Erinnerungen auf der Haut

— Ну, собственноенно, экскурсию тебе, думаю, не нужно проводить, — улыбаясь, провозгласил Росс, скрываясь за внушительной дверью, ведущей в корпус проживания. Только по виду этой двери можно было подумать, что здесь живëт не последний человек. Германия кивнул и обыденно пошёл к гостевой комнате. — Ты там переоденься по-быстрому и пойдём на обед, ладно? Сейчас уже время кушать. — Конечно, — лаконично ответил немец и скрылся за белой дверью с золотыми узорами. Росс тоже направился к себе в комнату прямо за стенкой от гостевой. Здесь ничего не изменилось, всё точно такое же, как было до этого — уныло-белое, пустое и слишком вычурно-чистое. Хотя, на столе лежал закрытый ноутбук, в гардеробной висели (в основном, всё такие же чистые и унылые) вещи. И всё-равно это казалось каким-то персональным адом, в которое попадали грешники и томились тут тысячелетиями. Слишком уж одиноко порой становилось одному в этих огромных пустых комнатах. Хотя, нет, он никогда не был тут один. К сожалению. Руслан кинул на аккуратный диванчик испачканную в дорожной пыли сумку и грохнулся на кровать, даже не думая снимать запачканный уличный свитер. Сейчас он не одинок. Сейчас Германия с ним. Германия — друг. Он поможет. Что бы не случилось, Германия — друг и он поможет. Росс часто повторял эти слова, как мантру, и на душе становилось спокойнее. Наверное, просто Доминик такой человек. Такой. Особенный. Немец много работает и мало отдыхает. На самом деле Россия часто жалел его, даже не смотря на свои собственные психические проблемы. Легче когда есть о ком позаботиться, когда кто-то рядом. А сейчас рядом Германия. Столько пиздеца в его жизни. Взять даже последнюю неделю — узнать, что твой друг покончил с собой…       Да, Россия определённо чувствовал, что нужно извиниться.       Россия был никому не нужен. Все от него отвернулись. И он решил, что себе он тем более не нужен. Неудачник. И сделал шаг навстречу вечной пустоте…       А потом он снова проснулся.       Проклинал себя снова и снова. За что? За то, что недостаточно глубоко резал, за то, что проснулся, за то, что снова и снова делает всё не так.       Увидел Единоросса. Ад продолжался. Единая Россия — это ведь, по сути, тот же Росс, просто в другом теле. И говорил он то же самое, что думал Россия.       А потом пришли брат, сестра и лучший друг.       Тогда, за те несколько дней, проведённые взаперти, Россия понял, что должен жить во что бы то ни стало, что он нужен кому-то и что не хочет прощаться с теми, кому дорог. За то время, пока Росс был один, он успел забыть каково это, когда просто видишь перед собой родного человека, просто смотришь на него. Забыл весь кайф общения.       Пусть и звучит пафосно, но всё же.       Возможно, ушло слишком много лет, чтобы понять это простую истину. Возможно, это звучит надуманно, что за неделю можно осознать всю свою жизнь по-новому. Возможно, Россия просто повзрослел очень поздно. Возможно… Но это не важно! Важно, что теперь Россия понял что нужно делать и не свернëт с этого пути.       На своей мягкой и большой кровати очень уютно. Не то, что на больничной койке. Так хорошо. Так легко. — Руслан, ты идёшь? — из-за двери послышался голос немца и Россия вздрогнул, лёжа лицом в подушку. — А? Нет… Ещё нет! — парень забежал в гардеробную и начал искать что-то подходящее. — Рубашка, рубашка, пиджак, рубашка, водолазка, — бубнил Росс, перебирая вещи, аккуратно висящие на вешалках в длинном белом шкафу, — Кофта! — радостно вскрикнул парень и, скинув на пол синий свитер, натянул свитшот непонятно-тёмного цвета. Правда, правильное название этой вещи он не хотел запоминать и называл, как привык — «кофта». Быстро выбежав из гардероба, по пути поправляя непослушные волосы, раскрыл дверь и смущённо пробубнил: — Извини, я просто… Задумался, — неловко извинился Росс, закрывая за собой дверь. — Ничего, я понимаю, — тихо и действительно понимающе прошептал Доминик, направляясь дальше, вон из жилого корпуса; Россия поторопился за ним, — Знаешь, я тоже, иногда, возвращаюсь домой и не могу банально переодеться. Всякие мысли в голову лезут, воспоминания. Лягу на кровать и лежу прямо в пальто. Германия поник. Это было слышно по его голосу, по тихим, аккуратным шагам. Кто-то не заметил бы никаких изменений, но кому, как не лучшему другу, замечать такие мелкие детальки. Германия в последнее время чаще стал уходить в себя и это не могло не огорчать. — Гер, я это… — Россия неловка перебирал пальцы, — Я хотел извиниться. — За что? — удивлённо спросил немец, обернувшись на русского, — Что ты опять натворил? — Ну, — мысли путались, — За то, что так тебя испугал. Мне действительно жаль. — Ты о чём вообще? — нетерпеливо возразил мужчина. — О моей попытке уйти из жизни. — Господи, Россия! — воскликнул немец, но Руслан перебил его, приложив палец к своим губам. В его глазах читался страх, — Извини, — резко опомнившись, виновато отвёл взгляд Доминик, — Я имею в виду, тебя не за что осуждать. Это было твоё решение. Возможно импульсивное и необдуманное, но всё же. Жизнь сложная вещь, я понимаю. Мне сложно об этом говорить. Не вини себя никогда и ни за что. И всё-таки сходи к психологу на днях.       Росс кивнул. Уже в главном коридоре, у лифта, Руслан не остановился, услышав ровные, звонкие шаги за спиной; лишь прибавил шагу, быстро нажимая на кнопку вызова лифта. Германия не обернулся и даже не посмотрел на друга — и так знал что увидит: сузившиеся от испуга зрачки, нервно сведённые белые брови, прыгающий из стороны в сторону взгляд жёлтых глаз, которые на фоне вмиг побледневшего лица, казалось, становились еще более дикими и холодными. Прозвучал мелодичный звонок. Железные створки лифта распахнулись, но было уже поздно — тяжёлые холодные руки легли на плечи парней. Лифт ехал долго. Слишком. Из-за спины послышался издевательский смешок и, до дрожи, ровный голос: — РФ! Я так рад видеть тебя в добром здравии! Но всё же ты мог бы, хотя бы из банального уважения ко мне, предупредить меня, что у нас гости. Да ещё какие! — партия перенаправил своё внимание на Германию и продолжил звучным, лестным тоном, — Это так невежливо с моей стороны — не встречать такого дорогого гостя и давнего друга моего господина. Прошу, примите мои извинения! — его речь сладка, но слишком неестественна. Оно и понятно — в отличии от государств, партии не могут испытывать весь спектр чувств, свойственных людям. Люди испытывают чувства, как существа биосоциальные, состоящие из плоти и разума (плоть — от родителей, разум — как результат эволюции); страны испытывают чувства, как существа социальные, то есть продукт взаимодействий огромных масс людей, создающих государства. Это Россия усвоил ещё будучи ребёнком из книг, которые давал ему, и всем прочим своим детям, СССР. Единоросс — совсем другое, порождение жажды власти и жадности. Эти свойства заложены в его существе. Россия видел на лице Германии отвращение. Скрытое под маской политика, но вполне понятное и естественное. И это каменное выражение лица вызывало только восхищение. В то время как Росс, при его природной физической силе и высоком росте, стоял, чуть дыша и боясь пошевелиться, немец, с его аристократично-худым телосложением, никак не вызывающим страх, выпрямил плечи и глядел в глаза хищнику, ни на секунду не разрывая зрительный контракт. Единоросс продолжал что-то говорить: — Вы, верно, идёте в обеденную? Так давайте пообедаем вместе? Я, как раз, смогу загладить свою вину за то, что так дерзко оставил нашего гостя без должного внимания. — Нет, — холодно прервал его Германия; запахло жареным, Россия чувствовал это, — Мы с Российской Федерацией собирались пообедать вдвоём и Вы, простите за прямоту, никак в эти планы не входили. Простите, но мы пойдём, — ариец с отвращением убрал чужую руку с своего плеча и, потянув Росса за рукав, направился к лифту, — И ещё! — он остановился и также лживо-вежливо улыбнувшись, как это делал Единоросс, добавил, обернувшись, — Единая Россия, возможно, это вовсе не моё дело, но я просто не могу оставить это без внимания. Как друг Вашего «хозяина» я настоятельно советую изменить своё отношение к России. Это не официальное заявление, а лишь мои личные пожелания. Всего хорошего! — он, всё ещё держа русского за рукав, шагнул к лифту. Двери закрылись и оба смогли выдохнуть. Германия сохранял упорно-холодный вид и, кажется, даже не дышал. Забавная особенность: и это версия немца, которую Россия про себя называл, «господин ФРГ», и та, что каждое утро звонит проверить как же у раздолбая-русского дела и неприлично громко смеётся (которая, кстати, имеет много имён, но чаще всего Россия называет его «Гера», «Германия», «Герман», или «Доминик».) — все они нравились и восхищали Росса одинаково. РФ не сводил с Доминика глаз. Что-то именно сейчас не давало отвести взгляд от своего спасителя. Удивительно строго этот парень смотрелся в растянутом домашнем худи и спортивных штанах; необычайно к месту казались растрёпанные смолисто-чёрные волосы. Как ему только удаётся даже в таком виде внушать восхищение и, в какой-то мере, страх? И почему-то, кажется, совсем не к месту вспомнился эпизод из прошлого, когда трава была зеленее, небо чище, а Германия — тонким, нескладным подростком с слабым характером и отсутствием отцовской любви.

***

За окном ливень. Сверкают молнии и оглушительно грохочет гром. Все дети попрятались кто где мог, перед этим быстро выключив везде свет. Кто-то хныкал, зовя папу, кто-то откровенно ревел, а те, кто постарше лишь забились в угол, не подавая виду, что им страшно. Посреди этого кавардака сидели четверо старших: Руслан, Ульян, Камиль и Белла. Внутри этого полукруга стояла свеча — единственный источник света. — Россия, — позвала брата Белла, — А папа скоро придёт? Русский посмотрел на сестру. В её глазах не было страха — в её возрасте уже стыдно бояться грозы — а лишь тоска по уюту и многоголосой весёлой болтовне. К России всегда обращались с вопросами, не только Беларусь, но и все дети. Как старшего, в чрезвычайных ситуациях, слушали именно его. Потом подумал и, не торопясь, ответил: — Ну, дней через шесть, наверное… Хотя с такой погодой сложно говорить. Может и больше. — Росс! — тихо позвал украинец, отвлекая внимание на себя, — А может разбудим Нину Александровну, а? Слышишь как дети верещат? Я не могу это уже терпеть! — Так сам возьми и успокой, — предложил серьёзным тоном русский, кинув скептический взгляд на брата, — Нина Александровна не в том возрасте, чтобы вставать в пять утра, готовить завтрак, обед и ужин на такую ораву, смотреть за маленькими весь день, а потом ещё и ночью нас караулить. Совесть имей! Украина умолк, но, кажется, не обиделся. За окном снова полыхнула молния, а через пару секунд раздался гром. Дети заверещали с новой силой. — Похоже гроза только усиливается… Над- Не успел Росс договорить, но в дверь постучали. Прерывисто и настойчиво. — Папа! — вскрикнула Грузия, высунув кудрявую голову из-под кровати. — Не папа, — снова кинув взгляд на календарь, быстро и настороженно ответил Руслан, — Сидите тихо. Сейчас вернусь. Остальные быстро поднялись и принялись слушать. Россия на цыпочках подошёл к двери и прислушался: барабанил дождь, шумели листья. В общем шуме, который, казалось, стучал прямо по мыслям, огибая уши, было сложно различить хоть какие-то звуки. В дверь снова постучали. Также нетерпеливо, рвано, хаотично. Казалось, будто гостю было физически трудно стучать. — Кто? — враждебно спросил русский, готовый к любой опасности. — Это… — трясущийся, мальчишечий голос, — Это я! — через силу произносит гость с ярко-выраженным акцентом и голос его дрожит. Россия узнаёт его. И впускает. Как только распахнулась дверь на шею России бросился насквозь мокрый, холодный и трясущийся Германия. Он молчал. Лишь прижался к совсем уж ничего не понимающему другу и никак не желал отпускать. Россия неловко извернулся и, толкнув дверь, захлопнув её. — Ты чё тут делаешь?! — наконец вскрикнул Россия. В это время ему никак нельзя тут находится! Абсолютно никак! Ни за что! Из-за поворота выглянули Беларусь с Украиной. Немец продолжал сжимать Россию, ничего не говоря. Росс жестом показал младшим уйти. И они послушались. Уже привыкнув к холодному, мокрому и странному Гере, Руслан тоже приобнял друга. — Ты сегодня какой-то странный, — прошептал русский, поглаживая блестящие от воды волосы, — Что случилось? Ты ведь прилетел в такую даль не чаи гонять. — Я… — Германия наконец отстранился от Росса, но всё ещё с трудом что-то говорил, тихо, испуганно, на его ломанном русском, — Да. Помоги, Руслан! Я не знаю, что делать. Я не мог оставаться дома. Не мог…       Россия аккуратно позвал, держа парня за тонкие, холодные и дрожащие плечи: — Дети, помогите-ка мне! У нас гость! Можете не бояться — это мой друг! Тут же из коридора послышалось перешёптывание и тихие осторожные шаги. Белла, Ульян и Камиль разглядывали незнакомца с интересом. В темноте коридора они никак не могли понять кто перед ними: знакомый или чужой. Но Россия не дал им передышки: — Поставьте, пожалуйста, чайник и согрейте что-нибудь из холодильника. Я отведу его в комнату, — он кивнул на дрожащего парня. Когда дети скрылись за поворотом на кухню, Россия, схватив Германию за рукав пальто, повёл его в комнату, где сейчас никого не было. Сейчас никак нельзя, чтоб они узнали, что этот тонкий странный парень — сын врага советского народа. Захлопнувшаяся позади дверь быстро развязала гостю язык. Он пытался что-то сказать, но из-за дрожи по всему телу и совсем уж онемевших губ, ничего не выходило. — Раздевайся! — отцовским тоном приказал Росс и кинулся искать по шкафам тёплые вещи. Скоро в углу уже лежали промокшие, холодные вещи. Германия сидел в одних трусах, всё еще трясясь от холода и что-то бубня на немецком. Россия не мог разобрать. Оглядел его с ног до головы, оценивая, и кинул на кровать рядом какие-то старые трико и свой свитер, который когда-то был Россу по размеру. Когда Германия, сквозь то же непонятное бурчание, оделся, Россия сел рядом. — Говори, я слушаю, — взглянув на всего трясущегося грустного немца, русский положил руку на его плечо, — Я весь во внимании. Немец рвано вздохнул и снова прижался к России. Парень снова оторопел. Слишком много контакта сегодня. — Отец… — Германия разнервничался и Россия почувствовал, как тонкие пальцы друга сжимают его футболку, — Отец… Он… — немец вздрогнул, — Я услышал выстрел, зашёл в кабинет, — всхлипнул, — А там отец на полу, а вокруг брызги крови… — Как?! — ошарашенно, но тихо спросил русский. В голове не укладывалось. — Так! — ещё раз всхлипнул немец, — Он застрелился! Я слышал это! И видел! Он не хотел сдаваться Красной Армии и убил себя! — Германия весь крупно задрожал и уже откровенно рыдал, уткнувшись в плечо русского. Плакал он бесшумно, совсем неслышно, но тело его всё дрожало и дышал он, хоть и тихо, но рвано и болезненно. Вспышка. Раз. Два. Три. Гром. — Россия, — трясущимся голосом позвал немец, он прекратил плакать и от этой эмоциональной вспышки осталась лишь дрожь в голосе, — Извини. Я понимаю, что прилетел без приглашения. Прости меня, — он вздохнул и последние отголоски слёз ушли будто их и не было, — Просто я не мог иначе. Не мог оставаться рядом с… — он запнулся и сглотнул, — с отцом в одном доме. Я очень хотел скорее уйти, но пришлось ждать, пока вертолёт прибудет. И… Россия, у меня, кроме тебя, больше никакого нет, понимаешь? Я совсем один, — его голос снова задрожал и он сильнее прижался к России, — Я так боюсь… Германия не был мужчиной в полной мере. Этому, на вид, 16-летнему парнишке с по-детски большими карими глазами ещё рано познавать горе утраты и одиночества. Он плакал. Мог себе позволить. Он укутался одеялом в тщетной попытке согреть побелевшие от мороза пальцы, сел рядом с Россией и, наверное, с час сидел, оперевшись спиной о стену, лишь изредка всхлипывая и подрагивая. Иногда он вспоминал брызги крови повсюду, запах пороха и железа, запах смерти. Вспоминал тяжёлую улыбку отца, когда они виделись в последний раз за обедом. Нервную, натянутую. А потом снова и снова осознание било по лицу — отца больше нет. Мир рушится, как карточный домик. А завтра снова возвращаться на Родину. В тот дом, где от молчаливого, но уютного ужина на двоих не осталось ничего, кроме именной кружки с гравировкой. В дом, где теперь не будет по утрам слышаться мимолётный запах остывающего кофе и беззаботный голос отца, напевающего незамысловатую песню. А рядом всё это время сидел Росс. И, конечно, он и представить не мог о чём сейчас думает Доминик. Сейчас Германия, спрятав опухшее покрасневшее лицо, дрожит и всхлипывает, а парень и не знает чем помочь, казалось бы, лучшему другу. Немец затих. Уснул. Завтра обязательно нужно его отвлечь от этого. Завтра. А сейчас нужно уложить детей спать, проверить дом и самому найти где поспать. Россия уложил Германия на подушку, бережно, трепетно. Убрал тяжёлое одеяло с лица друга и замер в неопределённой тоске. Германия не заслужил этого. Мир жесток и ему плевать…       Просто плевать.

***

Росс снова кинул взгляд на Доминика. Сдержанного, повзрослевшего, но столь же близкого, как и тогда, когда он рыдал на его плече. — Тебе не говорили, что так откровенно пялиться — нехорошо? — не отрывая взгляда от электрического табло, проговорил Гера, чётко и, на удивление, тепло. — А? Блять! — словно проснувшись, оживился Россия и, не найдя слов, пробубнил, — Извини… — Ты опять уходишь в прошлое, — назидательно, словно старший брат, начал немец, — А тебе это не нужно, поверь мне. Помнить прошлое, конечно, важно, но ещё важнее — думать о будущем. Я знаю, ты привык думать о прошлом. Знаю, что для тебя не было будущего после распада СССР. Но, раз ты сам решил жить — живи. И подумай, пожалуйста, о будущем, — он повернулся к Россу и подмигнул, улыбнувшись, — И, хочешь ты того или нет, в этом будущем буду я. Мелодичный звон раздался над ухом и двери распахнулись. На противоположной стене большими буквами был обозначен этаж — RU2. Это корпус проживания номер два. В такие корпуса мало кого пускают. Корпус RU2, в отличие от RU1, был направлен на деловые переговоры и встречи стран. Покинув лифт и, преодолев еще пару поворотов, обмениваясь по дороге незначительными, немного неловкими, фразами, друзья дошли до столовой. Столовая из себя представляла небольшую комнату с высокими потолками и уже более приятным, спокойным дизайном. Сюда почти никто не заходит и можно говорить без страха быть подслушанным. Тут был большой телевизор, колонки и незаметная дверь, ведущая в комнату персонала. На столе уже стояла еда и, не долго думая, Россия с Германией накинулись на прекрасные, горячие и ароматные блюда, богато украшенные и изысканно сервированные.       Вскоре, тарелки опустели, но никто первым не начинал разговор. — Нет, — твёрдо произнёс немец, аристократично сложив приборы на уже пустую тарелку; Россия недоумённо смотрел на него и ожидал пояснения, — С ним нужно заканчивать.       Холодные, будто окаменевшие глаза. Плавные, сдержанные движения. Россия понимает, о чём речь. И от этого по спине бегут мурашки.

***

— Алло? — Иван! Здравствуй! Как твои дела? — до омерзения весёлый голос. Уже хочется задушить его. — США, я уже множество раз это говорил, но повторю ещё раз: меня зовут Руслан, или РФ, или Россия. Но никак не Иван! — кривясь, сквозь зубы выпаливает Росс. — Да ладно тебе, друг! Извини! Я же не со зла! — весело продолжает Америка. Голос такой же весёлый, будто ничего особенного в этом нет и он действительно говорит с давним другом. — Я не в обиде, Джон, — Едко, но почти естественно говорит Россия, поправляя волосы. Пора бы подстричься.       США молчит в трубку. Кажется, он пытается понять: послышалось ему или нет? — Ладно, хорошо, ты победил, — успокоившись и уже не пытаясь быть настолько дружелюбным, буркнул Аме, — Так вот, о чём я? А, точно! Скоро мой День рождения, 4 июля, и я тебя приглашаю. Это будет что-то вроде вечеринки, хотя, говоря на политическом языке, лучше назвать это международным политическим съездом. В общем соберëмся, послушаем музыку, выпьем, потанцуем… — он с явным энтузиазмом и улыбкой описывал предстоящий праздник, но в голосе звучала скованность и некая опаска. Он будто пытался поладить со зверем: пытался протянуть руку и погладить, но в то же время был готов чуть что отдёрнуть руку, — Я позвал всех. Все, кто смогут, приедут! Соглашайся, Россия! — Ну… — Росс, не ожидавший такого внимания, оторопел, даже не зная что сказать. Да и говорить тут нечего. Если он сейчас откажется, то Германия всё равно заставит полететь с ним, хотя бы даже за компанию. Россия то ли наигранно, то ли действительно искренне улыбнулся, — Я ничего не обещаю, но если я буду не занят, то обязательно прилечу. — Правда? — изумлённый ответом, Америка даже не успел придумать что сказать, — Тогда я вышлю тебе приглашение по почте… Я снял большой зал. Кроме стран там иногда будут официанты и певцы. Лучше ко всем обращаться по имени, хорошо? — всё ещё растерянно перечислял Алекс, — Нужно быть в официальном костюме и иметь номер в отеле, чтобы переночевать потом там. Извини, тут помочь ничем не могу… Честно сказать, я побоялся лезть в такие дела, вдруг кому-то не понравится мой выбор. В общем, я буду рад тебя видеть, несмотря на наши с тобой натянутые отношения. — Хорошо, — ровным тоном ответил Росс, — Я приду. Рад, что ты пригласил. До встречи! — Да… Пока! Русский положил телефон на край стола и, взяв ещё не разобранную сумку, отправился в гардероб. — Кто звонил? — Голос за спиной звучал весело и игриво. Они с Германией оба ужасно устали за день, а после сытного обеда нестерпимо хотелось спать. Но парни держались бодрячком и даже всё ещё могли стоять. — Ам- В соседней комнате прозвенел ритмичный рингтон и Гера, кивнув, что в его манере значило «Пардон», убежал в соседнюю комнату. — Guten Abend!