Erinnerungen auf der Haut

— Гер, можешь не переживать так из-за меня! И вообще, давай сменим тему! — разражённо прорычал РФ в трубку, рисуя в блокноте произвольные линии. — Russland! Glaube nicht, dass ich so viel Zeit habe, ohne Grund auf etwas zu bestehen! — в ответ вспылил немец, — Dein Leben und du entscheidest, was du damit machen sollst. Aber da du mir versprochen hast, mich nicht mehr von ihr zu verabschieden, dann sei nett, kümmere dich um dich selbst und lass mich für dich sorgen!       Россия молчал.       Германия так далеко. Третий день он миленько извиняется, просит подождать ещё немного. «Скоро я приеду», «Скоро я возьму отпуск», «Скоро тебя выпишут»…       И Росс продолжал ждать.       А стены госпиталя давят со всех сторон. Белые стены, белые одеяла. И врачи во всё тех же белых халатах. Каждая минута, проведённая здесь угнетала, вводила в тоску. Россия смотрел на санитаров и думал: до чего же они свободны. Они улыбаются, их не считают корнем бед миллионов человек, а как раз наоборот. Они спасают, а не губят. Им не приходится скрывать своё происхождение, своё имя, свою личность. Они могут спокойно выходить на улицу когда угодно. Они свободны. Свободны в своей крохотной жизни, которая тихо течёт сквозь года. Они понимают, что когда-нибудь и их не станет, и что они обязаны успеть сделать что-то для других. Они понимают, что их жизнь в их руках. Россия смотрел на них и понимал, что лишён этих радостей. Россия — собирательный образ всех этих счастливых людей. Символ. Пустышка. И, имея такую огромную власть над чужими жизнями, он, тем не менее, является совсем бесправным в попытке управлять единственной жизнью. Своей. Россия — символ. А символ бесправен. — Russland? Warum schweigst du? — настороженно спросил немец, словно чувствуя как что-то внутри России сломалось. Но не мог ничего сделать. Это что-то очень нежное и хрупкое, то, о чём почти никто не знает, — Tut mir leid, dass ich geschrien habe. Ich habe keinen guten Tag, — сдавленно проговорил ариец, а после приободрился и, кажется, улыбнулся, — Nun, das ist nicht wichtig! Sobald ich mit den Akten fertig bin, nehme ich sofort das Ticket und fliege zu dir, okay? wir trinken einen Kaffee oder etwas Stärkeres! Ich hoffe, dass du nicht mit einem Glas Bier anfangen wirst, dich zu beschimpfen. — Германия… — послышался глухой голос, а затем Россия шумно выдохнул и добавил, — Ты кормишь меня обещаниями уже который день. Если ты не хочешь прилетать, я пойму. Просто скажи это мне. — он замолчал, но ненадолго, добавив в полголоса, — Я на твоём месте уже давно бы от меня сбежал…       Немец молчал. Но Россия и не хотел слышать ответа. Единственное, что ему было нужно — чтобы он его услышал. — Гер, мне пора. Прости, — соврал русский и сбросил звонок, откинувшись назад. На экране телефона на секунду высветилась фотография Германии. Такого милого, ухоженного, словно с обложки. Его все любят. За его трудолюбие, граничащее с трудоголизмом. За его острый ум. За его манеры. За его открытость и доброту. За то, что он пытается загладить вину своего отца.       И из всех этих наивных придурков, лишь Россия знал, насколько Германия страдает. И страдал всегда. Несомненно, он силён духом и телом, ему пришлось стать сильным. Он живёт с этим не первое десятилетие и будет жить и дальше. Ведь от наследства не избавляются.       В дверь вдруг постучали. — Руслан Сергеевич? Можно зайти? — послышался из-за двери девичий голос. — Да. Заходите, — безэмоционально ответил Росс, поднимаясь на ноги. — Руслан Сергеевич, — молодая девушка в халате прошла в палату, но осталась у двери, держа дистанцию от России, — Как Вы себя чувствуете? Жалобы есть?

«Разве что на Геру…» — хмуро подумал русский.

— Нет никаких жалоб. Спасибо за беспокойство, — Руслан обвёл медсестру холодным взглядом, — Мне пора домой. У меня дом без присмотра! — на самом деле, это последнее, что волновало его. Тут он чувствовал себя не в своей тарелке. Россия с самого детства привык к одиночеству. Привык, что приличному государству положено поддерживать общение только с государствами. А люди вообще не должны знать, о твоём существовании, что идёт вразрез с его нынешним положением. Их здесь слишком много. Людей. — Не положено! — мотнула головой девушка, — У Вас огромная потеря крови и раны ещё не зажили до конца — одно неаккуратное движение и швы снова разойдутся. — Но- — Нет, нет, нет! Пожалейте себя! Тем более, меня Ваш друг лично предупредил, что Вы всеми силами будете упрашивать меня Вас выписать. «Да когда он успел-то, блять?!» — Немецкий проныра… В каждой бочке затычка… — тихо бубнил Росс, опустившись на матрац.       Тем временем медсестра уже уходила. — Ну, если у Вас всё хорошо, то я пойду. Если что — обращайтесь! До свидания! — До свидания.       Снова Россия остался один. Снова мысли. Они вертятся вокруг чёрными тенями, мрачными образами ушедших. Маленькая, душная комната с зашторенными окнами не внушала доверия. Но сейчас всё равно нельзя ничему верить. Поэтому, выбирать не приходилось и выбор был один — ждать. Ждать чего? А может, правильнее спросить «кого»?       Русский опустил взгляд на забинтованные руки. Он обещал. Обещал, что больше не причинит себе вреда. Но…       Запястья всё ещё безбожно ныли. Все эти мрачные мысли, образы, чувства. Всё это годами выражалось в лезвии. И останется с ним на всю жизнь. Видимо, такова судьба. Таковы его воспоминания на коже.