Vae victis

Они просидели вместе еще полчаса, пока Вольфганг окончательно не пришел в себя. А после, оставив Вейганда рисовать, ушел в комнату, чтобы обработать разбитые руки и выпить пару таблеток от напавшей на него на фоне стресса мигрени. Как бы ни хотелось оставить его рядом, Вейганд был вынужден отступить. Позже, когда он в раздражении закидывал третий по счету смятый ком бумаги в открытую пасть шкафа, зашла Прия с подносом на передвижном столике. Выглядела она странно и едва не расплескала чай, пока пыталась выставить чашку по всем правилам. А потом выскочила за дверь так быстро, что Вейганд даже спросить ничего не успел. Он вышел следом — скорее импульсивно, чем осознанно. И едва не столкнулся с так и замершей в коридоре Прией. Та помялась, повертела в руках недлинную заплетенную в косу толстую нить и, выдохнув, все же выпалила: — Жаль, что так произошло. Береги себя. Тут же нить эта, украшенная каким-то индийским талисманом, легла Вейганду на ладонь. А сам он, качнувшись, оказался в крепких объятиях. Это было так спонтанно, так странно после всего случившегося, точно та самая замедленная съемка ускорилась вдвое. Сцены дня сменялись, как в клипе: то больница, то замок, Рейчел в крови, Моргана за далеким столом. Отец напряжен — отец в ярости — отец улыбается. И все три эмоции, как реки из истока, брали свое начало из одного и того же. Увитая серебряными вензелями ладонь с глазом сверкнула в тусклом свете фонарей. Вейганд и думать забыл, что кто-то еще может о нем волноваться. И хотел бы сказать, что стыдился этого, но… Оно было к лучшему — понять это именно сейчас. Чтобы наконец окончательно разграничить, кто сумел стать настоящим другом, а кто так и остался на позиции, куда много недель назад распределил всех тот странный самоуверенный мальчишка. Прия была хорошей девушкой, но слишком уж далекой для Вейганда. Он понимал Эмили и понимал Франциска — у них на поверку оказалось так много общего, что не понять бы просто не получилось. Он понимал Кору и смысл ее борьбы. Он понимал Вольфганга — и особенно теперь, когда наконец свиделся с Юргеном. Но Прия… Ничего не было ему близко в ней. И скреплял их разве что алкоголь. А еще твердая уверенность Вейганда в том, что придет день, и ему очень потребуется помощь кого-нибудь из прислуги. И потому, пусть самым верным решением было отвадить Прию от себя немедленно, он неловко скрестил руки за ее спиной. Далекий аромат химических средств и выветрившихся за беготней духов пощекотал ему нос. Убранные в высокий хвост темные вьющиеся волосы качнулись, и за волнами прядей в желтом свечении коридора мелькнула тень. Вейганд отпрянул, но было уже поздно. Тень, блеснув медью, скрылась. Коридор вновь сделался черным и пустым. Серебряная ладонь едва не выпала из рук. — Спасибо, — споро проговорил Вейганд и сунул талисман в карман. — Попытаюсь не натворить глупостей. Прия раскраснелась, и румянец на смуглой коже ее смотрелся особенно красиво. И Вейганд обязательно оценил бы, не будь только-только включающаяся в работу голова его заполнена судорожно роящимися мыслями о Коре. А потом Прия поцеловала его в щеку. Вейганд замер, инстинктивно схватился за ее плечи и вперил пустой взгляд ей в лоб. Он бы никогда и никому в этом не признался, но это напугало его, как пугает неожиданный хлопок или звон. Вейганду казалось, что мужчине не подобает так реагировать, но поделать с собой он ничего не мог. Его будто обухом по голове ударили. Он выдал какой-то нечленораздельный звук и зачем-то кивнул. Прия, смутившись еще больше, сделала шаг назад и сказала: — Ну, в общем… Можешь идти пить чай. Пока? И прежде, чем он смог понять интонацию последнего предложения, юркнула в соседнее крыло. Вейганд, качнув головой, чтобы сбить снова опустившуюся болезненную пелену, на автомате шагнул в комнату, а не дальше, туда, где исчезла так не вовремя зашедшая в коридор Кора. Чай стоял там же, где оставила его Прия. Маленький столик с выстеленным зеркалом сверху отражал тяжело колышущуюся штору и плывущие по небу пасмурные тучи. Из-за приоткрытого окна доносились приглушенные звуки ножниц. Тихо сыпался разросшийся самшит. Вверх, к темному своду потолка, поднималась легкая, едва заметная струйка пара. Как и тогда. Вейганд сглотнул вязкую слюну страха. Затылок похолодел. Рядом не было пении или хрустальной конфетницы с пирамидой круглых конфет, но он все равно ощутил их привкус на языке — странный, как у очень дешевого шоколада. Живот пронзило призрачной резью. В ушах громко зашумел кран. Вейганд почувствовал, как его начинает тошнить. И… Разозлился. Не испугался, не отступил, не передернул плечами. А разозлился. Так, что волна холода сменилась пульсацией жара в висках — такой, какая заставляет мозг вскипать от ярости. От бессильной, жгучей, неимоверно цепкой ярости. И Вейганд бы постарался потушить ее пламя, если бы оно не было похоже на то, что он обнаружил в себе в первый день знакомства с отцом. Теперь, зная, что пламя священно для него, он был способен направить его в нужное русло. Так же, как сделал с Вольфгангом. Он клялся отомстить, а чем смерть не месть? Вейганд кругами прошелся возле столика, залез в шкаф, в тубу из-под чипсов. Поглядел на доказательства своих деяний. А после сунул руку в чемодан, куда убрал маленький трофей Вольфганга — просроченные таблетки. Блеснуло темное стекло. Садовник за окном громко щелкнул секатором. Что-то закрутилось в голове Вейганда, готовое записывать новую пленку. Но пока у него не было ничего, что бы он мог предоставить этому подсознательному, почасту нерегулируемому процессу. Только заляпанная этикеткой бутылочка из мутного стекла со стухшими таблетками. Но даже так ими никого не убить. Вейганд снова посмотрел на чай. Струйки пара уже не было. В ровной янтарной глади виднелось его искривленное лицо. Расписные края блюдца изредка сверкали в лучах выглянувшего из-за очередной тучи солнца. Вейганд схватился за изящную ручку, размашистым шагом подлетел к окну и выплеснул содержимое прямо под корень самшиту. Если захочет, Рейчел найдет еще сотню способов, чтобы его прикончить. Но это хоть и ненадолго, но успокоило. После, со звоном бросив чашку обратно, Вейганд вышел в коридор. Шанс найти Кору стремился к нулю, но он все равно упрямо зашагал в холл, через окна оглядел обе лестницы и уже хотел дойти прямиком до комнаты, как заметил приоткрытую дверь сада. И вряд ли это Ховард позабыл о главном бзике Морганы. Вейганд остановился рядом, как тогда, в гостинице, подслушивая разговор отца с Мари, заглянул в щель, и навострил уши. Теперь где-то далеко непрерывно визжала газонокосилка, но и с ней голоса было отлично слышно: — …Последний раз, — все повторяла Кора, бездумно перебирая завядшие листья виноградной лозы на шпалерах, за которыми когда-то прятался Вейганд. — Поверь, тебе это тоже надо. — Надо? — ответил ей мужской голос, и Вейганд тут же узнал в нем Слепого. — Да я… Я не могу больше! Ты же сама говорила, что мне надо просто уехать, чтобы он… — Теперь тебе не придется уезжать, — оборвала Кора, и тон ее сделался тверже. — Помоги мне, и останешься здесь. Ты ведь так хотел остаться, Вилли. Особенно теперь, когда маленький маркиз положил на тебя глаз. Вейганду казалось, что она улыбается, но улыбка эта… смешливая. Как будто Кора уже была уверена, что Франциск никогда не станет маркизом. Но, чтобы нивелировать это, она по-детски заломила брови и аккуратно взяла Слепого за руки. Вейганд не видел, как тот отреагировал, и это еще сильнее растормошило в нем противного червя ревности. — Один раз, — повторила Кора. — Последний. Думай об этом, когда пойдешь туда. Слепой замялся. Вейганд по-прежнему не видел, но чувствовал, как эмоции сменяют друг друга у него на лице. Отвращение перемежается с мечтой остаться. Ненависть с желанием отомстить. Как у Вольфганга сегодня. Оба они, Вейганд и Кора, будто сговорившись, провернули один и тот же трюк. И от этого было как-то… приятно, что ли. — Ты пойдешь? — Кажется, Слепой кивнул. — И напишешь? Тут Вейганд нахмурился. Что собирался написать Вилли? Диктофонную запись? Нет, не сходилось. Тогда бы Кора так и спросила. Тут нечто… иное. То, до чего он не сумел додуматься. Но сумела Кора. Вейганд бесшумно отлип от двери. Ему все еще не терпелось поговорить с Корой, но время было не самое лучшее. Оставалось только смириться, затолкать возникшие в коридоре опасения подальше и дождаться чертового праздника. Даже если они так и не поговорят за вечер, то ничего страшного не случится — их части плана никак не пересекались, и казусов не предвиделось. Процесс подготовки мало отличался от предыдущего раза. Вейганд споро ополоснулся, зачесал волосы так, чтобы после высыхания они не превратились в воронье гнездо и стал рыскать по шкафу в поисках того, из чего мог бы соорудить себе маску. Под руку попалась старая бандана, случайно уцепившаяся за цепь на брюках, которые он бездумно скидал из бывшего домашнего гардероба. Вейганд никогда не носил ее на голове, но точно помнил, что пару раз повязывал на запястье. Увитая логотипами какой-то древней рок-группы, она хорошо прикрывала лицо и прекрасно складывалась в платок. Вейганд удовлетворенно кивнул в пустоту и несколько раз обрызгал бандану духами — как дополнительное средство защиты. Да и задыхаться сандалом в разы приятней, чем трупным ядом. Вейганд фыркнул. Мотающаяся пленка в его голове тихо щелкнула. В дверь постучали. И тут же в комнату ввалился недовольный Франциск, обеспокоенно поправляющий надетую под светло-бежевый пиджак жилетку. Эмили вошла следом, продолжая что-то чересчур быстро лепетать про его отвратительный вид. Вейганд так и замер с треугольником банданы. — В какой момент моя комната стала точкой сборов? — уточнил он, вскидывая бровь. — Когда я не захотела заходить в цыганский табор… — начала Эмили. — …А у нее образовалась черная дыра из бардака, — закончил Франциск. Вейганд невольно улыбнулся. Эти двое ненадолго, но вернули его в то время, когда все было хорошо: его никто не пытался убить, а розовые очки бравады только немного сползли на нос. А потом он заметил, что каждый здесь лишь играет радость. Франциск все еще жутко волновался, и взгляды, которые он то и дело бросал в сторону Вейганда, все чаще оказывались сочувствующими. Эмили выглядела потерянной, но выдуманный кодекс чести не позволял ей выдать хоть каплю своих переживаний при братьях. По крайней мере, при одном из них. Вейганду хотелось бы знать, что думает она по поводу Рейчел. Что думает о его отце. Но было ли это важно? Даже если бы думала плохо, что бы он сделал? Вероятно, обиделся. Но на таких глупых вещах далеко не уедешь. А потому он тоже натянул веселый вид, в шутку попросил Эмили не глумиться над прекрасным офисным костюмом Франциска и, надев купленный для обеда с Рейхенау костюм, вместе с ними вышел из комнаты. И только рука его, судорожно сжимающая платок в кармане, могла выдать скручивающую живот нервозность. Мало что отличало замок от предыдущего раза. Разве что людей стало больше. И Вейганд подозревал, что дело не в гостеприимности, а в слухах, что поползли по этому проклятому аристократическому миру. За один месяц у Грипгоров произошло столько всего, что не обсудить это было бы настоящим грехом. Вряд ли они перетирали кости ему. Вероятно, официальная версия произошедшего была идентична той, что наговорила ему Моргана. Но Вейганд не сомневался, что главный предмет обсуждений — болезнь хозяйки дома. Быть может, еще и исчезновение Фредерика. А еще через пару недель, оставалось надеяться, они станут разбирать подробности пропажи Освина. А потом… Нет, будет лучше, если Рейчел никто не станет обсуждать. Слава вещь хорошая, но не в случае убийства. Вейганд процедил крохотный глоток терпкого вина. Из угла, где раньше рассиживался Фредерик, прекрасно просматривались зал, холл, библиотека и даже коридор. А еще лучше всего было слышно музыку. Играл уже не тот Аполлон, а его пусть не менее одаренная, но все же копия, и Вейганд надеялся, что не отвлечется на него в нужный момент. Поблизости крутилась Эмили. В прошлый раз она ушла практически сразу, а теперь отчего-то уселась рядом, тоже временами отхлебывала нехилые порции выпивки и вечно вздрагивала, когда кому-то крупному случалось пройти мимо. Вид ее, лощенный, ухоженный, совершенно далекий от того, что застал Вейганд впервые, никак не вязался со странным выражением лица и болезненным блеском глаз. Так что Вейганд, вздохнув, все же спросил: — Из-за Рейчел переживаешь? Она снова вздрогнула, почти залпом допила вино и, зависнув, мотнула головой. Вейганд предложил ей руку, чтобы она не чувствовала себя одинокой в навалившихся размышлениях. — Она ведь заслужила, да? — хмыкнула Эмили и в ребячьем жесте оглянулась на него. Ей было просто необходимо, чтобы он сказал ей, как к этому относиться. Как и тогда, в комнате. — Она ведь… убить тебя пыталась. — Наверное. — Он попытался улыбнуться. — Я хотел бы сказать тебе, что бить женщин нельзя, но в самом деле с удовольствием бы оказался на месте отца тогда. Эмили заторможено кивнула. Взгляд ее сделался еще печальнее, а одного бокала оказалось мало. Но Вейганд отослал проходящего мимо лакея и продолжил, чтобы хоть как-то ее успокоить: — Ты думаешь, что тоже в этом виновата, да? Брось, Эмили. Ты не могла знать. У вас такие отвратительные отношения, что я бы не удивился, попади мы в больницу все трое. — Я думаю, она бы могла так сделать. — Она нервно улыбнулась и опять сжала его руку. — Вот именно. Не надо корить себя за ее мерзость. Мы уже об этом говорили. Дети не в ответе за поступки родителей. И ему потребовалось очень много времени, чтобы дойти до этого. Чтобы его подсознание вычеркнуло из списка Эмили и Франциска. Вейганд не признавался в этом даже самому себе, но тогда, в первые дни, он бы с радостью поквитался и с ними. С такой зависимой от мнения матери сестрицей и с таким наивным братцем. И та и тот — самые легкие цели, если так подумать. И все же хорошо, что он отступил. Нападать на беззащитных — последнее дело. — Иди потанцуй, — предложил Вейганд, — порадуй гостей. Не зря же такое красивое платье надевала. Он мимолетно поцеловал ей тыльную сторону ладони, и она ушла, так и не увидев в ободряющей улыбке его потаенную ненависть, несколькими часами ранее подписавшей смертный приговор ее собственной матери. А Вейганд, продолжая цедить вино, поднялся проверить, сошел Освин с излюбленной территории. Он, как цыпленок к наседке, лип к обществу великовозрастных дам вокруг Морганы. Их, как и думал Вейганд, тоже сделалось больше, и теперь хрупкая и бледная фигура самой Морганы казалась на их фоне призрачной тенью. Но даже тень эта была способна испепелить его взглядом. Вейганд отсалютовал бокалом, широко улыбнулся всем повернувшимся в его сторону заинтересованным дамам и, нагло присев на подлокотник кресла Освина, напускно вежливым тоном осведомился: — Прошу прощения, а вы не видели моего отца? Никак не могу его отыскать. И тут же, заслышав вопросительное перешептывание, уточнил: — Вольфганга, я имею в виду. В перешептывании засквозило аханье. Лицо Морганы скукожилось, будто кто-то капнул ей на язык лимонным соком. Освин противно задышал, словно захрюкал. А одна из дам, разодетая в глухо закрытое платье с непроницаемо черными перчатками, не без интереса уточнила: — Вольфганга Грипгора? — Разумеется. Будь это другой Вольфганг, я бы не спрашивал о нем у леди Морганы, верно? Вейганд обаятельно улыбнулся ей и всем остальным. Моргана тяжело вздохнула и только хотела открыть рот, как вторая дама, та, что сидела прямо рядом с первой, слишком уж резво для своего возраста подскочила и тут же, даже не постаравшись придать голосу убедительной размеренности, запричитала: — Мне срочно нужно вернуться за теми замечательными пирожными в саду. Прошу извинить. За ней, поддакивая, удалились еще несколько женщин, как боевые войска распределившись по всей границе замка: одна упорхала в сад, как и обещала, вторая зависла у крупной компании в вестибюле, третья скрылась в столовой, направляясь к еще одной старческой коалиции. Личная свита Морганы лишь немного потеряла в количестве, но взгляды их, мечущиеся меж друг другом, были красноречивей всех тех слов, что собирались влить остальные дамы в уши гостям. Вейганд даже не дрогнул, когда Освин дернул его за руку и злостно залепетал: — Чего ты хочешь? — В данный момент хочу, чтобы один противный боров не дышал мне на ухо. Как думаете, Освин, такое возможно? Парочка женщин прикрыли рот ладонями. Вейганд еще раз улыбнулся, оглядел их всех и, выслушав сожаления насчет поисков Вольфганга от Морганы, удалился под усилившиеся обсуждения. Один взгляд издалека дал понять, что ленивым движением этим Вейганд изрядно подпортил хозяйке дома вечер. В следующий раз он остановился в вестибюле, заприметив Франциска. Тот общался с несколькими взрослыми — не такими, какие окружали Моргану — женщинами и все поглядывал в сторону разносящего выпивку Слепого. Вейганд задумчиво пожевал губу. То, что тот был здесь, было отчасти хорошим знаком — момент икс еще далеко. Он считал, что ближе к нему Слепой свернет в сад, чтобы уже оттуда, не вызывая подозрений резкими перемещениями, спуститься в лес. А значит у Вейганда есть время собраться с силами. Хотя он бы предпочел отстреляться сразу, а не истязать себя весь вечер глупыми сомнениями. Он уже не волновался так, как в первый раз, но подозревал, что это ненадолго. Может, потом отвращение перебьет волнение, но в самом деле его наверняка просто вывернет дважды во всю ту же гору крыс. Повезет, если среди них не окажется полуживых новичков. И снова, как в комнате, где-то на задворках сознания щелкнул аппарат с пленкой. Вейганд кивнул заметившему его Франциску и уже собирался сделать шаг назад, к былому месту слежки, как оказался пойман под локоть. Сбоку тут же взвилась гигантская тень, и секундный страх отступил. Это был Вольфганг. — Почему все вдруг начали спрашивать меня о сыне? — спросил он, поглядывая в сторону перешептывающихся гостей. — Это был твой… — Нет. Это я просто решил испортить Моргане вечер. Так, со скуки. До «этого моего», которого ты не решаешься назвать, еще много времени. Вейганд аккуратно высвободился из хватки. Вольфганг потер переносицу. Ему явно не следовало выходить на сегодняшний вечер. Таблетки, что он принял после их разговора, мало действовали. Хотя Вейганд предполагал, что дело в том, что он запивал их алкоголем. И закуривал очень крепкими сигаретами, если судить по запаху. — Не волнуйся за меня, — попросил Вейганд. — Я буду осторожен и не один. Вольфганг посмотрел на него, как на последнего идиота. Вейганд и сам понял, что сморозил глупость. Его пару дней назад пытались убить, а он тут просит не волноваться. — Я приду к тебе, когда закончу. А пока… лучше прекращай пить и иди поспи, если сможешь. Выглядишь ужасно. Я за тебя переживаю. Так легко было сказать это, хотя раньше Вейганд лучше бы удавился, чем признался в такого рода чувствах. И, кажется, это ярко отразилось во всех его чертах, потому что Вольфганг немного, но смягчился. — Обещаю не лезть на рожон и не брать из чужих рук бокалы, — продолжил Вейганд, и теперь настала его пора подхватывать отца под локоть. — А «этот мой» не предусматривает опасности. Клянусь. И пусть это было абсолютной неправдой, не сказать так Вейганд не мог. Опасность была как минимум в испарениях, что шли от крыс. В лесу, где можно было потеряться, просто свернув не на ту тропу. В холоде лестницы, в конце концов. И было даже иронично, что Освин занимал в списке этом последнюю строку. — Я и правда бы поспал, — наконец сдался Вольфганг, перехватывая его ладонь в свою. — Обязательно разбуди меня, когда закончишь. А если вдруг не придешь… — Ключ от комнаты Фредерика на цокольном этаже в закутке. В его столе во втором ящике сверху лежит пистолет. Возьми, если решишь устроить тут Джонстаун два-ноль. Вейганд улыбнулся его шокированному лицу, крепко-крепко сжал его руку и все же отпустил к себе. Кажется, последняя шутка Вольфганга и впрямь насмешила. Пусть и шуткой была лишь наполовину. Вейганд смотрел ему в спину, пока она не затерялась в темноте коридора, и только после посмел сойти с места. Он чувствовал, как заинтересованные взгляды следуют за ним к креслу, но так и не нашел, что ответить зевакам. Былые уверенность и колкость покинули его, оказавшись миражом, которым он неистово защищался от реальности. Но думать об этом Вейганд не хотел. И так занимался этим слишком много последние дни. Он волновался за отца. Казалось, тот начинал угасать в вечной атмосфере средневековой мрачности и черствости. Замок и раньше на него давил, но теперь он окончательно запустил свои черные острые когти в его истерзанную переживаниями душу. И Вейганд не мог не чувствовать вину за то, что уговорил его остаться. Даже если знал, что после всего он наверняка немного, но порадуется, получив хоть толику полагающегося отмщения. Вейганд баюкал бокал с вином, все разглядывая его переливы в ярком свете люстры. Вспомнилось, как огни ее гасли, как пробирался он в глухо закрытую галерею… Это было так давно. Как будто бы вечность назад. И, оглядываясь, Вейганд с удивлением наблюдал, как менялся изо дня в день, сам того не осознавая. Мог ли Вейганд недельной давности подумать о том, что станет всерьез рассуждать об убийстве? Быть или не быть и все такое. А у него ведь даже Горацио не было. Или ему просто сменили пол, как любят то делать в современных киноадаптациях. Он улыбнулся. День, когда неправильность и запретность его новой мечты дойдет до него, еще не настал. Сейчас, как и план мести в первые дни, убийство Рейчел было для него лишь туманным силуэтом, причудливой фата-морганой на горизонте. А потому Вейганд не истязал себя, и мысли его занимал исключительно тоннель из вестибюля, библиотеки и коридора. И только где-то далеко, на самом краю сознания, все крутилась лента, и кадры постепенно складывались в цельную картину. Он больше не пил. Решил, что это отвлечет. Алкоголь делал его организм еще более восприимчивым, а с учетом подземной прогулки этого следовало избегать. И все же занять себя чем-то надо было. А потому Вейганд хоть и нехотя, но согласился пару раз потанцевать с бывшими подружками Морганы какой-то жутко старомодный танец, который видел разве что в кино (и именно поэтому, быть может, и не отдавил бедным женщинам пальцы), а заодно и поделиться пусть и местами приукрашенной, но не менее занятной историей своего первого визита в замок. Оставив женщин с новой порцией сплетен, Вейганд отыскал Эмили, уговорил ее не налегать на шампанское и вручил явно недовольному Франциску. Он только закончил рассказ об истории оперы какого-то там очередного нудного века и теперь купался в лучах любви великовозрастных дам, так что присмотр за сестрой явно в его планы не входил. И все же, стоит признать, она внесла изюминку в их душную компанию, с наскока принявшись заикающимся от выпивки голосом рассказывать о бесславном прошлом кузена. Вейганд виновато развел руками, взглядом отследил исчезновение Слепого и, сославшись на срочные дела, юркнул обратно в вестибюль. И ровно в тот момент, когда он притулился в компанию серьезного вида мужчин, беседующих о биржевых фирмах, Освин глянул на часы, поднялся с места и неспешно побрел через библиотеку к гобелену. Вейганд мысленно засек пять минут. Он предполагал, что Освин станет спешить, когда дойдет до крыс. Пусть их и подморозит к вечеру, и вид их сделается менее… кишащим, вонь никуда не денется. А от контрфорса до поляны идти всего ничего. Этого времени должно быть достаточно, чтобы не наступать на пятки. Мужчины мало обращали на него внимание, так что Вейганду не составило труда отделиться от их компании и через второй длинный коридор зашагать к ходу. Он лишь единожды замер возле отцовской двери, чтобы прислушаться. Тихо вещала дикторша прямого эфира. Говорила по-немецки. Вейганд улыбнулся. За весь вечер он так мало слышал родной язык, что теперь тот для него стал маленькой, но отдушиной. Сумерки в коридоре, казалось, стали только гуще, хотя ламп горело уже побольше. Звуки сделались приглушенными. Вейганд с силой надавил на нужную часть стены, проверил по карманам телефон и бандану, последний раз вдохнул свежий воздух и шагнул в холод лестничного пролета. Волнение сводило ему живот, но он старался не обращать на это внимание. Спуститься — это самое легкое. Да даже пройти через газовую атаку не трудно. А вот выбрать хорошую позицию при съемке, не вписаться в плющ и не задеть ветку… Вот с этим предстояло нехило так попотеть. Стало холодать. Вейганд изредка останавливался, вслушивался в давно уже утихшую поступь Освина и мельтешил фонариком, выискивая на стенах иней. К вечеру тот доползал до середины лестницы, и Вейганд радовался, что костюмы на Кудамме шьют на совесть — все еще было ощутимо прохладно, но его хотя бы не трясло, как в первый раз. За две ступени до конца Вейганд замер, ненадолго убрал телефон и натянул на лицо бандану, сделав маленький, но крепкий узел на затылке. Белесый свет фонаря опять метнулся по кладбищу пола, и в отдалении мерзко зашевелился лысый розовый хвост с четким сломом у самого кончика. Блеснули подернутые пеленой безумия глаза. Крыса, выпустив из гнилых зубов кусок плоти сородича, пискнула и, ковыляя, отползла обратно в тень. Вейганд едва в обморок не упал, как дама на балу. Красочные картинки того, как после эта самая крыса выпрыгивает из укрытия и вгрызается ему в лицо, четко встали перед глазами. Так и знал, что тут есть живые твари. Хотя этой, судя по всему, таковой оставалось быть очень мало — к завтрашнему вечеру она наверняка станет новым мазком в этой сюрреалистичной пародии на «Апофеоз войны». Секундный страх заглушил новое далекое щелканье пленки. Вейганд одернул себя. Крыса едва доковыляла до тени, так что вряд ли окажется такой же молниеносной, как пугалки из фильмов ужасов. Нужно идти дальше. Смердело даже через маску. Вейганд поморщился. Эффект был такой же, какой бывает от освежителя в туалете — воняет дерьмом, но с фиалками. Вот и тут пахло тухлым мясом с приправой из сандала. Но делать было нечего. Лучше так, чем просто тухлое мясо. Вейганд вышел в тоннель. Вода в стыках плит подмерзла, вдали больше не сияло солнце. Далеко ухали совы, и стрекотали сверчки. Очень приглушенно слышались отголоски праздника, отсюда похожие на фоновый шум телевизоров после конца вещания. Вейганд понизил яркость фонарика. Он старался идти на самое светлое пятно. Стены в черноте вечера делались абсолютно угольными, и только по полу в застывшей воде плясали разбитые огоньки включенного на поляне фонаря. Его не хватало, чтобы осветить что-нибудь и дальше, но было достаточно, чтобы сделаться путеводной звездой. Воздух был морозным, и даже вонь крыс притуплялась из-за этого. Уханье и стрекот сделались громче. Привыкшие к темноте глаза Вейганда нашарили в черноте тоннеля последнюю подставку под факел. Легкий ветерок колыхал старую, но добротную веревку. Аппарат щелкнул последний раз. Пленка была готова. Но Вейганд, сглотнув слюну предвкушения, отложил эти раздумья до более подходящей минуты. Сердце гулко клокотало под гландами, но он уже этого не замечал. Чертов замок приучил его к постоянному волнению, сделал его одновременно уязвимым и жестоким, словно хотел выдержать неведомый баланс. Ни подкашивающиеся ноги, ни резь в животе, ни тошнота не стали бы для Вейганда помехой. С поляны доносились такие четкие в умиротворенной тиши ночи голоса. Говорил в основном Освин, Слепой же только поддакивал. Изредка тихо журчала выпивка в бутылках. Слышались усталые вздохи. Кто-то слишком громко смеялся в саду. Вейганд снял обувь и, бесшумно шаркая о траву, чтобы нашарить пальцами хворост, двинулся к заслону из ветвей. Ночь обступила его со всех сторон, словно плащом укрывая от чужих глаз, а ветер колыхнул листья на древесной шторе опустившихся от вековой тяжести ветвей. Рядом, прямо у ног, непуганая белка юркнула в крохотную щель между кустом плюща и этой живой стеной. Вейганд послушно лег на живот, чувствуя, как холод промерзшей земли с радостью перебрасывается ему на грудь. Зажгло. Стало больно дышать. Пришлось сдерживать старческое кряхтение. Рука нашарила телефон. Вейганд спустил свет экрана на минимум и сунул угол с камерой в ту самую беличью щель. Сам он заглянуть в нее не мог — для того пришлось бы впечататься щекой в траву и вывернуть голову под самым неестественным углом. А вот телефон без каких-либо проблем нарисовал ему картинку происходящего. — …И этот ублюдок, представь себе, заявился посреди важного разговора… — бурчал Освин, пытаясь разделаться с пуговицами жилета. Вейганд едва не цокнул. Как будто знал, свинья чертова. Слепой тоже украдкой закатил глаза и устало кивнул, ежась от прохлады вечера. На нем был исключительно рабочий костюм — рубашка с жилеткой и новые брюки, — так что согреться, как Освину в трех слоях, не выходило. — Он вечно себя так ведет! — продолжал сокрушаться Освин. — Вечно лезет куда не просят, вечно… ошивается по замку, как будто он его собственность. Противный, мелкий… — Может, ты просто трахнешь его и успокоишься? — не выдержав, перебил Слепой. Воцарилась короткая пауза. Уголок губы Вейганда медленно пополз вниз в гримасе отвращения. Где-то вверху сова набрала полную грудь воздуха, чтобы уханьем своим распугать притихших насекомых. И тут же рука Освина взлетела. Раздался смачный шлепок. А следом — едва различимое щелканье ногтя по стеклу. — Не помню, чтобы разрешал тебе говорить, — прошипел Освин, а Слепой так и остался с прижатой к пылающей щеке ладонью. И выглядел он так, словно случалось подобное не раз и даже не два. — Тебе пора бы запомнить, что рот твой пригоден только для одного. Да? Он испытывающее поглядел на него. Слепой сглотнул ком обиды, отнял руку от красной кожи и буркнул: — Да. И тут же в его подбородок впились толстые цепкие пальцы. Слепой был выше Освина на полголовы и худее кило эдак на сто, так что выглядел настоящим палочником рядом с этим боровом. И именно по этой причине тому неистово хотелось почувствовать себя главным. — Ты, кажется, что-то запамятовал, Вилли. Слепой поморщился, когда давно не стриженные ногти впились ему глубже в кожу. Лицо его на мгновение сгустилось в одной точке, а после он через силу, но все же ответил: — Да, сэр. Довольный Освин шлепнул его по щеке — и именно по той, по которой ударил. Слепой перевел дыхание. Вейганд за заминку убедился, что фотографии не смазались. Хорошо, что он купил новый телефон во Франции — предыдущий бы превратил ночные снимки в одно сплошное месиво из пикселей. Освин продолжил глотать виски прямо из горла. Вейганд сочувствующе посмотрел в спину отвернувшегося Слепого. Зря он позволил себе лишнего сегодня, уверовав, что обещания Коры станут явью, что ему больше не придется терпеть этого ублюдка ради… Чего? Ради работы, ради денег, ради безопасности? Может, все вместе. Вейганд спросил бы, но это было не его дело. Зато он знал, зачем это делал Освин. Маленький, рябой, лысоватый, некрасивый, затюканный Фредериком и запуганный неустанной борьбой Рейчел и Рональда, он с детства чувствовал себя ничтожным и жалким. И обязательно бы скончался в одиночестве или закончил серийным маньяком, если бы не деньги семьи. О, какую же уверенность они ему дали. По щелчку пальцев из заморыша превратили в желанного жениха. И все же сидел в нем тот лишенный внимания сверстников ребенок, этот крохотный деспот, после всех издевательств желающий не стать равным, а быть выше. Быть главным. Может, ему бы это удалось, он бы пережил эту травму и попытался идти дальше. Но в его жизни по-прежнему был замок. Был Фредерик. Были Рейчел и Рональд. Он вырос, а декорации не поменялись. И тиран, живущий внутри, затаился с кровоточащей раной уязвленной гордости, готовый вызвериться на того, кто окажется слабее, кто будет зависим. И таким не повезло оказаться Слепому. И Вейганд не сомневался, что до него были многие другие. А еще знал, что в попытке Вилли огрызнуться была своя правда. Вейганд так напоминал Освину Фредерика… Только ослабленного, без ореола власти их чертовой семейки. Беззащитного Фредерика. А потому та самая уязвленная гордость неумолимо подталкивала Освина к единственному знакомому способу получения власти. И, быть может, будь Вейганд и впрямь слабее или восприимчивее, ему бы даже удалось улучить момент и совершить желаемое. И Вейганда пугало, что та гипотетическая версия его самого была не кем иным, как Франциском. Освин странно на него смотрел. Освин странно его касался. Хотел ли он через племянника отомстить брату за годы, проведенные в мучениях страха за собственную жизнь? Или просто был сумасшедшим педофилом, нападающим на тех, кто априори слабее? Оставалось только гадать. Но даже без ответа Вейганд был готов заявить, что желание прижучить этого ублюдка взвилось в нем с новой силой. — Я немного замерз, — пожаловался Слепой и в доказательство снова поежился. — Мы можем… ускориться? — Выпей, согреешься. — Освин небрежно сунул ему бутылку с остатками выпивки. — Ты спешишь куда-то? Летучка рабов ровно в семь? Вейганд повел носом. Рабы… Конечно, будь воля этого идиота, он бы лично корабли с черными через океан прогонял. Эдакий Мосли в теле кабана. Или Муссолини в своем. Тут как посмотреть. — Не хочу, чтобы возникли вопросы, — поправил Слепой и все же глотнул с горла, чтобы успокоить нервы перед грядущим. — Меня может схватиться сэр Батлер, а вас… остальные. Он запнулся. Будто были те, кого и впрямь волновало исчезновение Освина. Особенно теперь, когда не было Фредерика, что битый год пытался разгадать тайну фокусничества. У Освина недобро заблестели глаза. Вейганд чуть приподнялся на локтях, чтобы на грудь давило не так сильно. Что-то подсказывало, что простуды ему уже не избежать — холодно было, как в камере морга. — Его, значит, ты сэром назвать не забываешь… Освин подозрительно сощурился. Слепой переступил с ноги на ногу и нетерпеливо напомнил: — Он мой начальник. — Я — твой начальник! Голос Освина сделался громовым, но Вейганд едва не рассмеялся. Как нелепы были его попытки быть «папочкой». И как же он напоминал типичного извращенца из японских комиксов. — Он не трахает меня, если ты об этом. Но, думаю… — Слепой, забывшись, едва сумел замолчать. — Думаешь что? Освин в ожидании вскинул брови и сделался похожим на терракотовую фигурку тибетского монаха. Вейганд бесшумно хмыкнул, перевалил вес на одну руку, чтобы хоть немного отогреть онемевшую вторую, и мысленно попросил всех здесь наконец ускориться. — Думаю, он не прочь провести пару ночей с многоуважаемой маркизой Англси, — все-таки закончил Слепой и только хотел вскинуть голову, как весь сжался, готовый к новому удару. Реакция, однако, была ровно противоположной. — Эх, а я надеялся на что-то путное. — Освин расхохотался. — Это все знают, Вилли. Даже папочка знал. — В таком случае нельзя ли предположить, что кто-нибудь из твоих любимых братцев немного… иного сорта ягода. Вейганд покачал головой. Он вел себя похожим образом, но за его спиной стоял Вольфганг, а вот за спиной Вилли… Может, он думал, будто бы там стоит Кора. И все равно браваду стоило бы поумерить. — Вполне. Но не первая двойка. А вот Вольфганг или Роберт… — Освин пожал плечами и стал задумчиво баюкать меж пальцев сигарету. — Они так поссорились после появления Рейчел, что я почти не сомневаюсь, что один из них или даже оба — потомственные дворецкие. Слепой пространно покачал головой, шагнул ближе, выхватил у Освина курева и затянулся сам. А после, выпуская в испещренное тучами беззвездное небо дым, усмехнулся: — Говоришь это себе, чтобы передергивать на того бастарда без зазрений совести? Тут уже едва не усмехнулся Вейганд. Да, ему было ужасающе противно, но с другой стороны — необычайно весело. И либо дело в выпитом за вечер алкоголе, либо в правдивости слов Вилли. Ладно Роберт, но Вольфганг… У Освина правда возникали сомнения насчет его происхождения? Да он же буквально выглядел как Кронос. Казалось, Освин снова замахнется, но вместо этого он вернул сигарету обратно и каким-то усталым голосом спросил: — Первая пощечина тебя ничему не научила? — Научила. Но тебе разве не нравятся грубости? — Не такие. Твое дело заткнуться и делать, что велено. Запомни, пожалуйста. Иначе мне придется устроить профилактику. А ты наверняка помнишь, каково это было в прошлый раз. Он противно оскалился, затянулся последний раз и, вдавив окурок в древесную кору, привлек Слепого поближе. Вейганд замер от отвращения, переглянулся со стрекочущим под локтем жучком и буквально заставил себя снова посмотреть на экран, чтобы начать запись. Кадры потом можно будет со скриншотов нарезать, а следить за этим малоприятным месивом вовсе не хотелось. Одних звуков было достаточно, чтобы стошнить. Он не стал дожидаться окончания процесса, только убедился, что лица в кадре отлично видно, и наконец начал подниматься. Действо было не из легких — он едва ли не врос в ледяную землю, мышцы затекли от статики и холода, а в костях появилась знакомая ломоть. Вейганд перевалился на локоть, чувствуя, как ползет по руке потревоженное насекомое, с трудом перешел в полусидячее положение и только после смог нормально выпрямиться. Колени на пару с лодыжками предательски хрустнули, когда он садился на корточки, чтобы уже с такой позиции подняться окончательно. Хорошо, что Освин был слишком увлечен процессом, чтобы заметить что-то странное в этих мигом разнесшихся по лесу звуках. Вейганд прикусил язык, чтобы не стонать от боли в мышцах — ощущение было такое, будто его растягивают на дыбе. Ноги кололо от холода, а пальцы, казалось, вот-вот отвалятся. Тяжело, но Вейганд доковылял до оставленной обуви и тихо, ориентируясь по примеченным сверху местам, через лес двинулся к лестнице. Телефон приятно грел карман. Вейганд проверял его без устали, будто боялся, что тот испарится. И даже в саду этот страх его не покинул. Он больше не волновался, ноги, согретые недолгой прогулкой, не подкашивались, сердце уже не стучало в висках, но это… ему слово нужно было доказательство того, что это все в действительности было. Видеть людей было дикостью. Вейганда словно поочередно макнули в чаны с ледяной водой и кипятком. В голове никак не укладывалось, что после темени леса и вони тоннеля может быть нечто столь пестрящее и жизнерадостное. Вейганд, ловко лавируя между компаний, отнес телефон в комнату и спрятал его меж слоев одежды. Шаг бесполезный, но остро необходимый, чтобы подарить себе хотя бы призрачное ощущение безопасности. На тихий стук в комнату Вольфганга никто не отреагировал. Вейганд помялся в раздумьях. Стало быть, он все же уснул. Или напротив — так переволновался за время его отсутствия, что пошел искать по замку… Пришлось навалиться на ручку и шагнуть в полутьму. Воткнутый в подзарядку ноутбук еще транслировал какой-то смутно знакомый канал. Горел один торшер, вполовину завешанный пиджаком. Вольфганг, свернувшись в совершенно немыслимую при своем-то росте позу, дремал в кресле. Вейганд облегченно выдохнул. А потом улыбнулся — невольно, но искренне, с какой-то доселе невиданной для себя нежностью. Он аккуратно подвинул один из стульев к креслу и потрепал отца по руке. Тот заворчал, нахмурился, еще неготовый выныривать из успокоительной дремы, но вскоре ресницы его все же дрогнули, и в тени угла сверкнули две зеленый точки. — Я живой, — на всякий случай уточнил Вейганд. — Но лучше не обнимай меня, я почти полчаса пролежал неподалеку от крысиного могильника. Землю еле как отряхнул, а тухлятиной все равно воняю. Только что сонный взгляд Вольфганга сделался недовольно-шокированным. Вейганд виновато пожал плечами. Не стоило говорить ему про получасовое рандеву в кишащей насекомыми траве. Или про крыс. Хотя бы про что-то одно, чтобы не травмировать его нежную старческую психику. — Все хорошо? — все же спросил Вольфганг, беря его за руку. Даже по этому короткому жесту Вейганд понял, как сильно был рад отец, что он сдержал обещание. — Ты не… подставился? Попался? Как лучше сказать? — Как угодно. И нет, ничего из этого. Все прошло хорошо. Может, завтра или послезавтра сделаю вторую часть. Она менее опасна, не переживай. Там просто поговорить придется. — С Освином? Вольфганг вперил в него внимательный взгляд. Вейганд потупился. Он немного не… думал об этой части. Но признаваться в этом ни за что бы не стал. Так что кивнул и постарался придать голосу уверенности: — Он ничего не вычудит. Поверь. Он же… размазня. Он не был так уверен. У того же Фредерика в столе лежал пистолет, хотя он тоже был далек от внутрисемейной войны. Может, и у Освина такой отыщется… Вейганд нахмурился. Оставалось надеяться, что нет. Завтра или чуть позднее он просто отведет его в сторонку, помашет перед носом компроматом и заставит убраться далеко и надолго. Да. И пока лучше на этом не зацикливаться, чтобы не испортить все раньше срока. — Я вернусь на праздник, чтобы немного расслабиться, — после небольшой паузы сказал Вейганд. — Поспи еще, только на кровати, а то кости наутро ломить будет. И не переживай. Сейчас мне угрожает только алкоголизм и флирт с не самыми красивыми женщинами. — Смотри, чтоб Кора не заметила. Вольфганг выдавил из себя улыбку, взялся за его руку, чтобы подняться, и глядел на Вейганда до тех пор, пока тот окончательно не скрылся за дверью. И снова, как прошлый раз, не хотелось оставлять его одного. Но Вейганд передернул плечами, сбросил наваждение стыда и отправился за новой порцией выпивки и Корой. Бокал он раздобыл в холле, а ее нашел на балконе сада. Она стояла прямо на квадриге, всматриваясь в даль. И в голову пришла странная, но очень цепкая мысль — может, она выискивала его, выходящего из леса? Вейганд мотнул головой. Они не говорили с самого утра, но он знал, что после той короткой, в каком-то смысле даже ничтожной сцены с Прией в их отношениях повисла пелена неловкости. Вейганд встал рядом, качая рукой, чтобы разогнать в бокале торнадо из шампанского. Кора поглядела на него мельком, и суровый взгляд ее льдистых глаз снова метнулся в пестрящий огнями сад. Неловкость усилилась. Вейганд почти чувствовал, как стегает она его по пальцам, но все равно молчал. Он хотел заговорить первым, но опасался, что сделает все только хуже. — Сделал? — наконец спросила Кора, и голос ее прозвучал подозрительно глухо. — Да. — Вейганд прочистил горло. — Где распечатать фотографии? — У меня есть принтер. Забрала из кабинета Эдуарда, когда там проводили ревизию после его смерти. Придешь завтра утром, придумаем, как лучше сделать. — Хорошо. Повисла молчаливая пауза. Второй оркестр, расположенный под квадригой, играл Брамса. Вейганд нервно глотал шампанское. — Это мне полагается дуться, вообще-то, — сказала Кора, бросая на него мимолетный лисий взгляд. Вейганд нахохлился. — Я не дулся. — Почему тогда мы так разговариваем? — Потому что я боюсь объясниться, — буркнул он. — Насчет Прии. Я видел тебя там, в коридоре. — В кино после такого обычно идут следом, — заметила Кора и не глядя поставила отобранный у него бокал между лошадей. Опцию «возмутиться» она явно не предусматривала. — Я и пошел, но поздно. Ты уже разговаривала со Слепым. — Вейганд запнулся. — С Вилли. Но я так и не понял, что ты имела в виду, когда спрашивала его, напишет ли он что-то. — Заявление. Вернись к моменту с Прией, пожалуйста. Кора качнула головой и наконец поглядела на него по-настоящему, а не вскользь. И все же что-то там, в шуме светских бесед и звоне бокалов, не давало ей покоя. А Вейганд, увлеченный разговором, все никак не мог выцепить из слепящего света фонарей то интересное, что так привлекало ее внимание. — Хочешь, чтобы я разыгрывал спектакль из мелодрам? — хмыкнул он и мысленно пожалел, что не забрал бокал. Выпить захотелось с двойной силой. — Хочу. Кора издевательски улыбнулась, когда Вейганд закатил глаза. Выхода у него все равно не было. Он уступал ей и в более значительных вещах. — Она мне не нравится, — проговорил он, раздраженно разводя руками. — Но, видимо, ей нравлюсь я. Это полезно, на самом деле. На прошлом празднике она по моей просьбе выключила свет. — Ты сказал ей? Кора на всякий случай нахмурилась, выискивая на его лице ответ. Вейганд поморщился. Она что, за идиота его держит? — Нет, разумеется. Она думает, что это был розыгрыш для Франциска. Кора удовлетворенно хмыкнула. Взгляд ее снова ненадолго метнулся к толпе. И в эту минуту промедления Вейганд позволил себе рассмотреть меж незнакомцев довольное лицо Рональда. Тот о чем-то активно вещал и делал паузы лишь для того, чтобы подхватить круглую конфету в золотистой оболочке с хрустальной подставки. Вейганд мелко вздрогнул. И тут же Кора, будто почувствовал его состояние, решила его усугубить: — Тебе было приятно, когда она тебя обняла? — Нет. — Вейганд цокнул и заметно тише со всей алкогольной честностью прибавил: — Я подумал, что хотел бы, чтобы это была ты. — Почему? Кора уставилась на него в почти искреннем недоумении. Но она знала ответ. И он знал ответ. И даже Вольфганг его знал. А еще знал каждый, кто за последние дни хоть раз видел их вместе. — Не заставляй меня это говорить. — Вейганд поглядел на нее с осуждением. — Имей совесть, меня чуть не сожрала полоумная крыса-каннибал, я полчаса пролежал в холодине, услышал, что мой дядя на меня систематически передергивает, был вынужден наблюдать самое мерзкое на всем белом свете порно, брел по темноте через лес, а потом какая-то противная девчонка забрала у меня выпивку! Кора рассмеялась — тихо, но звонко, и звук этот напомнил Вейганду переливы азиатских колокольчиков, что вешают на крыльце. Он и сам невольно улыбнулся и едва успел одернуть руку, чтобы не заправить Коре выпавшую из прически медную прядь. Сейчас казалось немыслимым, что еще пару мгновений назад он был раздражен из-за нее. — Ты мне тоже нравишься, — все еще улыбаясь, сказала Кора, и у него сердце екнуло. — Хоть я уже и забыла, каково это. Она поглядела в толпу, и лицо ее снова стало жестким. По-новому жестким. Словно слова, которые она произнесла, только усилили неистовствующее внутри пламя потаенной ненависти, о происхождении которой Вейганду оставалось только догадываться. — Я тоже забыл, — сказал он, колупая запонки. Оркестр стал играть громче. — Может… когда все закончится, просто уедем? — Было бы неплохо. — Кора мимолетно улыбнулась, а потом прибавила: — Как думаешь, сколько можно выручить за этот замок? — Ну, на комнатушку в Целендорфе должно хватить. Они тихо рассмеялись. Вейганд стал выкручивать кожу на пальцах. В самом деле, пожалуй, ему бы хотелось жить в этом расхваленном Целендорфе. В настоящем доме с двумя детскими и добротной мастерской, чтобы временами, вернувшись с учебы, набрасывать картины к какой-нибудь выставке на Культурфоруме. Кора могла бы найти работу — с ее дипломом это не трудно. Лео и Юрген пошли бы в детский сад. А Вейганд так и продолжил бы брать заказы, чтобы хозяйство не тащилось исключительно на женских плечах. Это была хорошая картина. Быть может, даже вполне осуществимая. Но для ее реализации стоило набраться терпения. — Дело не в замке, — задумчиво проговорила Кора. — Представь, сколько стоит его обслуживать? А теперь представь, что это лишь малая часть от того, что получит будущий маркиз. Поэтому они так сражаются. — Взгляд ее снова метнулся к Рональду. — Некоторые убивали других и за меньшее. — Ты ведь не ради денег это делаешь. — В воспитании детей не обойтись без денег. И пока это единственный способ их достать. Но не буду скрывать, что твой подход для меня тоже не чужд. — Глаза ее опасно блеснули. Вейганд споро облизал губы. — Ты мстишь не только за себя. И, думаю, именно поэтому Вольфганг согласился остаться здесь. Он хочет посмотреть, как те, кого он ненавидел, падут из-за собственной горделивости. Они так задрали нос, что не воспринимают тебя опасностью. — Ты уверена? — В голосе его просквозило саркастическое недоверие. — Тот, кто пытался тебя убить, не в тебе опасность видел. Этот человек знает, что ты не получишь наследство ни при каких обстоятельствах. А для него нет цели важнее, чем деньги. Кора стихла, отвернулась от него и прикрыла глаза. Вейганд задумчиво хмыкнул. «Этот человек»… Она будто более не считала Рейчел виновной. Или не хотела считать. Или… Вейганд качнул головой. Кора не могла быть с ней в сговоре. Это глупо. Он, конечно, перебарщивал с подозрительностью после покушения, но не настолько. Ненадолго стихла музыка. Шепотом между собой стали переговариваться музыканты. Кора едва слышно, снова обратив взгляд в сад, сказала: — Это любимые конфеты Рональда. Сколько помню, он всегда ел только их, а существование других даже не признавал. — Именно поэтому у Рейчел и получилось его тогда отравить, — заметил Вейганд, отыскав этого борова в компании золотистых оберток и шоколадных шаров. — Да. Он бы умер, так и не поняв, что именно произошло. Медленно и мучительно. — Кора улыбнулась одним лишь краешком губ. — А потом бы никто и не узнал, откуда в его организме взялся мышьяк. Ведь конфеты он ел всегда и подчистую. Это был элегантный ход. — Ты ею восхищаешься? — не без обиды спросил Вейганд. — Не могу не восхищаться. Она прекрасна в своем безумии. Все здесь в нем прекрасны. И ты тоже безумен, Вейганд, но по-своему. Кора мечтательно усмехнулась и повернулась к нему. Ее теплая мягкая ладонь легла Вейганду на плечо, и былые возмущения покинули его в ту же секунду. Он аккуратно, боясь спугнуть, уложил свою руку поверх, и заглянул в громовой штиль ее потемневших глаз. Сделалось странно — как после леса, жарко и холодно одновременно. Опять пересохли губы. — Дело в замке, — продолжила Кора, и загадочная полуулыбка все не сходила с ее ярко-персиковых губ. — Он вытаскивает все плохое, что у тебя есть за душою. И иногда ты от этого слепнешь. — Ты обещала ее убить, — наперерез сказал Вейганд хрипло. Ему надо было, чтобы она это подтвердила, даже если в самом деле не собиралась никого убивать. — Я это сделаю. Дай мне время. И что бы ты не придумал, не делай этого, пока не прозреешь снова. Кора улыбнулась последний раз и, приподнявшись на носочках, мягко его поцеловала. Подсвеченные пестрыми огнями замка, полные жестоких надежд и счастливых планов, они, пожалуй, смотрелись даже лучше Аида и Персефоны на десюдепорте.