Нежность на кончиках пальцев

За день до произвольной программы. Евгения Медведева идет по пустому коридору, внезапно опять стреляет в спину, и, чтобы немного унять боль, девушка прислоняется к стене и от усталости прикрывает глаза. По этому же коридору идет Этери Тутберидзе, и увиденное больно скручивает душу. Как же она скучает по этой девочке, как же сложно видеть ее в таком состоянии.  — Жень… — тихий шепот вырывает Медведеву из больного забытья. Она открывет глаза и утопает взглядом в медово-паточном тепле любимых глаз. И вся вселенная кричит: «Наконец-то! Это было уже невыносимо!».  — Этери Георгиевна… Тери? Прикосновение почти забытых рук, нежность и одновременно твердость придерживающих объятий.  — Совсем плохо?  — Что? — Женя хочет переспросить, спина или сердце, хотя ответ был бы и то и то.  — Спина.  — Плохо.  — Давно?  — Не совсем. Все понятно. Зачем длинные фразы и пространные объяснения.  — Знаешь что, возвращайся ко мне, моя девочка, сил уже нет на тебя смотреть. А дальше заботливые руки, помогающие дойти до раздевалки и привычно вколовшие обезболивающее. А дома в кровати Женя открывает заброшенную переписку с последним сообщением: «Мне кажется, можно было поступить по-человечески, а не сбегать.» — и удаляет всю предыдущую историю, которую так и не поднялась рука удалить, как свидетельство прошлого. Женя пишет новое сообщение: «Я согласна.». Через пять минут приходит ответ: «Это было утверждение, а не предложение, разберешься с делами, жду. Я приду завтра на тебя посмотреть, постарайся не убиться, а то точно инфаркт стукнет.» Девушка видит в этом: «Я тебя люблю. Будь осторожна. Переживаю.». Она засыпает с теплом, разлившимся в груди. Ведь не могли они и впрямь расстаться. *** А кто я такой, чтобы просить большего? И как сложно жить в этом мире лжи? Где многим любовь не нужна, а в общем-то — И здесь только ты меня держишь, И ты ещё крепче меня держи. Крепче меня держи Мачете После произвольных прокатов Медведева выходит на улицу, тащит вещи, параллельно пытаясь вызвать такси. Пока боль в спине дает дышать, нужно успеть доехать до дома и вколоть другое обезболивающее, так как то, что лежало у Жени в сумке уже помогало через раз, и перед прокатом не помогло.  — Жень, садись давай, поедем ко мне. — родной голос становится спасением, так как такси все не едет. Медведева закидывает чемодан со всеми вещами в багажник машины и садится на переднее сидение, шумно выдыхая.  — Почему обезболивающее не вколола? Я еле досмотрела, больно видеть. — спрашивает кудрявая женщина, мягко придерживая за голову и целуя в щеку. "Как всегда сначала о важном," — мелькает в голове Жени.  — Вколоть-то его вкололи, однако оно уже не всегда мне помогает. Если к тебе, то нужно заехать в аптеку за другим, и желательно быстрее. Женя смотрит на солнечные кудри и не может насмотреться, частично забывая боль. Неужели это правда?  — Конечно, заедем, нам по дороге. Когда они входят в квартиру Тутберидзе, боль девушки становится невыносимой. Женщина помогает Жене снять обувь и отводит в спальню, где та тут же скручивается от нового приступа. Боль накатывает волнами, Жене кажется, что еще чуть-чуть и она не выдержит, по щекам скатываются непрошенные слезы от боли, от усталости, от страха. Этери, подавляя эмоции, знакомым и четким движением вкалывает Медведевой обезболивающее, невольно вспоминая прошлое. Закончив с обезболивающим, Этери садится на кровать, прислоняется к спинке и насколько возможно аккуратно кладет голову Жени себе на колени. Женя говорить не может, все ее силы уходят в ментальное подавление боли, все, что ее держит, помогает и поддерживает — знакомый голос, нашептывающий слова с привкусом любви, заботы и поддержки; родные руки, поддерживающие тактильно и стук сердца, отвлекающий и успокаивающий. Так они и засыпают: сначала Женя, когда боль, мучившая почти весь день, наконец отступает, а после Тутберидзе, убедившись, что девушка заснула, смахивает с ее лба прядь темных волос, удовлетворенно прикрывает глаза и через некоторое время засыпает почти сидя, обхватив руками лицо Медведевой. Утром следующего дня Женя впервые за последние несколько лет с радостью на сердце всматривается в знакомое с детства лицо сильной женщины. Несколько новых морщинок, трещинки на губах, солнце, путающееся в волнистых светлых волосах. Сказать, что Женя скучала — не сказать ничего… она болела этой женщиной, терялась в ее отсутствии и не находила больше себя, ломалась и снова кое-как собиралась, задыхалась в слезах, создала железный занавес, за которым научилась все это скрывать до того момента, в коридоре. И все еще лежа на коленях Этери, наяву рассматривая лицо, которое бесконечно появлялось в ее снах, слушая тихое мерное дыхание, Женя благодарила Вселенную за подаренную ей родственную душу в лице этой прекрасной женщины, которая берегла ее, как умела, даже сейчас заснув в неудобной позе, из-за которой однозначно будет болеть и спина, и шея. Девушка, несмотря на висящий в воздухе вопрос о здоровье, наконец-то снова была счастлива, осознала, что большего-то она просить и не хочет. Это волшебное ощущение, что все на своем месте, было с Медведевой и тогда, когда Снежная королева открыла глаза, они лежали рядом, безмолвно разглядывая друг друга, касаясь кончиками пальцев; и тогда, когда Этери, написав команде, что будет только на вечерней тренировке, завела разговор о них двоих на кухне за чашкой кофе.  — Медведева, кажется, мы снова влипли, и в этот раз я уже не позволю сбежать.  — В этот раз я и не собираюсь, — мягко улыбается брюнетка.  — Да и тогда я неосознанно до последнего надеялась, что ты приедешь в аэропорт и не отпустишь.  — Это должно было произойти, тогда в Корее мы ошибочно посчитали, что проживем и без этих отношений, а когда вернулись в Москву все оказалось слишком сложно. — серьезно произносит женщина, опустив затуманенный воспоминаниями взгляд в пол.  — Честно, я даже не знала, с какой стороны к тебе подойти, чтобы не получить очередной разряд тока.  — Ты же должна понимать, что во мне был такой калейдоскоп чувств, что я была, как взрывчатое вещество.  — Что в итоге тебя побудило так резко уехать в Канаду, не попрощавшись? — спрашивает Этери, делая акцент на последнем слове.  — Для меня это не было резко, во мне это все долго варилось. В один день я проснулась и поняла, что у меня больше нет моральных сил идти в «Хрустальный». Мне казалось, что я либо побью тебя, либо сойду с ума… Я ведь видела тебя каждый день, и несмотря на то что «нас» больше не существовало, сердце любовью щемить не переставало. Так вот я проснулась и поняла, что на тренировку не пойду, лежала то в слезах, то в забытье несколько дней, а потом взяла себя в руки, договорилась с Орсером, и все. А что не попрощалась… Честно, я сейчас вспоминаю себя прошлую и осознаю, насколько была еще потерянным ребенком. Олимпиада сломала мне душу, а обида на тебя добила сердце. Я не могла больше тебя видеть и бороться с попеременно накатывающими обидой и любовью. Я так и не нашла в себе смелости прийти попрощаться, мне было стыдно за дни, когда я не отвечала, в итоге я решила молчать до последнего. Даже как-то сложно рассказать, у меня тогда столько чувств было, тянущих меня в разные стороны.  — Женька, Женька, как же ты меня тогда обидела, для меня это выглядело, как издевательство. Еще и… В общем это был сложный период. Девушка замечает в глазах Тутберидзе слезы, видно, что та с трудом их сдерживает. Медведеву снова как током ударила та боль, которую она видела в глазах Этери того времени. Женя шумно выдыхает, встает, присаживается, кладет голову на колени женщины, обнимая за талию.  — Я буду вечно себя винить, что не была тогда рядом. Я люблю тебя, Этери. И теперь рядом. Тутберидзе поднимает Женю, встает сама и нежно целует, отдавая всю себя.  — Люблю тебя… — хрипло шепчет она на ухо, а затем обнимает, соединяя души. Они так долго бегали, убегая от этой любви, обе делали ошибки, причиняя боль, были сломаны и восстанавливались. Но от того, что зародилось когда-то давно между двумя душами, не убежать в другую страну и не спрятаться за маской строгости. *** После вечерней тренировки Тутберидзе и Глейхенгауз уходят в кабинет женщины.  — Этери, что случилось? — вопрос задается сразу же после того, как дверь оказывается закрыта.  — Дань, скажу прямо, я бесконечно благодарна тебе за поддержку, но ты же понимаешь, что наши отношения никуда не приведут. Как бы мы не пытались построить «правильные» отношения, наше сердце с другими. Ты прекрасный напарник, друг, коллега, но твоя душа принадлежит Алине, а моя…  — Ты помирилась с Женей? Даниил не удивлен, но взволновал.  — Да, не переживай, она больше не сделает мне больно. А тебе стоит набраться смелости и поговорить с Алиной.  — Я очень надеюсь, что ты больше не будешь плакать. Благодарю тебя, Этери. Даня улыбается, обнимает Тутберидзе.  — Береги себя, — искренне произносит мужчина в солнечные кудри. *** Медведевой и Тутберидзе приходится справляться с новыми сложностями, так как в больнице оказывается, что Жене нужна микрооперация. Они проходят через это с достоинством. Женя, наученная горьким опытом прошлого, не отрицая необходимости заботы о своем здоровье, со стойкостью бойца воспринимает новость (пока никаких тренировок, и тем более соревнований). Этери поддерживает ее во всем, заходит в промежутках между тренировками, пишет сообщения, звонит, как бы перекрывая всю отчужденность двух предыдущих лет. Она помнит ее искрящейся, взрывной девочкой и с восторгом смотрит на серьезную взрослую, но искреннюю и открытую девушку. Перед выпиской несколько дней они не видятся, Тутберидзе очень занята, а в день выписки Женя узнает, что заболела, однако все равно едет домой в надежде, что все пройдет легко.  — Этери Георгиевна, мы не сможем увидеться в ближайшее время, я заболела. — при таксисте девушка говорит формально.  — Жень, может я все-таки приеду? Как ты себя чувствуешь? — слышит Женя взволнованный голос и шум катка на фоне.  — Нет, еще заражу. Лучше давайте вечером созвонимся по видеосвязи?  — Ладно. Береги себя, пожалуйста и не расстраивайся. Мы справимся. Я позвоню, как приеду домой.  — Хорошо. До свидания. Но в тот вечер Женя засыпает от лекарства больным тяжелым сном, а телефон беззвучно загорается, звук выключен. Этери, понимала, что девушка возможно просто не слышит телефон, но все равно переживала, в эту ночь она спала плохо, каждые полтора часа нервно просыпаясь. В первой половине следующего дня из своего кабинета сильно взволнованной Этери все же удается дозвониться до Жени. Слушая хриплый усталый голос своей девочки, Тутберидзе узнает, что Медведевой стало хуже, и она опять в больнице. Не будь Тутберидзе тренером, она бы без страха заболеть рванула к Жене еще в день выписки, но ответственность перед группой нуждающихся в ней фигуристов не давала этого сделать. Сказать, что период, в который Женя была заразна, было сложно пережить — не сказать ничего. Они только заново обрели друг друга, как опять не было возможности посмотреть в отражающие душу глаза не через экран телефона, коснуться до дрожи сердца, обнять, сливаясь душами и сделать еще многое, чего нельзя было сделать. Однако это только усилило их осознание того, что они устали существовать друг без друга, позволило уловить ценность совместных моментов. В день, когда Медведеву выписали, Этери, забыв свои принципы, взяла выходной, полностью передала работу созданному ей тренерскому штабу. Женщина была уверена, что еще ни для кого она так в нервном ожидании не стояла возле больницы; еще ни для кого она не оставляла работу (даже ради дочери) и далее по списку.  — Этери Георгиевна! — произносит маленький восторженный ураган по имени Женька Медведева куда-то в волосы блондинки.  — Женя, — тихо выдыхает Этери. Вот оно то самое спокойствие, та самая безмятежность, которые дарит только присутствие самого близкого по духу, родного сердцу человека. Они не разрывают спасительных объятий несколько бесконечных минут, а затем идут к машине Тутберидзе, слегка касаясь обратной стороной ладоней. Трепет и чистейшая нежность в щекочащем незаметном для остальных прикосновении.