Vae victis

Едва успев проглотить завтрак, Вейганд помчался к Коре. И его волновал не столько судорожно зажатый меж пальцев телефон с будущим билетом Освина в далекое плаванье, сколько произошедшее вчера на балконе. Он, конечно, не был юнцом, чтобы покрываться пунцовыми пятнами от одного простого поцелуя, но и прямо-таки стреляным воробьем его назвать тоже было нельзя. Так что пятна были не пунцовые, а так, алые. — Оставляю видео тебе, — сказал Вейганд и всучил Коре телефон. — Мне вчера хватило. И последующие полчаса, пока она, выразительно морщась, подбирала наиболее отвратительные кадры, Вейганд возился с Лео, отвлекая его от такого манящего светом и новизной ноутбука. Не то чтобы это было трудно. После его неожиданного исчезновения мальчишка от него не отлипал и периодически щебетал о том, что теперь с ним ничего не случится. Вейганд не знал, что именно Кора сказала Лео, но это явно напугало его до чертиков. Они пытались собрать железную дорогу, когда Кора наконец выдернула штекер принтера из розетки и всучила Вейганду запечатанную папку из плотной яично-желтой бумаги. А после, когда он пообещал расстроившемуся Лео вскоре вернуться и запустить с ним первый поезд, отдала еще и сложенный пополам листок с характерными заголовком и росписью внизу. Вейганд узнал их по сериалам, которые смотрел задним фоном во время работы. Кора протягивала ему заявление в полицию. Бланк скорее всего поддельный, но на месте мало кто станет разбираться. — Поговори с Освином, когда будешь готов, — наставляла Кора, отведя его в сторону. — Будь осторожен. Я попросила Вилли поспрашивать горничных, но они не видели ничего подозрительного в его комнате. Но все равно не давай ему открывать ящики, следи за руками и… — Единственное, что может мне угрожать, так это харассмент, — усмехнулся Вейганд, пытаясь подбодрить не столько ее, сколько себя. — Я справлюсь. И постараюсь успеть до вечера. Он широко улыбнулся, потрепал Лео по огненной макушке и уже хотел выйти в коридор, как Кора поймала его за руку. А затем, не давая опомниться, легко коснулась губами уголка рта. После такого стоило прогуляться. Вейганд потер заалевшее ухо, спрятал папку с заявлением у себя и свернул в дальний коридор, чтобы через него выйти сразу к саду. Свежий воздух и немного одиночества помогли бы проветрить голову. Однако планы пришлось несколько поменять, когда в проходе вдруг обнаружилась прорва горничных. Двери в комнату Фредерика были раскрыты настежь, бардак, что застал Вейганд в ту свою вылазку, заметно поредел, а сама комната стала походить скорее на склад — большая часть мебель лежала разобранной если не полностью, то наполовину. Из цельного остался только стол, вокруг которого вилась Прия с крупным пластиковым контейнером. Вейганд замер в коридоре ровно в тот момент, когда она, зажав его между бедром и рукой, зашагала к выходу, где стоял передвижной столик. Вейганд предположил, что после собранный хлам осмотрит Ховард, и одна половина отправится в мусорный бак, а вторая пойдет по рукам прислуги. Бедный Фредерик. Знал бы, как тут распоряжаются его накопленным добром… — Ну что, какие там сокровища? — весело усмехнулся Вейганд, когда Прия позволила заглянуть в контейнер. — Никаких, — не без печали ответила она. — Из ценного разве что ручка. Она кивнула на дорогой футляр сбоку от блоков стикеров. Уже настоящих, а не имитирующих коробку. Фредерик как всегда перестраховался. Помимо них в контейнер был свален всякий мусор вроде латунного кольца, неисписанных блокнотов, других ручек и фотографий каких-то людей. Только на одной Вейганд сумел рассмотреть знакомое лицо — Роберт, положив руку брату на плечо, радостно улыбался в камеру, пока рядом смущенно стояла Кора. Еще такая молодая, похожая на ребенка с не сошедшей юношеской мягкостью лица, она опасливо опустила плечи и, казалось, так и норовила выйти из кадра. Но вряд ли цепкая хватка Роберта на запястье дала бы ей это сделать. Вейганд поморщился и спешно отвел взгляд. И тут же внимание его привлекла она — лакированная, черная, похожая на игрушечную и такая до боли знакомая. Шкатулка. Та самая, что умещалась на ладони. Та самая, где лежал ключ от тайника. У Вейганда аж в груди екнуло. — Я могу взять ее? — выпалил он, еще сам не понимая, что говорит. — Ховард ведь не заметит? — Бери, конечно. — Прия недоуменно хмыкнула, но вопрос при себе сдержала. — Не думаю, что ему есть дело до какой-то шкатулки. И Вейганд ее забрал. Такую манящую, колющую пальцы старыми, заскорузлыми воспоминаниями. Такую… ироничную. Он не смог подобрать другого слова, когда снова возвращался в комнату, чтобы переложить в нее новое сокровище. Новое доказательство. Только в отличие от Фредерика он сам собирался им однажды воспользоваться. Смоляной цветок с еще влажными сердцевинами лепестков прекрасно смотрелся на подбитом красным бархатом дереве. Вейганд окинул его внимательным взглядом, улыбнулся ускоряющим сердцебиение воспоминаниям и аккуратно захлопнул крышку. Прогулка по саду немного, но помогла собраться с мыслями. Вейганд напомнил себе, что пережил «переговоры» с Бирмингемом, дуло пистолета которого в любую секунду могло оказаться у него между глаз. Пережил несколько вылазок через могильник. Пережил покушение, в конце концов. Какой-то там свинтус с гомо-педофильскими наклонностями не мог перещеголять все это за раз. Да и на подробный план Вейганд решил не растрачиваться. Во-первых, у него никогда не получалось выстроить его полностью. Во-вторых, это могло заставить его сомневаться. А именно этого он и опасался больше всего. Он столкнулся с Освином на подходе к замку. Идиот пропускал стаканчик чего-то крепкого на балконе, наслаждаясь видом леса, и едва не просверлил в Вейганде дыру, когда тот показался на лестнице. Хотелось поддеть, но он прикусил язык и только нарочито вежливо улыбнулся, проходя в гостиную. Уже оттуда, сделав вид, что увлечен перевернутой вверх ногами книгой, Вейганд отправился следом за Освином в коридор. Хорошо, что он решил не плутать по замку в послеобеденном безделье, а сразу шмыгнул, воровато оглядевшись по сторонам, к себе в стойло. Еще несколько часов промедления Вейганд бы не выдержал. Он быстро зашел к себе, отыскал запрятанные документы и, на всякий случай перекрестившись, шагнул обратно. И тут же, заставляя сердце глухо заклокотать в горле, его схватили под локоть. Освин был за его спиной. Да, точно, боров выследил его, узнал о намерениях и теперь собирался придушить прямо в коридоре. Вейганд зажмурился до боли, чтобы привести себя в чувство, и сжал кулак, готовый припомнить все когда-либо прочитанные пособия по самообороне. — Вейганд, — Вольфганг тряхнул его за плечи, и пелена страха спала, — что это? Он потряс папкой. Кажется, Вейганд выронил ее, когда вздрагивал от ужаса. Сделалось обидно. Иногда он забывал, что тот крутой мститель — все же маска, а не истинное его нутро. — Ты шел к Освину? — тихо уточнил Вольфганг, быстро пробегаясь по тексту Вилли взглядом. — Боже… Все еще хуже, чем я думал. Он горестно цокнул, выпрямился, как заслышавший шум сурикат, быстро оглядел дальнюю дверь и, снова тряхнув сына за плечи, не подразумевающим возражений тоном сказал: — Стой здесь. Ты никуда не идешь. — Но… — Стой здесь, Вейганд! Он сжал челюсти, и лицо его сделалось квадратным. Вейганд невольно отступил. До него медленно начинало доходить, что ему сейчас неимоверно повезло. Вольфганг зыркнул на него последний раз, дернул ручку и шагнул в комнату Освина, оставляя между косяком и дверью совершенно крохотную щель. И Вейганд тут же, как вода, нашедшая трещину меж валунами, прильнул к ней, позабыв даже оглядеться по сторонам. Да и кто мог его здесь обнаружить? Франциск и Эмили, не найдя его в комнате, поехали на манеж вдвоем. Рональд опять объедался в саду, беспрерывно беседуя с кем-то по телефону. Рейчел все еще не вернулась. Горничные с интересом разбирали утащенный на цокольный этаж хлам Фредерика. Ховард и лакеи были заняты подготовкой ужина. Моргана после болезни вряд ли стала бы с инспекцией бродить по замку. Вот и выходило, что у Освина не осталось никого, кто мог хотя бы попытаться его спасти своим внезапным появлением. Вейганд, затаив дыхание, заглянул в щель. Сознание его, притупившись, обратилось в сплошной слух. Вольфганг громко прокашлялся, отвлекая Освина от ноутбука. И прежде чем посыпался град вопросов, рывком пододвинул кресло так, чтобы небольшой стол в центре комнаты превратился в место переговоров. — Что ты?.. — попытался заговорить Освин, но Вольфганг его прервал: — Что ты. Есть небольшой разговор, милый братец. Думаю, ты знаешь, о чем. Он ехидно усмехнулся, и лицо его изменилось. Не так, как раньше, когда просто становилось квадратным или бледным. Оно стало жестким, острым, пугающим. Как у Кроноса. Вольфганг стал копией отца в ту минуту. И даже голос его звучал с лязганьем, и отзвуки его, казалось, заставляют воздух вокруг загустеть. — Вольф, мне некогда играть в эти игры, — с напускной усталостью проговорил Освин. — У меня проблемы с отоплением на третьей турбазе, нужно найти хорошего подрядчика. Иди займись своим сынком, если делать нечего. Он снова потянулся к ноутбуку, но Вольфганг грубо захлопнул крышку, едва не защемив ему пальцы. И тут же на стол смачно плюхнулась яично-желтая папка. — Открой, — безапелляционным тоном приказал Вольфганг. Он так правдоподобно оскалился, поймав загнанный взгляд Освина. Словно волк, нашедший отбившуюся от стада овцу. Словно действительно этим наслаждался. — Вольф, я… — Заткнись и открой чертову папку! Вольфганг едва не подскочил, со всей силы шлепая ладонью по столу. Раздался громкий звон. Следом за ним с подставки свалился недавний семейный снимок. Зацокали шарики в механизме Ньютона. Доселе тихая комната наполнилась раздражающим гамом. Освин нехотя поежился. Фотографии высыпались перед ним, как раскрытый веер, и взгляд его сделался полным первобытного ужаса. Лицо Освина перекосилось, становясь похожим на карнавальную маску, а руки стали судорожно перекрывать одни снимки другими, точно он надеялся отыскать самый щадящий. Но таковых в папке не водилось. Кора постаралась отобрать самые отвратительные кадры. — Как часто ты это делал? — шипящим полушепотом спросил Вольфганг, по-птичьи наклоняя голову. — Как много парней пострадало? Этот лакей ведь не первый. О, я уверен, что не первый. Ты настоящий извращенец, Освин. И дело тут не в том, что ты гей, а в том, как пользовался ты своим положением на протяжении многих лет, чтобы безнаказанно насиловать прислугу. — Я… — Он крупно вздрогнул и неумело шлепнул по столу дрожащим кулаком. — Это было не насилие! — Неправда ли? Здесь говорится об обратном. Вольфганг опасно подался вперед. Освин инстинктивно вжался в кресло, съежился, сделавшись сплошным кругом, и только выглядывающие из-за массивных щек масляные поросячьи глаза его беспрестанно бегали по комнате, пока наконец не наткнулись на испещренный надписями лист. Вольфганг осклабился, с хрустом тряхнул бумагой и чуть приблизил ее, чтобы Освин сумел разглядеть самые важные слова: заявление, изнасилование, Вилли. — Это ведь одно из многих, Освин, — продолжал Вольфганг все тем же голосом, от которого мурашки по коже шли. — Представь, сколько еще таких бумажек окажется в полиции? Освин мелко задрожал. Вольфганг сделал паузу, снова выпрямился, как тогда, в коридоре, и с блуждающей улыбкой вдруг заговорил: — Помнишь Карла? Так его звали? Сына одной из горничных. Такого… щуплого маленького парня. Ему даже восемнадцати не было, да? Я помню, каким он был, когда его приняли на работу. Так, из вежливости. Даже не официально. А каким он уезжал… Бедный Карл. — Керн, — дрожащим шепотом поправил Освин. — Его звали Керн. — Да, точно. — Вольфганг улыбнулся шире, сделавшись похожим на голодного хищника. — Ты сразу вспомнил. Как мило. Его мать до сих пор здесь работает, ты в курсе? Срок годности преступления же еще не вышел? Или у педофилии нет срока годности? Повисла монотонная, тяжелая пауза. Вольфганг лениво рассматривал заявление и изредка иглами втыкал в напряженную атмосферу многозначительные хмыканья и вздохи. А Освин все вглядывался в фотографии-скриншоты, что добыл Вейганд. И на каждой из них жесты его с легкостью укладывались под статью: руки, грубо впивающиеся в волосы или кожу, слезливое выражение лица Слепого, след от удара на его щеке… Сам удар. В суде с присяжными, чьи головы полны догмами новой этики, даже этого хватит, чтобы упечь его за решетку. — Чего ты хочешь? — тихо и хрипло, как после долгого беспокойного сна, спросил Освин, так и не решаясь поднять взгляда на снова заулыбавшегося брата. — Чтобы ты убрался отсюда, Освин. Навсегда. Чтобы твоего имени даже рядом не стояло с нашей семьей. — «Наша семья» — это кто? Ты и твой ублюдок? Он попытался усмехнуться, но тут же снова съежился. Тявкающая псина, загнанная отловом в угол. Рычит и бурлит пеной у клыков, но знает, что сделать ничего не может. Сетка уже загородила ему небо. — Быть может, — беззаботно кивнул Вольфганг, вальяжно откидываясь на спинку стула. — Но точно не тот, кто насилует несовершеннолетних мальчиков. Он улыбнулся омерзению, что мелькнуло на лице Освина. Казалось, тот и сам понимает, сколь отвратителен. Или хотя бы знает, что именно его таким сделало. — Убирайся из замка, — повторил Вольфганг и предупредительно ткнул пальцем в стол так, что снова зацокали шарики. — Иди к матери и скажи ей, что ты отказываешься от всего, что могли бы дать тебе Грипгоры. Даже от собственной фамилии откажись, если потребуется. Иначе я найду каждого, кого ты хоть пальцем тронул, и к Вилли и Керну добавятся еще сотни таких же заявлений. Что дороже, Освин: титул или свобода? Никто ведь не станет тебя защищать. Даже деньги. — Зачем тебе это? Ради справедливости? Тебе было плевать годами, хотя ты, видимо, все знал и… — Твоя мерзость не касалась меня. Единственный раз, когда ты мне насолил, Освин, был двадцать лет назад. Помнишь? Вольфганг поднялся, продолжая предупредительно опираться о стол. Голос его сделался по-настоящему, непритворно лязгающим. Вейганд крайней мыслью отметил, что волосы на затылке встали дыбом. И у Освина тоже; он вновь сжался и чуть ли не под стол съехал, стараясь спрятаться от этой взвившейся перед собой чернеющей тени, в завихрениях тьмы вокруг которой наверняка уже успел разглядеть собственного отца. И это, пожалуй, пугало его куда больше всего прочего. — Ты сказал, чтобы мы заплатили Рее. Ты предлагал шантажировать ее. Чтобы никто и никогда не узнал о моем сыне. Не думай, что я забыл все, что вы сказали в тот день. Вы все. Вольфганг помолчал. В глазах его сверкнуло колючее пламя. В голосе засквозила жестокая веселость: — Помнишь, что предложил Фред? — Чтобы тебя выкинули на улицу. Без денег, — сглотнув, ответил Освин. — Да. И где он теперь? Что оставила ему мать, когда узнала, что он проиграл все, что имел? Ни-че-го. Он получил то, что заслужил, Освин. Сам попался в силки, которые выстроил. И ты тоже в них попался. — Все это из-за одного ублюдка? Ты предал нашу семью ради… этого? Он едва ли не скулил, а потому еще больше становился похож на перепуганную собаку. Или свинью на убое. И Вольфганг кружащей вокруг акулой чувствовал приближающейся аромат его крови. Он последний раз оскалился, подхватил папку, нарочито оставив несколько особо мерзких снимков перед Освином, и наконец окончательно запустил острые клыки в его поросячью изнеженную безнаказанностью плоть: — Вы не были моей семьей, Освин. С того дня, как эта сука душила меня в саду, не были. Я бы убил вас всех, если бы не Вейганд. Перерезал бы глотки во сне или пустил пулю в лоб за обедом. Но у меня был сын и была мысль о том, что он никогда не узнает, кто я такой, что я не хотел оставлять его. Что я не смогу даже извиниться, если сяду из-за таких ублюдков как вы. Мне нечего было предавать. Так что убирайся. У тебя день. После все это, — он потряс бумагами, — ляжет на стол главы местного отделения, и мир ты будешь наблюдать исключительно в полоску. И будь уверен, что тогда и старческую задницу твою пристроят к любимому твоему дельцу. Ведь так поступают с педофилами в тюрьмах? Расскажешь потом, если еще будешь способен говорить. И только вякни кому, что этот разговор был. Ты ведь помнишь, что стало с Рейчел? Он донельзя довольно усмехнулся, с жадностью поглядел на побелевшего Освина, на его покрывшийся испариной лоб, на трясущиеся руки и губы и, предупредительно кашлянув, чтобы Вейганд сумел отпрыгнуть подальше, шагнул в коридор. Лицо его светилось от удовольствия. Ощущение было такое, будто только что в постели его побывала самая красивая и умелая женщина. И помимо Вейганда лишь Кора смогла бы догадаться, что в самом деле лучше секса может оказаться только долгожданная месть. Вместе они, не сговариваясь, зашли в комнату Вейганда. Тот, все еще напружиненный от услышанного, щенком вился вокруг довольного Вольфганга, ожидая вердикта. Но получил гораздо большее. — Я не знаю, что именно ты сделал, чтобы добыть это, — он тряхнул документами, — но это потрясающе. Думаю, я недооценил тебя. Хотя теперь горжусь вдвое больше. Вольфганг потрепал его по плечу и мягко улыбнулся. И улыбка это после тех акульих оскалов в кабинете показалась Вейганду самой теплой на свете. В груди снова взвилось странное пламя, сковавшее его по рукам и ногам. Им гордились. И он видел, что искренне. — Ты круто справился, — с придыханием сказал Вейганд, убирая документы обратно под слои вещей. Если Освину и хватит безумства искать их, то путь его ляжет в комнату Вольфганга. — Выглядел очень убедительно. — Спасибо. — Вольфганг отчего-то смущенно потупился. — Актер из меня дерьмовый, но… Он не договорил, но Вейганд и так понял. Он знал, что Вольфганг вовсе не играл, что все, что сказал он, шло если не от сердца, то от головы, где еще сохранилась частичка сознания того затравленного семейной мерзостью ребенка, в сути своей мало чем отличающегося от того, что отыскал в себе сам Вейганд. Так что он улыбнулся ему, кивнул и увел разговор в другое русло, на адреналине решив похвастаться подробностями вычеркнутого из того вымышленного записывающего устройства плана. — Поверить не могу, что проворонил целый секретный ход, — фыркнул Вольфганг после, вдоволь повздыхав и похватавшись за сердце на моментах с крысами. — Как ты вообще его отыскал? — Ну… — Вейганд чуть скуксился, понимая, что теперь ему неизбежно придется поделиться и второй историей, представления о которой Вольфганг имел крайне смутные. — Давай начнем с того, что я завалился в кабинет одного мафиози… Он освободился примерно через час, когда разговор их, сделав несколько крутых пике вокруг настолько разнообразных тем, что и отыскать концы бы не вышло, завершился прямо перед обедом. Вейганд, обняв напоследок отца, по обыкновению отправился есть с Корой. А заодно и доложить ей об успехе. — Мне не нравится, что ты вовлек в это Вольфганга, — пробормотала она после, лениво размешивая сахар в чае. — Он заслуживал знать, — настоял Вейганд. — К тому же это был единственный способ уговорить его остаться. Хотя даже теперь он не совсем успокоился. У меня еще примерно неделя, чтобы… — Чтобы ничего не делать, — оборвала она его. — Я просила тебя дать мне время. Не лезь на рожон. Вейганд недовольно поджал губы, но промолчал. Коре не обязательно знать, что он уже придумал, что сделает следующим. Даже если это дорого ему обойдется. Плевать. Ярость так затуманила ему разум, что он даже не мог насладиться поистине гамлетовской дилеммой. Да и в жизни, пожалуй, такая вряд ли возможна. Не в нынешнем веке уж точно. Так и не решившись поцеловать Кору еще раз, он чуть ли не откланялся и побрел в галерею. После пережитого стресса, замененного изнуряющей эйфорией, хотелось побыть одному. А картины всегда приводили его в чувство. Однако отдыху не суждено было случиться. Уже на подходе, бесшумно ступая вдоль вычищенного после обеда стола, Вейганд услышал приглушенные голоса. Говорившие стояли далеко от дверей, пожалуй, ближе к кабинету. Может, прямо в проеме. Вейганд навострил уши и привалился к стене возле распахнутого входа так, чтобы видеть зал и вестибюль. За последнее время он подслушивал так часто, что впору было заделаться в Штази. — Я не понимаю, — говорила Моргана каким-то усталым, сиплым голосом. — Прошло достаточно времени, но уехать ты захотел именно сейчас. Что-то случилось, Освин? — Не совсем. — А вот его голос до сих пор подрагивал от страха. — То есть… Да, случилось. У меня дела на Майорке. — Какие? — …Отели. Да, отели. Решил, что стоит успеть к туристическому сезону. — Он сделал долгую паузу, за которую Моргана наверняка успела просверлить в нем дыру. — Ладно, достаточно. Майорка второстепенное. Просто… Фред пропал, а значит… — Не говори о нем, — одернула Моргана. — Конечно. В общем, ты же знаешь, что теперь начнется. Тучи сгущаются. Теперь еще и Вольф… — Вольф? — Д-да, он… — Освин так шумно сглотнул, что услышал даже Вейганд, — с Рейчел… — Она упала, Освин. Неудачно оступилась на лестнице. — Конечно. — Он снова помолчал, а потом каким-то страдальческим тоном прибавил: — Я хочу себя обезопасить. От падений с лестницы. От испорченной воды. От запутавшихся вокруг шеи простыней. Я хочу… Мне надо отказаться от наследства. Всего наследства. Как Вольф когда-то. Я думаю, так будет лучше. Теперь замолчала Моргана. Вейганд едва сумел скрыть победную улыбку. К тому времени в вестибюле нарисовался хлопочущий Ховард, так что пришлось достать телефон и делать вид, что перелистывание экранов — до чертиков увлекательное занятие. — Ты уверен? — наконец спросила Моргана, и голос ее стал звучать еще суше. Казалось, она страдает нестерпимой мокротой. — Что не хочу умирать? — вспылил Освин и следом нервно расхохотался. — Еще как уверен! — Никто не умрет, Освин. — Конечно. Он последний раз хмыкнул — куда тише и отчетливо печально. Вейганд провел пальцем по погашенному экрану и, заслышав хлопок кабинетной двери, донельзя довольный зашагал в сторону комнаты. Раз у него не вышло побыть наедине с картинами, то стоило хотя бы подремать, чтобы восстановить силы. Но и этого ему сделать не удалось. Ховард в вестибюле стоял уже с чемоданами и раздавал приказы двум усталым лакеям. Рядом, привалившись к косяку, отдыхала после изнурительного подъема по лестнице Рейчел. И Вейганд замер от шока, издали заприметив ее лицо. Его нельзя было назвать сплошным синяком, но и слово «нормальное» на язык никак не соскакивало: левая часть, от виска до губы, была земельно-зеленого цвета, словно у восставшего мертвеца, а вторая сине-фиолетового и отличалась припухлостью по всей поверхности. Разбитые губы и нос, рассеченная бровь с проблесками шва, до сих пор заплывший глаз — все это красоты явно не прибавляло. Выглядело это месиво ужасно, но Вейганд испытал удовлетворение. Он мог бы посочувствовать Рейчел, припомнить, как понравилась она ему в первый день, решить, что бить женщин воспрещается в любом случае. Но перед глазами у него стояли больничный потолок, налитые кровью глаза безутешного Вольфганга и собственная клятва идти до конца. Он качнул головой. Да, Рейчел худо пришлось, но она того более чем заслуживала. Если не покушением на него, то всем остальным дерьмом, что за долгие годы умудрилась сделать братьям. Вейганд пошел дальше. Едва он успел минуть вестибюль, как Рейчел вдруг дернулась. Облепленная строгим костюмом фигура ее качнулась, и на локте тут же образовалась слишком тяжелая для женщины хватка. Вейганд хотел было возмутиться, но его тут же повернули за плечи и срывающимся полушепотом выдали: — Это не я. Что бы там не думал твой папаша, это не я. — Рейчел тяжело дышала, словно ей снова пришлось тащиться по бесконечной лестнице. — Может, я это заслужила, — она судорожно провела ладонью вокруг лица, — может, он имел право это сделать. Но не за это! Она злостно качнула его еще раз, и Вейганд в омерзении отпрянул. Перевалившая на него весь свой вес Рейчел едва не упала, лишившись опоры. Ховард тут же отвлекся от лакеев и придержал ее за руку, опасливо поглядывая на кипящего от злости Вейганда. — Леди Грипгор, вам лучше… — Вам лучше заткнуться, — закончил за него Вейганд, сверля ее лоб гневным взглядом. — Все знают, что в этом доме только вы способны на такое. Даже ваша дочь знает. — Нет! Рейчел вырвала руку из хватки дворецкого и опасно подалась вперед. Вейганд вздернул подбородок, заглядывая ей прямо в глаза, и полушепотом проворковал: — Имейте хоть каплю гордости. Реагируйте на это так же, как реагировали на сад и исчезновение Фредерика. Это ведь тоже… не вы? Глаза его блеснули черным пламенем. Ховард тихо, словно бы смущенно прочистил горло. Рейчел нахмурилась. Взгляд ее, и без того пустой после всего произошедшего, наполнился каким-то притупленным, далеким сожалением. До нее будто наконец дошло, что платой за многие годы безумной погони стала репутация. Дошло, что каждое происшествие в замке неумолимо будет приписываться ей. — Не сравнивай эти вещи, мальчик, — все же ответила она хрипло и наконец отступила. — Сэр Штурц… — Я ухожу. — Он вздернул руку, жестом приказывая замолчать. А после осклабился — совсем как отец, когда говорил с Освином. — Приглядите за ней, Ховард. А то вдруг опять с лестницы упадет. Послышались приглушенные смешки. Ховард рявкнул на лакеев и снова помог Рейчел устоять на ногах. Вейганд шутовски развел руками и чуть ли не бегом двинулся в коридор. Но ноги несли его уже не в комнату. Да, ярость затмевала его разум, но она же прочищала путь через цепкие лапы плюща прочих эмоций. И цель, еще недавно покоившаяся в самом укромном уголке сознания, теперь лежала прямо впереди, подсвеченная фанфарами. А по дороге, как в сказке вымощенной желтым кирпичом, было разбросано все, что могло пригодиться Вейганду на пути. Он сказал про сад и тут же вспомнил, как в месте, откуда он доставал отраву, лежал рабочий набор из перчаток и респираторной серой маски. Набор, к которому никто теперь не притрагивался за ненадобностью. Набор, прекрасно спасший бы его от вони крыс. А Вейганд знал, что следующим трофеем на пути из желтого кирпича лежат именно они. Он спустился к жилым комнатам цоколя. Несколько горничных, судя по шуму, отдыхали. Лакеи суетились с вещами Рейчел наверху. Ховард, если повезет, задержится, чтобы сопроводить ее прямо до дверей. Вейганд, чувствуя, как по вискам еще расходятся потоки горячей пульсации, спешно зашагал в столовую прислуги, откуда через кладовку выходил к бойлерной. Приветственно блеснул ключ от комнаты Фредерика на крючке, заманчиво засияло темное стекло вина, предупредительно загудел механизм над чаном. Вейганд юркнул за хлипкую дверь, в свете тускловатой лампы нашарил коробки с перчатками и сунул по карманам сразу две пары. Маску же за неимением места взял в руки и уже хотел выйти, как услышал шаги. Кто-то шел в столовую. Причем с обеих сторон — по лестнице и через единственный проход в жилую часть. Захотелось шлепнуть себя по лбу за невезучесть. Но Вейганд быстро перестал строить из себя статую, щелкнул выключателем и осел прямо за дверь со стороны петель — так, чтобы разглядеть его удалось только при особой дотошности. Шум на лестнице стих. Кто-то прошагал через кухню и стал греметь посудой в столовой. Звук был отчетливым и характерным — тарелки ставили на стол вслед за кружками. Вейганд споро глянул в телефон. Время послеобеденное, но лишь для тех, кто жил наверху. Желание влепить себе оплеуху вернулось. Наконец дошел и тот, второй, из коридора. И в то же мгновение раздался полный усталости голос: — Теперь все станет только хуже. Скрипнул стул. Звон посуды ненадолго прекратился. — Потому что Рейчел вернулась? Голос был женским и чуть хрипловатым. И Вейганд слышал его так ничтожно мало раз, что завис, пока мозг выискивал во всем ворохе информации имя Анхелы. — Она бы вернулась в любом случае. — Ховард то ли усмехнулся, то ли хмыкнул. — Но теперь… Ты читала «Реаниматора», Анхела? Я дарил тебе сборник с ним на Рождество. — Это который Лавкрафта? — Да, его. Он первый предположил, что восставшие из мертвых не такие уж и душки, коими их рисовали все века до этого. Вот и тут так — Рейчел и без того была… ну, сама знаешь. Но теперь, после случая с Вольфгангом… Это как поднять мертвого — да, он возвращается, но озлобленный и куда более жестокий, чем был до. Повисла недолгая и отнюдь не тяжелая пауза, словно такие рассуждения стены столовой слушали не раз и не два. Вейганд чуть поерзал, разминая затекшие мышцы, и снова прислушался. — Ты переживаешь за Вольфганга и за его мальчика? — спросила Анхела, раскладывая теперь, судя по звукам, приборы. — Напрасно. Они оба в состоянии себя защитить. — Второй уж тем более, — не без иронии усмехнулся Ховард. — Не хочу сказать плохого, но ему бы язык за зубами держать. — А тебе бы не трахать маркизу, — беззвучно парировал Вейганд, закатив глаза. — …Но нет. Я не из-за них беспокоюсь, — продолжал Ховард. — Рейчел будет вне себя, когда узнает, что вынуждена пропустить скачки. — Боже, опять эти скачки! Анхела цокнула и чересчур громко уложила вилку или ложку. Ховард снова хмыкнул. — На твоем месте я бы радовался. Полдня все будут вне дома, а значит никто не станет докучать во время уборки. — Леди Грипгор тоже поедет? — Она не может не поехать. Ты же знаешь. Я советовал ей не выходить на балу, но она сказала, лучше уж появиться бледной и немощной, чем не появиться вовсе. — Глупые правила. — Знаю. — Раздались приглушенный вздохи. Кажется, Ховард и Анхела друг другу улыбнулись. — Но я был бы рад, если бы она не поехала. Не смотри так. Дело не… Поедут все. Кроме Рейчел, разумеется. — Ты думаешь, она опять станет злиться? — Не надо этого снисходительного тона. Не ты выслушивала ее получасовое брюзжание. Новая пауза продлилась чуть дольше. Анхела закончила с сервировкой и, скрипнув новым стулом, несколько переменившимся голосом сказала: — Ей придется смириться, что Кора рано или поздно выйдет замуж снова. Девочке сколько, двадцать два? В таком возрасте немудрено начать заглядываться на единственного парня в округе. — Моргане этого не объяснить. После смерти Роберта она… Ховард смолк, и Вейганд явственно представил, как вперил он помрачневший от старой печали взгляд в стол или стену. А еще вспомнил слова Освина на поляне. Есть ли шанс, что это правда? Роберт — сын Ховарда, а не Кроноса? Вейганд попытался воссоздать в памяти его портрет, что видел в галерее, но образ выскользал у него из пальцев. Он помнил лишь, что тот был русый и голубоглазый. Но не знал, какого цвета глаза у поседевшего Ховарда. — Я позову парней, — сказал он, помолчав. — А ты сходи за горничным, а то они опять задерживаются. В этот раз скрипнуло сразу два стула. Вейганд натянулся струной и, дождавшись, пока шаги станут звучать дальше по коридору, вышел наконец из бойлерной. Он замер лишь единожды, вслушиваясь в отзвуки хозяйской столовой, чтобы выйти со второй лестницы незамеченным. А после, сунув маску под подол хаори, быстрым шагом двинулся к гобелену. Лучше сделать все сразу, пока злость не схлынула окончательно. За время вынужденной паузы из цунами она превратилась в небольшую волну, пригодную разве что для новичков серфинга, и Вейганд знал, что еще немного — и останется лишь пена на песке. А потому он буквально бежал по ледяной лестнице в самое гадкое место этого замка так, будто там ему собирались вручить миллион евро и остров в придачу. Маска больно царапала нос, но он не обратил на это внимание. Перчатки туго облепили кожу и ненадолго уберегли от кусачего холода. Вейганд аккуратно соскочил с последней ступени, и пылающий взгляд его за несколько секунд выцепил среди месива до боли знакомую деталь. Сломанный у самого конца хвост торчал из-под обглоданного скелета, свалившегося явно от большой натуги. Части разорванной плоти, так и не дождавшись участи быть проглоченными, крохотными ошметками валялись радом, и создавалось ощущение, будто крыса кинулась грудью на гранату, чтобы прикрыть сотоварищей. Вейганд нервно усмехнулся, задержал дыхание и согнулся над трупом, так глупо придавленным собственным обедом. Подрагивающими от омерзения руками он схватился за самый кончик его хвоста и потянул на себя, надеясь, что следом на повалится дальняя горстка. Обошлось. Лежащие позади стухшие крысы только опасно качнулись, и в образовавшуюся полость ухнул комок зеленых смердящих кишок. Вейганд чуть приподнял крысу на вытянутой руке и так, стараясь глядеть одновременно на нее и под ноги, прошел в тоннель. Дышалось здесь легче даже через маску, но остановиться пришлось ровно посередине, так и не дойдя до спасительного свежего воздуха. Дело было в температуре — в этом месте тоннеля она была самая теплая, если судить по ощущениям. У лестницы самый настоящий холод, а дальше, в лесу, тепло лишь до ночи. Тоннель же, как мог помнить Вейганд по двум вылазкам, в температуре всегда примерно одинаков. Он положил крысу на пол, растопырил пальцы испачканной руки и в таком виде двинулся дальше, к месту, где висел второй из трех полагающихся компонентов его произвольного алхимического зелья. Добротная веревка, выдержав натиск ветров и дождей, опоясала крысиный хвост так, что тот при нужде оставалось разве что отрезать или оторвать. Крыса безвольно повисла вниз головой. Вейганд коротко зажмурился и сел на корточки прямо напротив ее поникшей серой морды. Одутловатые глаза подернулись пленкой, несколько усов прилипло к шерсти из-за какой-то слизи, некогда бывшей чьим-то желудочным соком или кровью. Лапы четырьмя красными отростками болтались по сторонам. Крыса совершенно точно не могла прийти в себя и вцепиться ему в лицо. Совершенно. Точно. Вейганд перевел дыхание, отвернувшись к выходу, где беззаботно скакала по земле белка. На бывшей шторе поляны Освина отдыхали воробьи. Мир снаружи был таким же реальным, как и то, что собирался сделать Вейганд. Мальчик, еще пару недель назад спокойно рисовавший антропоморфных зверюг для извращенцев. Он качнул головой. Обещал себе не задумываться. Нельзя все испортить в последний момент. Вейганд запястьем подогнал из кармана брюк склянку. Мутное зеленоватое стекло блестело в редких отсветах. На дне было пусто. Испорченный таблетки Вейганд слил в унитаз. Он взял склянку так, чтобы не сильно испачкать стекло, и снова запястьями свинтил плотную крышечку. А после, со всех сторон оглядев главный экспонат, поставил бутылек ровнехонько под носом крысы. Через четыре-пять дней, если повезет, с него начнет капать так называемый «трупный яд» — желудочный сок, перемешанный с гнилью съеденной плоти. В малых количествах ничего, кроме головной боли и слабости он дать не сможет, но сто или двести грамм, грамотно распределенных в еде или напитке, уже могли гарантировать хороший исход. И пусть наверняка были способы легче и быстрее, Вейганд с той секунды стал свято уверен, что этот — самый верный. Потому что все здесь было исключительно его: он сам нашел каждый из предметов и сам собрал яд. И отголоскам юношеского максимализма внутри него казалось, что это красит его много больше, чем введенный в конфеты мышьяк. Он наконец встал, осторожно стянул перчатки и бросил их так, чтобы потом с легкостью отыскать и сжечь вместе со вторым. А после поднялся к себе, промыл руки и маску, упрятал ту в новый тайник и на долгие дни сделал вид, что ничего не было.