Vae victis

Освин уехал этим же вечером. Вейганд тогда сидел в галерее, помогая разваливающемуся после конной прогулки Франциску с эскизом импровизированного натюрморта — некогда пойманная ваза, греческая подставка и вязь картинной рамы. Рядом, лениво листая в телефоне каталог шляпок, в полудреме вздыхала Эмили. А у ног размалевывал уложенный аккурат меж мягких кубиков альбом Лео. Было тихо. Шуршала только бумага и ворс кистей. Изредка хлюпали краски в детской палитре. Ноготь характерно стучал по экрану. В столовой, улегшись на излюбленный диван, шелестела книжными страницами Кора. И потому шум подъезжающей машины резанул по ушам сильнее обычного. Лео, неловко переминаясь с ноги на ногу, как пингвин, выглянул в окно первым и доложил отвлекшемуся от наброска Вейганду, что приехала «во-о-т такая машина» и что из коридора вышел «во-о-т такой дядька». Хорошо, что последний его не услышал — так был занят разговором с плетущимся рядом Слепым, на плечи которого упала не дюжая чемоданная ноша. Вейганд переглянулся с Корой. Та деловито кивнула, а после отчего-то заулыбалась и спрятала взгляд в книге. Вейганд поймал себя на мысли, что тоже стал улыбаться. — Вернись к рисунку, хорошо? — попросил он Лео, краем глаза заметив возникшего в вестибюле отца. — Я приду через минуту. Лео надулся, но спорить не стал. Эмили лениво махнула Вейганду вдогонку и попросила захватить из столовой воды. А Франциск, казалось, его исчезновения и вовсе не заметил, увлеченный собственным долгожданным успехом — спустя столько занятий ваза у него не кренилась набок и не нарушала законов физики. Вейганд быстро шмыгнул на лестницу и замер у самых дверей. Жадным взглядом он смотрел в спину пакующего вещи Освина, словно хотел убедиться, что тот не обхитрит всех своим побегом. Вряд ли. Если этот индюк о чем-то и пекся, так это о собственной репутации — последнем, что у него вообще оставалось. И дело, пожалуй, было не только в насилии. Его полиция могла и не подтвердить — вышел срок, одного обвинителя недостаточно и все такое. Однако Освин все еще крутился в бизнес-кругах, а там толерантность толерантностью, но к людям его ориентации отношение оставалось предвзятым. Вейганду вспомнился Рейхенау. Был бы у Освина его характер — прокатило бы. А так оставалось замолкнуть в тряпочку и бежать, трусливо поджав хвост. Они пересеклись взглядами. Освин поморщился, будто проглотил кислую конфету. Вейганд же осклабился, пытаясь потворствовать отцу, и в театральном жесте приложил к груди ладонь, мол, как же так. Стоящий поодаль от машины Слепой мимолетно улыбнулся. Освин вдруг переменился — ссутулился и опустил глаза, и раздражение его сменилось кротостью. Сначала Вейганд не понял, но потом меж лопаток ему легла тяжелая ладонь. Вставший за его спиной Вольфганг пространно кивнул брату и, не скрывая удовлетворения, сказал: — Надеюсь, тебе понравится на Майорке. Я слышал, сейчас там чудесно. — Пожалуй, — пробубнил Освин и наконец хлопнул дверцей. Слепой медленно стал подниматься по лестнице. — Жаль, что он так и не понял, что это все ты, — тихо проговорил Вольфганг. — Думаю, застрелился бы со стыда. Вейганд кровожадно улыбнулся. Эту участь он готовил другому паразиту этого места. Но говорить об этом не решился, отпуская отца обратно. Телефон в его кармане вибрировал уже трижды, и, пусть ему наверняка и хотелось продлить это мгновение триумфа, работа не ждала. Хлопнула дверь. Вейганд с готовностью сделал шаг вперед, поймал Слепого за локоть, и вежливо улыбнулся — так, чтобы со стороны казалось, что разговор идет о сущем пустяке. А после полушепотом, не переставая улыбаться, отчеканил: — Не подходи больше к Франциску, Вилли. Если не хочешь навлечь на себя бед. Слепой сглотнул. Светлые брови его на секунду замерли у переносицы, а после вернулись в исходную позицию. Губы тронула натянутая улыбка. И только плещущееся в разных глазах напряжение могло его выдать. Этот парень был, несомненно, жертвой, но нутро его сильно отличалось от того, что разглядел Франциск. И Вейганд предпочел бы, чтобы сердце его разбилось именно так и сейчас, а не после, когда подростковые чувства его перерастут в настоящие и станут только крепнуть. — Конечно, сэр Штурц. Я вас понял. Вейганд разжал пальцы, отвернулся к воротам и словно бы забыл о его существовании. Машина Освина еще виднелась на горизонте — крохотная черная точка среди белых снежинок овец. Вейганд снова улыбнулся — искренне, весело. Наконец-то он почувствовал то удовлетворение, о котором мечтал с самого первого дня. Удовлетворение одновременно детское, наивное, какое получаешь от купленной любимой шоколадки, и садистское, жесткое, случающееся, когда бьешь обидчика по лицу. И то было поистине прекрасное сочетание. Аскот случился в понедельник, как и подобает случаться всем плохим вещам. Начало было назначено на половину третьего. Прибытие королевы — на полчаса раньше. Прибытие же маркизы Англси со свитой отсчитывалось от часа дня. А для Вейганда все началось еще на пять часов раньше, когда оказалось, что вчерашний его отказ ехать вместе с Франциском в Лондон имел куда более серьезные вытекающие, чем упущенное им соседство с брюзжащим Рональдом и недовольной Морганой. Даже по платной трассе ехать было настоящим кошмаром: погода решила извинения ради выкатить на небосвод палящее солнце, в воздухе повисла горячая влажность, какая обычно встречается на курортных островах, а все тени убрались в самые укромные уголки. От участи ломтиков картошки во фритюре спасал только кондиционер. Вейганд, наряженный в молочно-белый фрак с выпирающим из-за отглаженного ворота бордовым шелковым платком, примостился к самым дверям, стараясь урвать хоть немного свежего воздуха. Эмили рядом периодически что-то бурчала насчет его испорченной порывами ветра прически, а сидящий у противоположного окна Вольфганг старался делать вид, что не замечает повисшего в салоне недовольства. Он не разрешил Вейганду ехать во второй машине, где теперь Кора и Лео коротали время вдвоем. Разница была не велика — они бы и так пообщались там, на скачках, но Вейганд все равно еще полчаса супился, как малый ребенок. В целом, все прошло не так плохо, как он ожидал. На половине пути Вейганд задремал, и дорога уменьшилась как минимум вдвое. А еще позднее, когда одни поля заменили другие, его интерес привлекла вереница машин. Посреди проселочной дороги смотрелись они забавно — вычищенные, разве что не прямиком с завода, лишь с редкими вкраплениями автобусов, они образовывали самую настоящую пробку, какую обычно ожидаешь встретить в центре оживленного города, а не в такой дыре. Вейганд, пока водитель их медленно дрейфовал среди этого бушующего стального моря, вглядывался в эмблемы марок, как в детстве, когда не хотел идти домой и подолгу сидел на крыльце школы, сам с собой играя в незатейливую игру: проедет больше серых или черных машин, «Бенцов» или «Хендаев». А после вспомнил, что играл так и с Юргеном, чтобы отвлечь его от долгого ожидания. И потому вдруг подумалось — а Лео нашел бы эту игру интересной? Машина, преодолев последний рубеж в виде невысоких ворот с яркой табличкой, замерла у одной из многочисленных насыпных дорожек. Вейганд вылез первым и немного подержал клатч Эмили, пока она приглаживала подол своего ярко-желтого платья и закрепляла шляпку. Вольфганг, дав отмашку водителю, стал с очевидным пренебрежением натягивать фрак с раздвоенным хвостом, пока в ярком свете солнца все поблескивали тонкие цепочки на его жилете. Вейганд взглянул дальше, где над головами и изощренными шляпками возвышалось крупное здание с двумя громадными флагами на баннере. Он искренне считал, что после замка ничто и никогда не сможет его так… обездвижить. Но это место привело его в настоящий экзистенциальный ужас. — Почему оно выглядит как провинциальный футбольный стадион? — скорбным тоном спросил он у Вольфганга. Тот смешливо развел руками. — В каком-то смысле это он и есть, — хмыкнула Эмили. — Только все не на мужиков в форме смотрят, а на королеву. И они пошли дальше, ближе к центру, где множество странно одетых людей пытались урвать в кадры телефонов хотя бы кусочек того безвкусного здания. Тут и там мелькали бейджи журналистов и пресные рожи прочей аристократии, вынужденной ненадолго, но все же побывать в кругу плебеев. Вейганд фыркнул и оглянулся, стараясь в подъезжающих машинах разглядеть нужную. Кора с Лео отстали от них где-то на середине пути, потерявшись среди потока, и с каждой минутой их промедления становилось все неуютнее. Вейганд не то чтобы был недоволен, просто вся эта атмосфера… Он не привык к большому столпотворению, а за последний год и вовсе стал его бояться. С полгода назад, выйдя в магазин и случайно вписавшись в беснующееся море вокруг местных съемок, Вейганд хлопнулся в самый настоящих обморок. Тогда повезло оказаться рядом с лавкой и в теньке, где никто не стал бы на него глазеть, а тут, посреди ровнехонького газона, он непременно стал бы всеобщим посмешищем. Вольфганг, будто прочитав его мысли, споро отвел сына в сторонку и вручил крупный стакан какого-то напитка, пятьдесят процентов которого состояли исключительно из кубиков льда. Это называлось «Pimm’s» и встречалось, кажется, на каждом шагу — только у подъездной дорожки стояло две лавки, похожих на детские магазинчики лимонада из американских фильмов. Вейганд не сказал бы, что это было как-то особо вкусно, но проснувшуюся под солнцем жажду уняло. К тому времени толпа стала плотнее, а дверь меж флагов, похожая на маленькую пасть огромного чудища, наконец отворилась, и разномастные потоки медленно поплыли внутрь, словно добыча кита. Неподалеку, со всех сторон облепленные камерами, на небольшой деревянной сцене запели наряженные в ярко-красные платья девушки. Украшенные розами шляпки их, сделанные точь-в-точь под короны, красиво переливались перламутром. — Это «Tootsie Rollers», — сказал Вольфганг, отставив второй стакан в сторону. — Каждый год тут выступают. Без них уже как без королевы. Вейганд весело хмыкнул, и отец повел его дальше, к вполовину рассосавшейся толпе. Вдвоем одни прошли под ромбами развешанными растяжками с флагами, миновали основной поток на трибуны и свернули куда-то сторону, где людей отчего-то становилось совсем уж мало. Вейганд занервничал. Что-то подсказывало, что место, куда они должны были вот-вот прийти, ему вовсе не понравится. И чутье не обмануло. На большой зеленой площадке, как маркером по кругу обведенной дорожкой, разгуливали обладатели тех самых постных рож. Только теперь сияли они ярче сверхновой — и от гордости, и от пота. Посредине их огороженного полукруглым прозрачным забором загона, как крыло чудесатой птицы, из земли выныривало нечто вроде металлического зонтика — одного на всех. А вокруг яростно гудела и перешептывалась беспокойная толпа на трибунах. Вейганд не сделал бы и шагу навстречу этому странному месту, если бы не рука Вольфганга на локте. Последнее дуновение кондиционера пошелестело приклеенным сине-белым значком на лацкане, и вот уже солнечный зной радостно кинулся ему на русую макушку. В ту минуту Вейганду казалось, что каждый здесь смотрит на него. Но до этого было еще далеко. Поглядела на него разве что Моргана — в таком свете еще более бледная, упакованная в строгое черное платье с накидкой, волной укрывающей усохшие плечи, с немым осуждением во взгляде. Вейганд выдохнул. Хоть что-то не менялось. У одного из фуршетных столиков вился Рональд. Выглядел он тоже неважно — цвет кожи стал каким-то земельным, появился нездоровый блеск в глазах. И все же Рональд всем и каждому здесь жал руку и неустанно светил Франциском, как каким-то рекламным продуктом. Впрочем, это и была его цель — представить сына, на этот день даже внешне сделавшегося его точной копией в этом старомодном фраке и с неудобным цилиндром в руках, его будущему кругу. Вейганд задумчиво погонял воздух меж щек. Он хотел бы помочь, но что-то подсказывало, что тогда его пристрелят на месте одним лишь взглядом. Он подошел ближе, подхватил первую попавшуюся тарталетку и попытался смешаться с вычурными компаниями. Женщины здесь выглядели так, точно готовились к личной чайной церемонии королевы, а не к скачкам. А на запястьях мужчин сверкали часы таких марок, на цену которых обычных житель вполне мог купить себе небольшое жилье недалеко от центра. Вейганд поежился. Огляделся. Ему хотелось сбежать в комнату Фредерика за документами, потеряться на полчаса в галерее, в поте лица вскрывая замок, пролежать у крысиного могильника, в конце концов. Но не этого. От этого его начинало воротить. Он хотел отказаться. Да, думал за пару дней, скептически глядя на то, как все носятся с костюмами. Знал даже, что Вольфганг ему уступит. Но все равно не смог попросить. Во-первых, ему хотелось поддержать Кору, второй раз за последний год решившуюся выехать дальше ворот замка. Во-вторых, он боялся остаться с Рейчел. Страх этот был иррационален — она бы ему ничего не сделала, поскольку знала, что в новом порыве ярости Вольфганг ее просто убьет. И все же страх был. — Простите? — окликнул кто-то из толпы, и Вейганд едва не уронил новый стакан с «Pimm’s». — Вы ведь, кажется, Грипгор, не так ли? — Штурц, — на автомате поправил он, вглядываясь в ставшее еще более довольным лицо какой-то взрослой женщины. Он ее видел. Где-то точно видел. Вейганд чуть нахмурился, и в то же мгновение в голове всплыл образ гостиной. Точно, он видел эту женщину, когда подтрунивал над Морганой. А еще вспомнил, что она ушла вместе с остальными разносить новую сочную сплетню. Вот и теперь в окружении ее стояло несколько ровесниц, чьи одутловатые рыбьи глаза глядели на Вейганда в немом ожидании сенсации. — Немец? — шепнула одна другой так, что услышали все. Вейганд и бровью не повел, хотя тон ему совершенно не понравился — звучало так, будто его национальность считалась преступлением. — Не ожидала вас тут встретить, — продолжала та, главная женщина. — Пришли с отцом? Хитрый взгляд ее вот-вот должен был метнуться к подругам, но она стоически сдержалась. Вейганд, внутренне переведя дыхание, натянул самое приветливое выражение из всего своего арсенала. — Да, верно. Он решил, что стоит показать напоследок одно из, так скажем, культурных достояний Англии. — Напоследок? — удивилась та, что спрашивала про немца. Главная странно на нее поглядела. И тут же, сменив раздражение на напускное приторное дружелюбие, рассыпалась в извинениях и поочередно представила каждую из своих подруг. А Вейганд не преминул напомнить, кого именно они здесь имеют в виду под словом «отец». — Да, — наконец ответил он по-прежнему удивленной графине Саффолк. — Нынешнее трудное время мы решили переждать на континенте. — Разве нынешнее время трудное? Она натянуто улыбнулась и вполовину пустым бокалом очертила крохотных круг, как бы указывая на царящее вокруг раздолье. Вейганд постарался как можно выразительнее сыграть удивление. — Вы разве не знаете? — Лица женщин, как по команде, тут же сделались учтивыми, будто Вейганд объявил о приближающейся королевской речи. — Я не должен этого говорить, право слово… Это невежливо. Так что, думаю, лучше нам обсудить скачки. — Бросьте, сэр… Штуц. — Фамилия его у графини Саффолк вышла криво, но он промолчал. — Все вещи рано или поздно становятся явными, и лучше все узнать от наследника напрямую, чем услышать сплетнями на приемах. Не так ли? Кажется, она пыталась ему льстить. Вейганд не смог не улыбнуться. Это было почти забавно. Или крохотная доля алкоголя из «Pimm’s» считала это таковым. Он уже не разбирался. Впервые за день он почувствовал, что не хочет свернуться в комочек. У него была хоть и маленькая, но все же власть над этими пестрящими своими громадными титулами женщинами. А еще над той, что стояла поодаль и попеременно сверлила в его затылке дыру. — Вы правы. — Вейганд с готовностью кивнул. — Но в таком случае я попрошу вас пока не говорить об этом остальным. Леди Грипгор, сами понимаете, будет не в восторге. Теперь закивали они. Вейганд краем глаза поймал настороженный взгляд Вольфганга, подавил так и просящуюся ухмылку и таинственным полушепотом проговорил: — Недавно граф Аксбридж избил леди Рейчел. Дамы ахнули и тут же принялись обмахиваться веерами. Взгляды их метнулись к спокойно переговаривающемуся с какими-то мужчинами Рональду. Поднялся негромкий гвалт, через который графина Саффолк, определенная Вейгандом как самая любопытная ворона, звенящим от предвкушения голосом спросила: — Поэтому ее сегодня с нами нет? — Именно. — Вейганд скорбно покачал головой. — Я видел ее утром. Ужасно, просто ужасно. Не лицо, а сплошной синяк, как из фильмов ужасов… Я слышал, граф бил ее лицом об стол. Гвалт усилился. Ушедший от беседы Вольфганг замер у соседнего столика и показательно сложил руки на груди, стоило Вейганду взглянуть ему в квадратное лицо. Взмахи вееров сделались громче. — Но не это самое страшное, — продолжил Вейганд прежним полушепотом, и внимание женщин тут же снова сосредоточилось на его печальном лице. — Говорят, граф Аксбридж сделал это, потому что узнал, что леди Рейчел травит его мышьяком. — Быть не может! — ахнула графиня так, что всякому здесь стало понятно — именно эта версия и возьмется в разработку этой самопальной аристократической полицией. — О, хотел бы я, чтобы не могло. — Вейганд тяжко вздохнул. — Вы же видите, граф несколько… раздобрел. Слишком налегает на сладкое. И леди Рейчел воспользовалась этим, изо дня в день добавляя по крошечной дозе мышьяка в его еду. — Бедный граф… — проговорила другая женщина, театрально приложив руку к груди. Вейганд покивал, а потом совсем уж шепотом признался: — Думаю, леди Рейчел все еще это делает. Всякий знает, что мстительная женщина — самое опасное существо на Земле. Дамы спешно согласились, уловив в его интонации очевидный комплимент. Вейганд успел прикусить себя за щеку, чтобы не расхохотаться. А после, глянув в совершенно произвольную сторону, переменившимся чопорным голосом произнес: — Простите. Кажется, отец хочет со мной поговорить. Пожалуйста, помните, что я сказал в начале — не стоит об этом распространяться. Иначе леди Грипгор будет в ярости. А после болезни она сама не своя. И, оставив выпучивших глаза женщин с еще одной дозой сплетен, донельзя довольный пошагал к отцу. — О чем ты с ними болтал? — с наскока начал тот. — Надеюсь, не о чем-то важном? Графина Саффолк — одно сплошное сарафанное радио, а не человек. — Не переживай. Я просто использовал лицемерие этой семейки против нее же. Все думают, что Рейчел упала с лестницы, так? Ну, теперь ее избил Рональд. Что? Как по-твоему Моргана станет противостоять этим слухам? — Вейганд скуксился и писклявым тоном выдал: — Нет, послушайте, господа аристократы, это был не мой сын. То есть мой, но другой, не этот. Вольфганг, не выдержав, хохотнул. Кажется, желание спорить у него пропало моментально, потому что после он даже не вернулся к этому разговору, принявшись рассказывать Вейганду о том, что в лаунчер их билета входит ставка, а значит после лошадиного «дефиле» им стоит сходить к автоматам. А затем Вейганд, все еще довольный своей маленькой шалостью, без какого-либо стеснения протиснулся меж окруженных толпой столиков, подхватил брошюру со скакунами и уселся рядом с герцогиней чего-то там под навесом почитать. Он надеялся, что пущенные слухи сыграют ему на руку. Вскоре всякий на этой площадке, а после и вне нее будет знать, что между Рейчел и Рональдом идет непримиримая война. И что участники ее не чураются широких жестов. Со временем информация об избиении и отравлении переврется, и останется лишь факт, после смерти Рейчел способный привести полицию к ложным выводам. От чтения отвлек оркестр, выстроившийся на поляне за ограждением. Толпа на трибунах взвизгнула и притихла. Здешние обитатели же даже головы на звук не повернули. Один лишь Вейганд, отложив брошюру, подошел к стеклянному забору и с интересом стал наблюдать за музыкантами. Кажется, оркестр был военным — все они были наряжены в картинные красные кителя, но вместо длинных меховых шапок на головах их крепились черные фуражки. Вейганд не мог не отметить, что выглядит симпатично. На середине выступления в ногу ему что-то смачно врезалось. И тут же за спиной послышался сдержанный смех. Вейганд, не оборачиваясь, поймал ладошку Лео и заставил себя не вздрогнуть, когда на спину ему легла рука Коры. — Обошлось без военных преступлений? — О каких военных преступлениях ты говоришь? Тут не было военных. Она снова рассмеялась, и Вейганд, подхватив Лео на руки, наконец развернулся. Подол легкого зеленого платья чуть колыхался на ветру, оголяя колени, переливающийся кулон-гранат на шее вздымался в такт с грудью, за приоткрытыми ярко-персиковыми губами виднелся кончик языка. Вейганд, почувствовав, что краснеет, отвел взгляд и постарался снова сосредоточиться на музыкантах. И все же периферийным зрением увидел, как довольно заулыбалась Кора. — Вы так долго ехали, — сказал он, позволяя Лео встать на парапет ограждения. — Я уже успел небольшую суету навести. — Я слышала. — Кора снова улыбнулась и пригладила Вейганду растрепавшиеся волосы. — Графиня Саффолк сообщила мне, что некий незаконнорожденный сын сэра Вольфганга Грипгора со странной немецкой фамилией по секрету поведал ей о недавних событиях в стенах нашего замка, а после спросила, не знаю ли я, о чем речь. Я сказала, что знаю, поскольку незаконнорожденный сын этот — мой парень. Я ведь могу так говорить? Улыбка ее сделалась хитрой, лисьей. Ставшие еще ярче глаза заблестели пуще прежнего. Вейганд напустил на себя серьезный вид и пространно покачал головой. — Не знаю. Как-то слишком быстро. Но я могу изменить решение, если мне что-нибудь предложат взамен. Едва он успел выгнуть бровь, как рта его коснулись теплые губы. Коре даже на каблуках пришлось вставать на носочки, чтобы дотянуться до этого непомерно высокого столба. Вейганд одновременно смущенно и удовлетворенно хмыкнул, краем глаза выцепил в толпе недовольное лицо Морганы и снова повернулся к оркестру. После ему пришлось предоставить Кору аристократической шайке, чтобы избежать эксцессов в общении, полном теперь горячих сплетен, а заодно и помочь Франциску наконец отлипнуть от отца. Судя по страдальческому выражению лица, тот задолбал его настолько, что вечно мягкий и покладистый мальчик вот-вот был готов превратиться в пышущего пламенем дракона. — Сейчас начнут выводить лошадей, — наставлял он, прогуливаясь у самого края дорожки. — Потом будет гимн. А после… — Ее Величество, — закончила за него бредущая рядом Эмили, баюкая нагревшееся под солнцем шампанское. — Затем мы поднимемся на трибуны и несколько часов будем глядеть, как лошади и наездники изнывают от жары. — Я думал, вам здесь нравится, — удивился Вейганд. — Мне нравилось на скачках во Франции. Когда отца не было. С мамой всегда весело, а он… Нельзя такое говорить, наверное. Франциск потупился. Вейганд понимающе покачал головой. Он помнил, как выглядел кузен при встрече с Колетт на станции, а тут… Рональда издали можно было принять за пристающего к нему насильника — он хватал его то за локти, то за шкирку, чтобы повернуть в нужном направлении, и все цыкал и шипел, когда случалось хотя бы немного воспротивиться. В этом плане он напоминал Вейганду Освина — мог демонстрировать силу только с теми, кто зависим и очевидно слаб. — А ты? — спросил Вейганд у лениво попивающей алкоголь Эмили. Хотелось сказать ей не налегать шибко, а то под таким солнцем после пары-тройки бокалов недолго на газоне себя обнаружить. — Что я? — Эмили пожала плечами. — Меня все устраивает. Матери нет, свобода и все такое. Были бы еще рядом нормальные парни, а не лысеющие мешки с деньгами — цены бы Аскоту не было. — Там есть парочка весьма симпатичных парней, — заметил Франциск. — Ну да, тебе лучше знать. Она как-то жестоко ухмыльнулась, сделавшись похожей на Рейчел. Франциск потупился сильней прежнего. А в ореховых глазах его заблестело нечто странное, отдаленно знакомое. Вейганд тут же вырулил с дорожки и беззаботным тоном попросил: — Принесешь нам еще того напитка со льдом, Эмили? Жара неимоверная. — И уже после, когда она, закатив глаза, удалилась, прибавил: — Что-то случилось, Франц? Он помолчал. Недолго, упорно разглядывая начищенные носки туфель. А после кивнул в пустоту, точно отвечал на немой вопрос в собственной голове — стоит ли доверять Вейганду? Было приятно, что ответ нашелся так скоро. — Вилли со мной не разговаривает, — печально признался Франциск. — Я не… не понимаю, что не так сделал. Может, это из-за возраста? Мне всего шестнадцать, а он… ну, старше. Ненамного, но ощутимо. — Слушай… — Вейганд быстро прочистил горло. — Может, оно к лучшему? Ты бы и так уехал домой, в Париж, так зачем начинать этот курортный роман. — Раньше ты говорил другое. — Да, но… Что у вас было общего, кроме симпатии? Ты скоро поступишь в консерваторию, найдешь кого-нибудь по душе, кто станет обсуждать с тобой историю и оперу. А Вилли, даю зуб, Генделя от Брамса не отличит. Он постарался подбодрить его улыбкой. Франциск затих и, с секунду поразглядывал усыпанный людьми горизонт, украдкой смешливо фыркнул, точно вспомнил какой-то старый анекдот. — В прошлый раз, когда мы разговаривали, он искренне считал, что Анна Австрийская — это императрица Австрии, — сказал он так, словно каждый должен был знать исторические нюансы. — У него не случилось коллапса мозга, когда ты сказал ему, что она королева Франции из Испании? — Я удивлен, что ты знаешь. — Франциск смущенно потер щеку. — Хотя ты тоже… Ну, из обычной семьи. — Дело не в происхождении, — отметил Вейганд, хотя в его случае краски и пастель, кажется, текли по венам из поколения в поколение. — Историей и искусством можно увлекаться и в бараках, и во дворцах. Вопрос в том, где это легче делается. А еще не сказал бы, что равнодушие к ним — это сугубо плохо. Но такова судьба творческих людей — нам тяжело общаться с теми, кто ни на йоту не понимает наших увлечений. Будь у него бокал, он бы отсалютовал. Хорошая фраза, в самом деле. Местный бомонд бы оценил. Даже если бы искусство для него было пустым звуком. А так бы оно и было. Франциск немного помолчал, а после со всей искренностью заявил: — Жаль, что ты не гей. — Ну, еще не вечер. Они рассмеялись, и Вейганд мягко потрепал его по плечу. Отголосок печали еще мелькал на лице Франциска, но он уже не сомневался, что вскоре от нее не останется и следа. Хорошо, что вышло поговорить об этом. Вейганд смог его убедить в том, что такая кардинальная разница в интересах непременно бы сказалась на качестве отношений. — Я был прав, да? — настороженно спросил Франциск после. — Насчет вас с Корой. — Ну, буквально десять минут назад выяснилось, что я ее парень. — Вейганд не без бахвальства кивнул. — Но давай не будем бередить твою сердечную рану сопливыми россказнями о счастливой любви. — Брось, Франц тащится по сказкам, — раздался смешливый голос сбоку. Эмили, едва удерживая три бокала одновременно, снова встала рядом. — Это не сказка, — поправил Вейганд. — Ну, или не такая, как все привыкли. — Неужто? Это ж чистой воды перевернутая «Золушка». Он пожал плечами. Хотелось съязвить, что он не припомнит в «Золушке» сцену, где кто-то так мастерски ставит капканы королевской семье, что второй герой теряет голову от восхищения этой хитростью и жестокостью. А еще он не помнил, чтобы Золушка травила кого-то трупным ядом. Но вот он, обладатель почти вполовину заполненной склянки и полуразложившейся крысы в секретном проходе, собственной персоной. Грянул гимн. Франциск тут же встрепенулся, схватил Вейганда за рукав и потащил к краю площадки, туда, где опоясывающие ее дорожки соединялись в одну и уходили к раздвижным воротам под трибунами. Эмили лениво пошла следом, не преминув отпустить едкую колкость о том, что Франциску такая пробежка может аукнуться сердечным приступом. Вейганд едва успел оглянуться. Фуршет остался позади. Подобравшиеся снобы глядели то на распинающийся оркестр, то на ворота. Кора приветливо махнула Вейганду рукой и, поставив Лео впритык к Моргане, отошла за водой под навес. Вольфганг скептично обмахивался брошюркой. Остановившийся неподалеку от матери Рональд недовольным взглядом сверлил кудрявый затылок Франциска. Застывшие официанты, издали так ярко выделяющиеся своей пингвиньей формой, сделались похожими на статуи. Мерно расхаживала между компаниями графиня Саффолк. — Первой поедет королева, — шепнул Франциск, снова дергая Вейганда за рукав. — Потом, может, принц Уильям. — Или Гарри, — без энтузиазма добавила Эмили. — А если он, то там и Меган. Помяни мое слово — эта стерва его до добра не доведет. — Твои слова да Ее Величеству бы в уши, — саркастически отметил Вейганд, проигнорировав раздавшееся следом фырканье. Солнце вовсю палило над трибунами. В едином порыве поднявшиеся люди шепотом проговаривали последние куплеты гимна. Ворота начинали медленно разъезжаться. Вейганд почувствовал, как крохотная капля пота расплавленным воском сигает вниз по спине. На макушку словно светила дешевая лампочка — желтая такая, какая нагревается, как сковорода на плите. Во рту сделалось сухо. В грудине отчего-то заныло, будто от волнения или резкого торможения. Вейганд передернул плечами и, не выдержав, снова ненадолго обернулся. Эмили тут же толкнула его в плечо. Впереди, оседлав четверку пегих лошадей, гренадеры чинно вывозили черную лакированную карету. На фоне золотисто-желтого подбоя крохотная фигура наряженной в ярко-пунцовый костюм Елизаветы смотрелась почти комично. Сидящий рядом Чарльз первым поднял упакованную в лоснящуюся белую перчатку руку и аккуратно помахал. Толпа взревела. А Вейганд только и мог думать о том, что измученный болезнью силуэт Морганы чернел теперь под навесом. — Я же говорила, Меган будет с ним! — стала цыкать ему на ухо Эмили. Вейганд вперил пустой, рыбий взгляд в карету. Солнце яростно блестело на лакировке. В грудине теперь не ныло. Екало. Лампа над макушкой грелась все сильнее. Капли пота собирались в ручейки. Что-то было не так. Что-то он упустил. Что-то… — Ты только погляди на нее! — все продолжала бухтеть Эмили, но притворная улыбка не сходила с ее губ. — Сидит и машет, как будто не с нее началось вырождение монархии. Он перегрелся? Нет. Слишком хорошо работала голова. Вейганд взглянул на королеву. Брошь на пунцовой ткани переливалась, словно снег под декабрьским солнцем. Цилиндр Чарльза из-за отсветов походил на стеклянный. Топот лошадиных ног становился все ближе. Рев толпы усиливался. Вейганд метнул взгляд на Меган. Плотно прилизанные волосы, натянутая фаянсовая улыбка. Ничего. На ней беспрерывно крутящиеся шестеренки застывали, точно ржавые. Тогда Вейганд посмотрел на Гарри. Военный камзол блестел аксельбантом, перчатки белели, как и у Чарльза. Рыжие волосы походили на бушующее пламя. Сердце екнуло. Шестеренки прокурились последний раз и окончательно замерли. Моргана стояла под навесом. Кора стояла там же. Тогда кто стоял рядом с Лео? Карета была совсем близко — Вейганд мог протянуть руку и коснуться крупа лошадей. Но вместо этого чуть не свернул себе шею в яростной попытке обернуться. И снова Эмили — скорее по инерции — схватила его за руку, не давая портить кадр. — Я думаю, ты с ней строга, — сказал Франциск, и только потому Вейганд понял, что прошло всего несколько секунд. — К Кейт тоже так относились первое время. А теперь что? Спят и видят, когда она станет королевой. — Она англичанка! — запротестовала Эмили. — Это как сравнивать трамвайную ручку с… Она продолжила, но Вейганд уже не слышал. К тому времени он вообще ничего не слышал. Потому что новая попытка обернуться оказалась успешной. Потому что он наконец увидел, что рядом с Лео стоит Рональд. Он что-то ему сказал. А потом махнул рукой, как бы невзначай указывая на дорожку. Вейганд увидел, как выгибается его рот, как звучит последнее слово в предложении, приведшем наивного мальчишку в восторг. Погладить. Хочет ли он погладить лошадей? О, он хотел. Белесые пегие кони и гренадеры в ярко-красных камзолах — буйство красок, которое он никогда не видел в замке. Как на картинке. Как в мультике. Как в сказке. Лошади для Лео ею и были. Он никогда их не видел, никогда не мог коснуться хотя бы пальцем, чтобы осознать, как мощны мышцы этих на первый взгляд изящных животных. Не знал, какую опасность они могут нести. А вот Рональд знал прекрасно. Как знал и то, что ребенок с гипертонией ни за что не сможет открыть тяжелую дверь душной галереи. А потому расплылся в довольной улыбке, как бы случайно отошел на пару шагов, к застывшему официанту, и перевел взгляд на толпу. А Лео, охваченный восторгом, все ближе шагал к дорожке. Наездники смотрели на трибуны. Королева и вся ее рать — тоже. А люди, стало быть, смотрели исключительно на нее. И если кому в голову и пришло глянуть вниз, опасливый возглас их в ту же секунду бы утоп в восторженном реве. — Не говори так! — приглушенно бормотал Франциск где-то на фоне. — Это неполиткорректно и вообще… Вейганд сорвался с места. Наверное. Он уже не понимал. Просто мир вокруг сделался мутным, звуки полностью стихли, а бушующее пламя рыжих волос разгоралось все сильнее. Мощные лошадиные ноги беззвучно отбивали неясный ритм. Что-то с силой ударило его по плечу и в ту же секунду отлетело. Впереди нарисовалась удивленная тень, и Вейганд сработал на опережение. Тень возмущенно брыкнулась и уселась прямо на траву. Поляна была не такой уж и большой, но в ту секунду Вейганду казалось, что размером она со взлетную полосу. Он все бежал и бежал, и ноги его будто не касались земли. Ручейки на спине превратились в сплошной водопад. Пот на лбу, огибая накренившиеся брови, тек по вискам и срывался в ярко-изумрудную траву. Лео совсем уже скрылся за каретой. Вейганд что-то сделал. Что-то странное, импульсивное, что-то, что было записано на подкорку, но никогда бы не слетело на язык. Ноги лошадей оказались прямо перед глазами. Колени их, казалось, вот-вот должны были коснуться лица. В висках больно заухало, как если бы не хватало кислорода. Вейганд оттолкнулся от перьевой подушки, на тот момент сполна заменившей пол, сильно ударился плечом о пропыленную землю и катнулся в сторону. Мир сделал кульбит. Испещренные точками лошадиные ноги, черная дорожка, беснующийся на лакировке луч, пунцовый костюм, стеклянный цилиндр, небо и слившаяся в одну сплошную точку толпа — все это взмыло перед глазами, словно кто-то тряхнул старенький детский калейдоскоп. Вейганд почувствовал острую боль во всем теле, а следом обнаружил себя стоящим на одном колене на небольшой зеленой части перед ограждением трибун. Крохотный Лео, раззявив рот, сидел у него на ноге и цеплялся за перепачканные пылью и травой лацканы некогда молочно-белого фрака. В ушах гудела тишина. По краям глаз собралась плотная виньетка. Но даже с ней через прутья лошадиных ног Вейганд увидел оцепеневшую от ужаса Кору. Пустой бокал лежал на газоне, а под подошвами каблуков блестела выплеснутая вода. Вейганд моргнул. Сглотнул горячую слюну, порезавшую горло, точно наждачка. Снова взглянул на Лео. А после, не сумев вымолвить ни слова, крепко-накрепко прижал его, дрожащего от ужаса, к себе. Сердце больно колотилось о ребра. Тягучая боль во всем теле усиливалась под жарящими лучами. Ветром зачесанные назад волосы сосульками прилипали к затылку. В висках обухом бил страх. И все же кипяточные слезы, стекающие по подрагивающим губам, были слезами счастья. Лео жив. А остальное уже не важно. — Все в порядке? — сквозь толщу послышался скрипучий голос. Вейганд прижал сына еще ближе, словно боялся, что его вот-вот отберут. — Сэр? — вторил еще один голос, тоже старческий, но грубее первого. Клекот в ушах начал отступать. Роптание толпы проникало сквозь завесу все чаще, и Вейганд услышал, как кто-то предложил дать ребенку воды. Это привело в себя. Немного, но привело. Птицей бьющийся пульс начал медленно приходить в норму. Вейганд наконец выпустил Лео из хватки и неуверенно вскинул глаза, туда, откуда на него падала массивная тень. Сначала он увидел солнце. Оно безжалостно сверкало на горизонте, превращая все в черные силуэты. Но вот побагровевшие глаза его привыкли к свету, и у силуэтов появились детали — стеклянный цилиндр и ярко-пунцовый костюм. — Все в порядке? — повторил первый голос, и из темноты неизвестности вырисовалось осунувшееся от времени и забот лицо Елизаветы II. Чарльз рядом прокрутил и свою реплику. — Ребенок не пострадал? — Нет. Первым опомнился Лео. Он тут же встрепенулся, соскочил с колена и вскинул голову, как будто собирался говорить с самим солнцем. Вейганд же едва нашел в себе силы на кивок. А после на негнущихся ногах встал, придерживаемый высунувшимися из-за ограждения неравнодушными, и поднял Лео на руки. Наверное, надо было отвесить реверанс. Или как там принято? Склонить голову? Преклонить колено? Вскинуть правую руку? В голове все перемешалось. Вейганд пустым взглядом таращился на королеву и надеялся, что она просто забудет обо всем и уедет по своим этим королевским делам. А еще надеялся, что за спиной его вот-вот материализуется Вольфганг, и все снова станет хорошо. — Нельзя выбегать под лошадей, молодой человек, — улыбчиво сказал Чарльз, аккуратно пожимая деловито протянутую Лео ладошку двумя пальцами. — Надо бы уточнить этот пункт в законодательстве, не правда ли? Он обернулся на Елизавету. Та уклончиво повела головой, будто осуждала его за такой веселый тон. Но Лео улыбнулся, словно понял, о чем речь. И Вейганд был благодарен, что Чарльз выбрал именно такую тактику. — Простите, — произнес наконец он хрипящим, не своим голосом. — Я должен… идти. Должен идти, Ваше Величество и… И Ваше Величество тоже, принц Чарльз. Сэр Чарльз. Чарльз. Вейганд мотнул головой, неуклюже кивнул обоим и, миновав медленно отходящих от шока наездников, на ватных ногах прошествовал обратно на поляну. Безликая толпа стала шушукаться, а кони неуверенно, но возобновили свой бег. Едва он шагнул на траву, как рядом взвилась тень Коры. Лицо ее, такое мертвенно бледное в свете солнца, украшали подтеки туши, а в раскрасневшихся глазах еще блестели слезы. Она их не замечала. Вейганд понял это тут же, стоило им пересечься взглядами. Кора думала лишь о Лео и о том, что любое неверное движение в конце концов могло погубить их обоих. Сам Лео, довольный недавним знакомством, совсем позабыл об опасности. Либо был настолько шокирован, что мозг его предпочел отодвинуть ее в дальний угол. Ночью его наверняка станут терзать кошмары, но сейчас он, поерзав на руках у Вейганда, с восторгом спросил: — Ты видела, как папа меня схватил? И кувыркнулся. Как в телевизоре! Он хлопнул в ладоши и заулыбался беззубым ртом, хватая мать за дрожащие пальцы. А Вейганд так и стоял, вглядываясь в черные линии на бледных щеках, и в голове его крутилось одно-единственное слово. Внутри будто все оборвалось, а теперь выстроилось вновь. Такое… диковинное и горячее. Болезненное и приятное одновременно. Кора порывисто обняла его. Вейганд сгреб ее в охапку, прижимая обоих своих ирландцев поближе, и ткнулся в нагревшуюся на солнце рыжую макушку. За спиной наконец возник Вольфганг. Вейганд не видел его, но чувствовал аромат сигарет и нервную хватку на плече. И этого хватало с лихвой. От стресса внутри сделалось странно — боль, грозя явиться вечером, отступила, в голове стало пусто. Вокруг все померкло, и значение имели лишь трое, что, сами того не подозревая, выкопали старое, ветхое и забытое Вейгандом слово. Семья. Отныне и навсегда значение имела для него лишь семья. И защита ее казалась Вейганду во сто крат важнее мести.