Erinnerungen auf der Haut

      Сам не понимая как, Росс оказался на кладбище. В руке снова была бутылка. Буквы расплывались, убегали и не давали себя читать, но игриво поблëскивающие граненые бока и цвет воды давал понять, что это снова водка. Он сделал неохотный глоток и не почувствовал ни обжигающей свежести, ни опьяняющей разум волны. Ничего.       По кладбищу до могилы идти недалеко: тут уж лет пятнадцать не хоронят, самые старые могилы ещë с пятидесятых.       Вокруг растут раскидистые берëзы, похожие на замшелых великанов, закрывающих собой небо. Куда не глянь, всë серо и грязно. Даже трава здесь какого-то болотного цвета. Россия пошатывается, чуть не падая. Ноги плохо слушаются. Он уже предвкушает болезненное похмелье утром.

И вот он на месте.

У этой могилы.

      Россия видит мутным взглядом лицо отца, но в глазах вдруг темнеет. Голова кружится. До тошноты болят рëбра. В ушах невыносимо шумит. Россия с трудом садится на землю, упëршись спиной о забор. Всë вокруг кружится и переворачивается.       Руслана тянет на дно. Всë меньше воздуха. Всë меньше света. Он теряет сознание. Яркими вспышками сияет где-то в подсознании образ Доминика. Такого родного и близкого, который пережил с ним войну, потерю и кризисы. Германия терпит его. Германия заботится о нëм.       В голове вдруг вспыхивает острая боль. Кажется, что мучительнее этой боли нет ничего, но с каждым мгновением боль усиливается. Россия не чувствует ни забора, ни земли, ни воздуха. Он словно растворяется в этой боли. Темно. Мелькают в воспоминаниях обрывки тëплых фраз, то как светло и тепло рядом с ним, то как парень улыбается, смеëтся и прикрывает ненависные ему клыки руками. Россия прекрасно помнит его сияющие глаза под тонким стеклом очков, его уверенную походку и красивую осанку. Эти глупые, почти предсмертные мысли ведут Россию куда-то не туда. И Росс ненавидел себя за это. Презирал.

***

      Россия тихо заходит на кухню. Эта квартира была не знакома парню, они въехали сюда сегодня днëм и весь вечер наводили порядок: делили кровати, протирали пыль, исследовали новые, неизведанные территории. Когда стемнело, Росс с отцом уложили детей спать. Руслан всегда ложился последним и плохо высыпался. Раньше, Россия хорошо помнил то время, парень спал как убитый, пушечным выстрелом не разбудишь. Но после начала войны Росс начал спать очень чутко и нервно, всë время, даже во сне, сторожа младших. Будучи старшим, парень весь день следил за детьми, следил, чтобы никто никуда не уходил, следил, чтобы все были в безопасности. А вечером, когда дети уже спали, сам ложился в постель и сразу впадал в некое состояние, не похожее ни на сон, ни на бодрствование. Это было что-то вроде дремоты. Очень тонкая, прозрачная и мягкая грань между сном и явью. Но сейчас, на удивление, Россия не мог уснуть. Проворочавшись почти час, Руслан всë-таки решил пойти попить воды. Его мучил голод. Свою порцию он отдал старшим детям, ведь порции выдавали всем одинаковые, а кушать хотят каждый по-своему. Тем не менее, Россия хотел есть. Очень. Даже начал жалеть о своëм героизме. Героизм. Папа восхвалял такое. Особенно в это время. Воистину, героизмом было спасаться из разрушенного дома, пока позади палят из ружей. Героизмом было успокаивать, утешать и обнимать днями и ночами большую ораву вопящих и кричащих детей. Они хотели домой. Они хотели мир. Они хотели тепла и еды. Но война всë это отняла. И вот сейчас они, исхудавшие и измученные, приехали в их новый временный дом. Пожалуй, в этом они могут остаться где-то на полтора месяца. Если повезëт, даже больше. За войну где они только ни были. Отец должен был следить за обстановкой. Множество врачей наблюдали за ним, когда он был на работе, записывали и измеряли его показатели. Но… Детей он оставить не мог. Дети были под его боком. Дети были под артобстрелами. Отец сидел за большим столом, над которым висела на проводе тусклая лампочка. Где-то под потолком надоедливо жужжала муха. Бутылка, потëртая и наполовину пустая, стояла рядом с мутным гранëным стаканом. Даже сам отец выглядел потëртым: его широкие плечи уже не были гордо расправлены, серый свитер неприятно пах потом после долгого переезда, короткий хвост красных волос уже истрепался и засалился. — Пап, — хриплым голосом позвал парень, — Как ты? — он подошëл ближе. Аккуратно, будто каждым движением боясь разозлить хищника. СССР молчал, тяжëлым взглядом буравя гранëный стакан. Его жëлтый глаз, обрамленный редкими тëмными ресницами, будто зачах, потух и угас… Навсегда. — Пап, что случилось? — Россия аккуратно дотрагивается до массивной руки мужчины и тот вздрагивает, — Ты говорил, что завяжешь… — Рус-       СССР обрывается на полуслове. Это имя ему дал Германия. — Россия, — Союз пытается быть стойким, но его голос слегка дрожит, — Иди спать, сынок… Тебе не нужно видеть меня… Таким… — Нет! — возражает Россия, перехватывая тянущуюся к бутылке руку отца, и полушëпотом продолжает, — Я устал видеть тебя таким! Я не могу спать, пока ты тут сидишь в одиночестве! Я уже давно не ребëнок, ты можешь довериться мне! Разве я не достоин твоего доверия.?       СССР растерянно смотрит на сына. На его повзрослевшее лицо, полное обиды и злости, на его широкие плечи, при болезненной худобе, в его ярко-жëлтые горящие яростью и непониманием глаза. Они выглядят слишком большими на его осунувшимся, бледном лице. — Я доверяю тебе… — с трудом говорит мужчина, — Но, понимаешь, я… Я пытаюсь огородить тебя от проблем… Хотя бы мои проблемы могу я не сваливать на тебя? Ты и так много претерпел за эти 3 года.       Россия фыркает, — Пап, мне не станет легче, если ты так и будешь молчать. Если ты хотя бы немного посвятишь меня в проблему, я от этого только крепче спать буду, — он резко отодвигает стоящий поодаль от отца стул и ловко запрыгивает на него.       Союз тяжело смотрит на сына, не решаясь заговорить. Казалось, они молчали целую вечность, как мужчина тихо, будто боясь, что его услышат, сказал: — Дело… В Рейхе…       Россия смотрит на отца, разочарованно подняв брови. Словно бы на его сложный и глубокомысленный вопрос ему ответили, что два плюс два равно четыре. — Ну… Это хоть какое-то продвижение, — он цыкает, — Хотя… У нас, кроме Рейха, проблем, в общем-то и нет. — Ты меня не понял, — Союз опускает взгляд на неровную поверхность стола, — Я не о войне и нацистской Германии. Я о Рейхе… Как личности. — В каком смысле? Вы же с ним как бы… Ну, это… Разругались? — Россия по-детски неловко отводит взгляд. — Да. Рейнер он… Предал меня. Он предал нас. Я думал, что мы… Друзья, наверное. Но оказалось, что весь мой народ для него просто грязь… — Так это он развязал войну? — Нет. Война — не его вина. Но он, как и его правительство, нацист. Он не мечтает захватить мир или что-то такое, но всë же… Он не хотел прекращать нашу дружбу, но… — отец тяжко вздыхает, болезненно морщась, — Нам… Мне не о чем говорить с ним… Союз закрывает лицо руками и молчит. Просто молчит. Не плачет, не шепчет проклятия. Просто молчит. И в молчании этом больше боли, чем в любом душераздирающем крике. Молчит он долго, тяжко, вязко. Словно бы время растягивается, поддаваясь весу его личной трагедии. Отец говорит всë, не говоря ничего. И тут Россия кладëт руку на его плечо. — Ты до сих пор любишь его, да? Союз вздрагивает, по телу бегут мурашки. Это не должно было быть произнесено вслух. Но оно произнесено. И кем. Его сыном. Беззаботным, веснушчатым мальчиком, любящим мороженое и ириски. Хотя… Нет, это уже не тот мальчик. Он с ужасом глядит на сына. Руки трясутся. А Россия смотрит прямо перед собой, будто сам не понимает что сказал. Союз облизывает пересохшие губы, опускает взгляд. Почему-то ужас отходит на задний план, уступая место тягучей и липкой тоске. Она закрадывается в самое сердце и отравляет душу, заставляя еë болеть самой адской болью, какая существует на Земле. Так хочется, чтобы Рейнер просто снова погладил его по волосам, просто обнял, просто был рядом, но… — Да. Люблю. Люблю его больше жизни и всегда буду любить. И я ненавижу себя за это.