не абстрактные разговоры. Это не просьбы быть аккуратней. Бледное лицо Вольфганга стало квадратным, как и всегда в моменты стресса. Вейганд сглотнул вязкую слюну. Перед глазами вырисовался кран с хлещущей водой. На корне языка образовалась знакомая пленка жажды. — Да. Но и они — тоже. Они тоже в опасности, пап. И поэтому мы не можем уехать. Дай мне сутки. Сам увидишь. — Я не… — Вольфганг обессиленно уронил голову на ладони. Тон его сделался тихим и хриплым, как после долгого беспокойного сна. — Вейганд, хватит. Я знаю, ты привязался к Коре и Лео, но они не стоят этого. У тебя сын там, в Германии. Подумай хотя бы о нем. — Кора здесь не… — Вейганд запнулся и постарался натянуть на себя воинственный вид. — Я сейчас думаю о нас с тобой. Два из четырех, пап! Я… Сегодня будет два из четырех. Я не могу уехать. Не после того, что сделал. Он метнулся по комнате, сделавшись похожим на дребезжащую тень проезжающей под полуденным солнцем машины, а после замер и, до боли сжав кулаки, все же спросил: — Помнишь, ты говорил, что не можешь показать мне фотографии Кроноса? Почему? — Я не… — Вольфганг нахмурился. Вейганд настоял: — Почему? — Потому что они практически все у матери, — заторможено ответил Вольфганг. — После смерти она забрала и спрятала их где-то. Но я понятия не имею, при чем здесь… — Она спрятала их в кабинете, так? — Наверное. Наверняка. Не знаю. Ей больше и негде прятать. Так что да, в кабинете. Вольфганг пожал плечами. Вейганд отрывисто кивнул, попятился к шкафу и дрожащими руками нащупал скетчбук. В тотальной тишине зашелестели страницы. Затылок зажгло от внимательного, напряженного и неотрывного взгляда. Вейганд незаметно стукнул себя в грудь, чтобы разогнать застывшую ледяную кровь. Он давно хотел это сделать. Давно хотел рассказать все прямо, а не… А не так, как сейчас. Но вышло, как вышло. Начать рассказ самому — подписать себе билет в один конец до континента. А так, издали, можно дать вскипающему от жажды мести — такой знакомой и понятной — сознанию Вольфганга завести его на ту же тропу, где уже несколько недель бродил сам Вейганд. Он вернулся к постели и подал ему фотографию. Вольфганг взялся за нее инстинктивно, еще не видя того улыбающегося мальчишку из далекого прошлого. Еще не почувствовав, как время сделалось тягучим от незримой ярости давно погибшего титана. Лицо его дрогнуло. Как и тогда, в столовой, по нему прошла рябь, как будто по водной глади пустили камешек. Брови накренились, сгустились у переносицы. Желваки напряглись. Взгляд подернулся чернотой. Вольфганг все смотрел на примятую по краям фотографию, и Вейганд почти видел, как в голове его со скрипом, но начинают крутиться шестеренки. Медленно, но неумолимо до него доходило, что творилось в замке последние недели. — Откуда это у тебя? — хрипло спросил Вольфганг, и фотография в его руках дрогнула. — Она была в ящике. Втором снизу с правой стороны. На два ниже того, где хранятся рабочие документы. Вейганд почувствовал, как холодеет нутро, когда он поднял на него глаза. Он был готов скулить от напряжения. Ему думалось, что вот-вот станет понятно, удался его план или все рухнуло, так глупо поставленное на кон в самый неподходящий момент. Понятно не становилось. Вейганд не мог разобрать и толики эмоций на суровом лице отца. — Вейганд… — Дай мне сутки, — быстро вставил он, и внутри все заклокотало. Зря. Он сделал это зря. И от того хотелось метаться по полу и кричать. — Молю тебя, дай мне хотя бы сутки. Хотя бы с половиной. Закончим хотя бы с половиной. Вольфганг поднялся, и Вейганд отпрянул, опасаясь повторить судьбу Рейчел. Но отец прошел мимо, к окну, и уставился на далекие поля с таким видом, точно старался мысленно выстроить на них армию. Он думал. Думал долго и молча. Так напряженно, что Вейганд, не выдержав, все же осел на постель и принялся бесшумно дожидаться вердикта. Он уже не сомневался, что его увезут. Но сомневался, что в Берлин, а не в Дортмунд. И пусть отец тысячу раз доказал, что не бросит его даже при самом дерьмовом раскладе, сейчас этот страх никуда не уходил. — С садом тоже?.. — тихо спросил Вольфганг, и взгляд его снова приковался к лицу отца. — Да, — так же тихо ответил Вейганд и постарался расправить плечи. Снова повисла тишина. Теперь Вольфганг смотрел на него, а не в окно. И взгляд его сделался не таким уж и черным. Кажется, он старался себе представить, как простой мальчишка смог это провернуть. Все это. И Вейганд бы и сам ему не ответил. Пожалуй, ему просто везло. — Кто второй? — снова спросил Вольфганг. Фотография из рук перекочевала обратно в брошенный на полке скетчбук, будто он хотел, чтобы единственное доказательство по-прежнему оставалось в тайне. — Освин, — помолчав, все же сказал Вейганд. — Не знаю, сумею ли довести все до конца сам, но начать должен. Потом, если ты меня заберешь, эстафету подхватит Кора. Вольфганг безрадостно усмехнулся. Совсем недавно алое лицо его стало чуть бледноватым — не таким, как в больнице, но по-прежнему нездоровым. Вейганд поерзал. — Рональд был прав… Ты и впрямь стал ей союзником. — Недавно, — поправил он и постарался улыбнуться. — Все остальное делал сам. Чуть не умер от сердечного приступа, когда прятался под столом от Фредерика. — Прятался где?.. — Да там… Лучше тебе и не знать, на самом деле. Вторая улыбка вышла искренней. Вольфганг забавно выпучил глаза и сам улыбнулся мысли о том, как глупо выглядит. — Подождешь еще день? Пожалуйста. Он неопределенно повел головой. Вейганд потупился. На него не кричали, что уже хорошо. Но и поддержки он пока не чувствовал. Будто Вольфганг так и не решил, как он к этому относится. Или это просто нервная система его, и так настрадавшись от недавних дрязг, затормаживала мыслительный процесс и не пускала дальше нейтралитета. — Ты делаешь это для Коры или из мести? — Теперь все вместе. Но сначала… — Вейганд посторонился, чтобы отец мог сесть рядом с ним, и уложил ему руку на плечо. Слова давались ему тяжело, но это была последняя попытка. — Я хотел отомстить. С того дня, как ты заявился в Херде. Ты тоже был в списке, если хочешь спросить. Потом… Не знаю, я узнавал тебя, и мне становилось все труднее представить, как уложится это все в мой план. А затем ты сказал мне про петлю. И я подумал: как это нечестно — ты просто простил им все это дерьмо, просто забыл, как ужасно они с тобой поступали. И я решил… Вдруг, ты бы стал мною гордиться, если бы я отомстил еще и за тебя. А если бы и не стал — ладно. Я хотя бы спокойно выдохну. Потому что с тех пор, как шагнул через порог этого сраного замка, так и не могу этого сделать. Он пожал плечами и послушно вытерпел поглаживания по волосам. Вольфганг снова повел головой. Черты его медленно, но разглаживались. Взгляд все прояснялся, и вместо дымки там далекими всполохами начинало проглядываться то, что Вейганд ежедневно видел в зеркале. Надежда на такую нужную, такую сладкую месть. После стольких лет — еще и такую отчаянную. — Что ты хотел сделать с остальными? — уточнил Вольфганг, коротко поглядев в сторону скетчбука. Больше, чем это, ему хотелось узнать подробности про Фредерика. — Пока не знаю, — честно признался Вейганд. — Но к вечеру уже придумаю следующий ход. Поверь. У меня, видно, всегда так. Вольфганг оттянул щеку языком, вперил взгляд в дверь и молчал добрых десять секунд, пока Вейганд с ума сходил от неизвестности. Страха больше не было, но нервозность заменила его с лихвой. Журить и обвинять не станут. Но этого уже было недостаточно. А потом Вольфганг наконец сказал: — До первой опасности. Я позволяю тебе это делать до первой опасности. А потом мы сразу уезжаем.