Во имя радости тебя (For Gladness of You)

**** Из лекций по ксенобиологии Джим узнал, что вулканцы не потеют. Но Спок потеет. Иногда, совсем капельку, почти незаметно. Это едва уловимая влажность, невидимая, матовая, известная лишь кончикам пальцев, носу и рту Джима, – когда Спок возбуждён сверх всякой меры, а Джим ослеплён болезненным наслаждением желания и страсти, которые никогда не утихают полностью. **** Джим знает, что не может справляться со всем на свете. Он знает, что другие зачастую могут выполнить необходимую работу лучше него – ведь он не инженер, не геолог, не ботаник. Задача капитана состоит не в том, чтобы справляться со всеми делами самому, но в том, чтобы назначить самого подходящего специалиста выполнить необходимую работу, даже если это означает подвергнуть данного члена экипажа опасности. **** Спустя некоторое время – через два года и девять месяцев после начала миссии – Спок сказал бы ему это, если бы он спросил, – Джим будет сидеть с Боунсом в своей каюте с полным стаканом виски в руке. Это происходит как раз после того, как он провёл в плену три недели, изнемогая от слишком высокой влажности, жары и вони собственного застоявшегося пота в зарешеченной камере шесть на шесть футов. Он копал земляной пол фут за футом лишь для того, чтобы упереться в металлическую решётку, вокруг которой были сооружены грязные стены его убогого места заточения. В процессе он поранил свои босые ступни, а паразитические личинки, обитавшие в земле, проникли под его кожу. Его похитители рассмеялись, когда он понял тщетность своих усилий по созданию подкопа. – Неужели Вы думали, что мы настолько глупы, что оставим Вам столь очевидный путь на свободу, капитан? – с издёвкой спросили они. – Неужели Вы думаете, что Ваши люди, Ваш драгоценный Звёздный флот и Ваша Федерация – это единственные, кто обладает интеллектом? Ваше высокомерие приведёт Вас к погибели. Через неделю они вытаскивают его из влажной подземной камеры к палящим лучам солнц. Он моргает от их яркости и щурится, настроенный не закрывать глаза перед этими существами. Они оставляют его на всеобщее обозрение, подвесив на грубых верёвках на центральной площади на целый день и на всю ночь, а затем снова бросают в пропитанную влагой камеру. Он знает, что это продлится сутки. – Федерация ничем не лучше, чем Клингонская и Ромуланская Звёздные Империи, – выплёвывают этрузианцы. – Вы – всего лишь ещё одна жадная империя в списке империй. И Ваш корабль, и Звёздный флот, с его причудливым названием и исследованиями, – это просто ещё одна военная сила, предназначенная для достижения диктаторских целей вашей империи. Под находящимися в зените этрузианскими солнцами Джим ощущает, как его кожа покрывается волдырями и трещинами. Концентрированная соль его скудного потоотделения прожигает плоть. Некоторые прохожие смеются над ним или набирают горсти содержащей острые вкрапления грязи, чтобы бросать в него, но большинство просто его игнорирует. Словно его даже нет рядом с ними. – Но взгляните на себя сейчас, капитан Кирк. Вы висите на руках и неспособны даже поднять голову. Неужели Вы настолько слабы и хрупки, что не можете противостоять нашим животворящим солнцам? И это великий капитан великого флагмана великой империи? H’raktyu shulik’m, – смеётся Рикли, глава этрузианской гвардии. К тому времени, когда Спок приходит за ним, паразитирующие черви уже глубоко проникают в плоть Джима и откладывают яйца по всему его телу. Его мучает лихорадка, а ступни распухли от массивных ран, проеденных червями. Спок смотрит на него в течение одной невыносимой секунды, которую Джим едва осознаёт, и протягивает руку. Он помогает Джиму встать и выводит из той подобной аду камеры. Позже, когда охваченный лихорадкой Джим лежит в медотсеке, попеременно плавно теряя сознание и снова приходя в себя, раздаются вопли МакКоя с упрёками к Споку за то, что позволил Джиму в таком состоянии пройти какую-то сотню ярдов к безопасному для транспортации месту. Сидя в каюте МакКоя после того, как лихорадка прошла, и МакКой убил всех до последнего червей, личинок и яйца паразитов в его теле и, наконец, с неохотой выписал его на облегчённую службу, Джим забрасывает ноги на стол и потягивает виски. Боунс бросает на него хмурый взгляд. – Опусти ноги вниз, пацан, – говорит он, но не особо эмоционально. – Как ты думаешь, они были правы? – спрашивает его Джим. – О том, что Федерация – это империя? Боунс вздыхает. – Сперва поправься до конца. А потом будешь волноваться об этом. Джим качает головой. – Я должен об этом волноваться. – Господи, Джим, но тебе не нужно заморачиваться так сильно. Обо всём этом. Джим пялится в бледный янтарный напиток в своём стакане и невесело ухмыляется. – Нет. Я должен заморачиваться ещё сильнее. **** Спок играет на фортепиано, и его прикосновения так легки, но пальцы могут сокрушить алмаз. – Где ты научился играть на человеческом инструменте? – спрашивает Джим. Он служит вместе со Споком уже более двух лет, трахается с ним почти полтора года, и вдруг внезапно обнаруживает, что его… кто? Любовник? Парень? – его первый офицер играет на фортепиано. Они в музыкальной комнате корабля, о которой Джим имел лишь смутное представление до тех пор, пока их вулканские гости не поднялись на борт шесть дней назад. Он и не знал, что на его корабле есть фортепиано, но оно было – как прямо на виду в музыкальной комнате, так и в инвентаризационных журналах судна. Дальнейшие исследования выявили, что около двадцати лет назад это было стандартной процедурой для всех кораблей класса «Конституция». Опрос персонала Звёздного флота, преимущественно землян и выходцев из колоний Земли, показал, что фортепиано являлось инструментом, на котором играли чаще всего, но при этом его не брали в космос из-за размеров. Как обнаруживает Джим, сама музыкальная комната, по-видимому, существует в качестве некой формы снятия стресса, поскольку Звёздный флот провёл ещё одно исследование и установил, что в длительных миссиях, подобных тем, в которые отправляли корабли класса «Конституция», подобные вещи были необходимы. **** Ну, да. Джим качает головой. Любой, кто хоть раз служил на корабле, мог бы рассказать об этом бюрократам. Он вспоминает слова Пайка, сказанные ему в том грязном баре, где они встретились: – У твоего отца был инстинкт бросаться вперёд без оглядки. По-моему, это то, что утратил Звёздный флот. Если бы ты был хотя бы наполовину таким же, каким был твой отец, ты мог бы пригодиться Звёздному флоту. – Но тогда, двадцать лет назад, Звёздный флот мог позволить себе волноваться по поводу обработки данных, статистических исследований и фортепиано. … – Звёздный флот разрабатывает новый тип корабля. Класс «Неукротимый», – говорит Джим МакКою. МакКой извлекает голову из тумбочки с медикаментами на достаточно долгое время, чтобы глянуть на Джима и сказать: – Так. Рядом с этим словом ощущается невысказанное «И?» – Сулу говорит, что ходят сплетни о том, что внутреннее прозвище Командования для новой линейки кораблей – класс «Уничтожение». На этот раз МакКой полностью вытаскивает голову из тумбочки и пристально пялится на Джима в течение пары секунд, прежде чем мягко спросить: – Откуда Сулу это знает? Джим пожимает плечами. – Хикару знает всё. МакКой издаёт неразборчивый звук и хмурится. – Я видел предварительные чертежи. Они расширяют медотсек. Избавляются от научных лабораторий. Избавляются от посольских апартаментов. Избавляются от музыкальной комнаты, комнаты отдыха и офицерской столовой. Уменьшают дендрарий до одной пятой части нынешнего стандартного размера. И только для медицинских целей. – Проклятье, – говорит МакКой. Его рука сжимается вокруг кожного регенератора, но его внимание полностью сосредоточено на Джиме. – И чем они займут всё это пространство? Джим безрадостно улыбается. – Вооружением. В медотсеке тишина, за исключением низкого гула оборудования. – Да уж, слава богу, что мы находимся на корабле класса «Конституция», – наконец говорит МакКой с кривой ухмылкой и с лязгом кладёт регенератор на стол, с удивлением обнаруживая его в своей руке. Этот звук заставляет Джима моргнуть. Внезапно он выдаёт озорную усмешку. – Да ладно, Боунс, разве тебе не нужен медотсек попросторнее, чтобы терроризировать там своих подчинённых? МакКой смотрит сердито, но в уголках его глаз – смешливые морщинки. – Вали из моего отделения, пока я не поверг тебя в своё царство террора. Разве у тебя нет корабля, которым нужно рулить? Смеясь, Джим уходит. У него есть корабль, которым нужно управлять. Корабль класса «Конституция» с музыкальной комнатой на нём. ... – Где ты научился играть на человеческом инструменте? – спрашивает он Спока. Рука Спока бесшумно скользит по нескольким чёрным клавишам, а затем он вдыхает и выпрямляется. Складывает руки на коленях, словно пытаясь держать их от этих клавиш подальше. Джим садится верхом на скамейку перед фортепиано. Наконец Спок говорит: – Когда я был маленьким, в доме моего отца был такой инструмент. Моя мать привезла его с собой с Земли. – Она играла? – Да. Они оба играли, она и мой… Уловив нехарактерную для Спока неуверенность и неловкость, Джим резко поднимает взгляд. Уставившись на инструмент, Спок говорит: – Она его научила. Джим на мгновение задумывается об этом. Он может лишь предположить, что Спок имел в виду, что леди Аманда научила его отца, но ему трудно представить себе, как суровый посол играет на фортепиано. Выражение лица Спока неизменно, но Джим всё же думает, что оно какое-то напряжённое. Поэтому он не спрашивает то, что хотел бы спросить, а вместо этого интересуется: – Тебя она тоже научила? – Нет, – произносит Спок, и это всё. Снова наступает тишина. У Джима возникает смутная мысль, что ему бы следовало перестать испытывать удачу, пока он не облажался, пока Спок ему по крайней мере хоть что-то рассказывает, поскольку обычно именно Джим раскрывает Споку гораздо больше всяких подробностей о себе, чем планировал. Однако он не останавливается. Как он может? Ему удаётся лишь ещё раз придержать вопрос, который он хочет задать на самом деле: Кто же тебя научил в таком случае? – Сыграешь для меня? Спок оценивающе смотрит на него, и Джим вспыхивает, каким-то образом потеряв бдительность. Он перефразирует. – Сыграешь что-нибудь? – Я не прикасался к фортепиано с восьми лет. Это не отказ. Это также не обобщающее утверждение, Спок так не делает. Если представитель человеческой расы скажет: «Я не прикасался к фортепиано с восьми лет», это будет означать: «Я не играл на фортепиано с восьми лет». Но слова Спока о том, что он не прикасался к фортепиано, буквально означают, что он не трогал инструмент с восьми лет. – До сегодняшнего вечера, – отмечает Джим. – Ты успел его потрогать чуть раньше. Спок склоняет голову. – Утвердительно. – И оно не кусается, – Джим чувствует, как в уголках его рта зарождается улыбка; он тщательно её подавляет. Он сдвигается по скамейке вперёд и смотрит на Спока из-под ресниц. – Я сделаю так, что ты не пожалеешь об этом, – обещает он и кладёт руки на бёдра Спока, наслаждаясь ощущением мышц под мягкой тканью его брюк. Спок отстраняется, как он это делает последние две недели, с тех самых пор, как они узнали о маленьком вулканском поселении; и ярость Джима внезапно и резко вспыхивает от этого отказа. Но он не зря сосал член этого мужчины и изучал его тело месяц за месяцем. Не имеет значения, что Спок в три раза сильнее него и может оттолкнуть прочь. Джим знает, как заставить его остаться. Он тайком обнюхивает кожу между бедром Спока и его членом, теперь уже вытащенным из ткани его брюк. Он нашёл бы запах Спока – ведь он жадное создание по имени Джим – он бы завернулся в этот запах, если бы мог, втирал бы его в свою спину, уткнулся бы в него носом, катался бы в нём, как собака – но даже сейчас тепло плоти Спока опьяняет и заставляет Джима закрыть дрожащие веки, когда он охватывает её своим ртом. В его губах член Спока увеличивается и твердеет. Внезапно его руки неловко обрушиваются на клавиши за спиной Джима, создавая диссонирующий глубокий звук, который постепенно затихает, а Спок оставляет свои ладони там для поддержки. Он облокачивается о фортепиано. Когда член Спока в его рту полностью твёрд, Джим с влажным звуком отстраняется. Спок прищуривается и погружает пальцы в короткие волосы Джима, притягивает его голову вперёд и вниз. Джим усмехается и облизывает нижнюю губу, ощущая припухлость под языком. – Я просто хочу полюбоваться, – говорит он и любуется. Один лишь вид Спока, полностью одетого, за исключением распахнутой ширинки на брюках, вид его члена, вытащенного из брюк, обнажённого и пульсирующего словно по собственной воле, позеленевшего от прилившей крови и налитого, – заставляет Джима мучительно ёрзать под скамейкой у фортепиано. Внезапно его одежда становится слишком тесной, воздух – слишком жарким, весь его мир сужается до пульсации всего тела с головы до пят и до Спока – Спока, ждущего его дальнейших действий. Опьянение охватывает его целиком, и он стонет, уткнувшись в кожу Спока. Ему кажется, что он слышит, как Спок шепчет его имя, но звук ускользает прочь, как одинокая нота, а затем Спок рывком тянет его голову обратно, к своему паху, и Джим смеётся и всасывает его член глубоко между своих щёк. – Ты снова оставил дверь незапертой, – произносит Спок суровым голосом, именно таким, который так любит слышать Джим. – И ты думаешь, что сюда никто не заходит, – продолжает он тихо. – А если бы кто-то вошёл… – его голос срывается, когда Джим щёлкает языком по головке его члена, – … тогда, возможно, ты бы хотел, чтобы они увидели. Увидели своего капитана с открытым ртом… – Джим впивается пальцами в бёдра Спока там, где он за них держится, – …забывшим обо всём на свете, с опухшими и влажными губами и… – Господи, Спок, – выдыхает Джим, а Спок рычит, и по телу Джима пробегает дрожь, и он берёт член Спока ещё глубже, до самой задней стенки горла, и Спок тоже дрожит, толкаясь в него так, что мог бы задушить, и слюна Джима течёт из уголка его рта, и внезапно металлический привкус семени Спока наполняет его рот, и он жадно глотает. Его рот непристойно блестит. Джим тяжело дышит, в его ушах шум. Его кровь несётся по венам. Спок тянется к нему, готовый ответить взаимностью, но Джим качает головой. Спок приподнимает бровь и многозначительно смотрит на брюки Джима, на вздымающуюся вверх, натянутую ткань. – Сыграй что-нибудь, – говорит ему Джим, а его сердце бешено колотится. Он имеет в виду – вот так, когда ты такой, когда я такой. Когда я схожу с ума по тебе и не могу думать больше ни о чём, кроме тебя, – я хочу слышать, как ты играешь. Он протягивает руку и поправляет брюки Спока, завершая свой жест ласковым похлопыванием по уже прикрытому тканью паху. Спок садится на скамейку рядом с ним, и Джим быстро, так быстро, что этого почти что не происходит по-настоящему, наклоняется к нему и кладёт голову к нему на плечо. Но вот Спок нерешительно кладёт на клавиши руки, и Джим замирает, и несколько нот растворяются вокруг, и пальцы Спока начинают двигаться всё быстрее, туда и обратно по октавам, и гаммы становятся всё более и более сложными, пока отдельные ноты внезапно не превращаются в музыку. Джиму не знакомо это произведение, хотя он подозревает, что оно терранского происхождения, учитывая инструмент, на котором его играют. Это не самая сложная вещь, которую он когда-либо слышал, и не самое блестящее исполнение, хотя Спок с его великолепной памятью и быстрой координацией играет мастерски. И это не самая эмоциональная музыка, которую ему доводилось слушать, потому что это же Спок, а он не выдаёт себя так легко, если вообще это делает, и его пальцы касаются клавиш осторожно. Но, сидя рядом со Споком, Джим ощущает боль в своём теле, а его эрекция – но не его желание – постепенно ослабляется. И он действительно не может представить себе никакого другого места, где ему бы хотелось быть. Но тут дверь с шипением открывается, и пальцы Спока с внезапной силой обрушиваются на клавиши, и Джим оборачивается, чтобы взглянуть, кто там пришёл, а Спок в это время убирает руки с клавиш, складывает их на коленях и сидит совершенно неподвижно и прямо. Это один из вулканских гостей, которых «Энтерпрайз» перевозит на Звёздную базу V, где они пересядут на транспорт, направляющийся в вулканскую колонию. Большинство вулканцев остаются в предназначенных им каютах, но лидер группы чрезвычайно общителен для вулканца и он, похоже, находится везде и сразу. Теперь он явился сюда, и Спок напряжён, как и каждый раз, когда этот вулканец рядом с ним, и прежде, чем Джим успевает что-то сказать, Спок встаёт со скамейки и говорит: – Прошу меня простить, капитан, – и выходит из комнаты. Он не смотрит на другого вулканца, когда проходит мимо него. На лице вулканца, похоже, саркастическая ухмылка, и он многозначительно окидывает взглядом раскрасневшееся лицо Джима, его опухшие губы и нижнюю часть тела. Джим также выходит из комнаты. **** Когда Джим стал капитаном, он просмотрел регламенты о личных отношениях. Это было не впервые, когда он в них заглянул, но на этот раз он собирался убедиться, что хорошенько зарубил их на носу. Потому что он всегда считал, что, если ему однажды придётся нарушить какое-то правило, ему, чёрт побери, лучше бы знать, какое именно правило он нарушает. Что ж, со Споком он либо давно наплевал на все правила, либо их вообще никогда не существовало. **** Через три года и два месяца после начала миссии они возвращаются из ранее неисследованной части космоса к расположенной на окраинах планете Тигун, где они должны помочь урегулировать спор между двумя основными политическими силами на крупнейшем из континентов. Несколько дней спустя после этого с ними выходят на связь из небольшого поселения на одном из маленьких островов континентальной части, который обнаружили их сканеры. – О да, – говорит лидер тигунского народа, отвечая на вопрос о других жителях этой планеты. – Это смешанная по составу колония, которой мы позволили поселиться на одном из необитаемых островов, – она щёлкает своим запястьем – это тигунский эквивалент пожатия плечами. – Мы не можем использовать эти земли, поскольку и нашему народу, и гиппийцам нужно больше воды и более умеренный климат. А они – в основном вулканцы или вулканоиды, хотя, кажется, у него есть несколько представителей разных видов. Им нравится жара. Поэтому мы берём с них небольшую плату, и всем от этого хорошо. – Гиппийцы также взимают плату с колонии? – интересуется Спок. Она снова щёлкает запястьем. – Возможно. Если они достаточно умны, – её тон подразумевает, что она сомневается в этом, но, с другой стороны, «Энтерпрайз» здесь для решения спора между тигунцами и гиппийцами. В настоящее время нельзя пренебрегать ни одним из приграничных миров, поскольку клингоны постоянно околачиваются поблизости. Возможно, Командование сформулировало бы это немного иначе. Когда лидер поселения выходит на связь с «Энтерпрайз» и появляется на обзорном экране, прося разрешения подняться на борт, Спок встаёт со своего места, становится прямо за плечом Джима и говорит: – Это неразумно, капитан. Не доверяйте ему. Он гораздо опаснее, чем кажется. **** Сидя в баре, который так часто заключал Джима в свои пьяные объятия, Пайк говорил ему: – Если бы ты был хотя бы наполовину таким же, каким был твой отец, ты мог бы пригодиться Звёздному флоту. Твой отец был капитаном звёздного корабля всего лишь двенадцать минут. Он спас восемь сотен жизней, включая жизнь твоей матери и твою. Спорим, что ты способен на большее. … Джим пробыл здесь, в черноте космоса, уже больше года. Он был капитаном своего звёздного корабля чертовски дольше, чем двенадцать минут, даже если он всё ещё по большей мере новичок в этом деле и в основном не знает, что творит, и чувствует себя, словно неуверенно возится со своим капитанством, как он делал это, впервые оказавшись в одной комнате с голой девушкой. Случаются дни, когда он хочет сказать адмиралу: – Знаете, что? Я не Джордж Кирк. И я дохуя ему завидую. Джордж Кирк смог пожертвовать собой, а не своим экипажем, а его сын не может позволить себе подобной роскоши. Потому что он капитан не на двенадцать минут, а на все те минуты, которые он видит тянущимися впереди. **** Однажды Спок сказал ему: – Тот факт, что Вам предлагают подарок, вовсе не означает, что Вы обязаны его принять. А Джим бормочет себе под нос, но недостаточно тихо для острых ушей Спока: – Мама никогда не дарила мне подарков. С тех пор, как ты появился и расстроил её. Он думает об обвиняющем выражении на лице Сэма. Вскоре после этого он уехал к тёте и дяде. Иногда разыскивать Джима приходит Скотти. Он постоянно в восторге то по одному поводу, то по другому, из-за какого-то нового уравнения, которое помогает выжать больше энергии из кристаллов дилития, или какой-нибудь новой транспортаторной матрицы. Джим – один из немногих на борту, кто понимает его болтовню. Спок тоже понимает, но Скотти его реакции кажутся недостаточно восторженными. МакКой же, с другой стороны, МакКой поддерживает в нём энтузиазм, но совершенно ничего не понимает и довольно скоро начинает пытаться рассказать ему в подробностях о новом процессе регенерации глаз андорианских подростков, а Скотти морщит лоб и беспомощно оглядывается по сторонам. – Вайнона Кирк, – говорит Скотти Джиму, – чертовски классный инженер. Он читает её публикации, и у него глаза светятся, когда он выражает Джиму свой восторг по их поводу. Джим никогда не знает, как ему на это реагировать. **** Подвешенный под находящимися в зените этрузианскими солнцами, Джим ощущает, как его кожа покрывается волдырями и трещинами. Концентрированная соль его скудного потоотделения прожигает плоть. Через неделю похитители вытащили его из влажной подземной камеры к палящим лучам солнц. Он моргал от яркости и щурился, настроившись не закрывать глаза перед этими существами. Они оставили его на виду, подвесив на грубых верёвках на центральной площади на целый день и на всю ночь. Это происходит всего за четыре месяца до того, как «Энтерпрайз» будет отправлен на Тигун для урегулирования спора между тигунцами и гиппийцами, где они неожиданно поднимут на борт своих вулканских гостей. – Вулканские старейшины созывают весь наш народ домой, на Новый Вулкан, – говорит Спок. – И они отвечают на призыв. А Джиму кажется, будто его ударили исподтишка прямо в солнечное сплетение. Зенитные этрузианские солнца разрывают его плоть, словно он сам внезапно расширяется, выворачиваясь наизнанку. С него живьём сдирает кожу безжалостная звезда, кровь брызжет вокруг широкими струями – это всё, кем он является. Он – обнажённый человек под полуденным солнцем Вулкана-Который-Был, сгорающий заживо. Он смотрел на это солнце в разуме старого Спока на ледяной планете, и в этом убежище его разума оно было тёплым, гостеприимным и всеобъемлющим. Он был охвачен этой ошеломляющей любовью, и в течение наносекунды и целой вечности они гуляли вместе в тенистом саду под этим высоким солнцем. Их пальцы соприкасались, и это не было случайностью. – Джим, – произнёс Спок спокойно, но с бесконечной нежностью в голосе, которую слышал лишь Джим, – постарайся не выходить на солнце. Ты можешь от этого заболеть, – на его лице мелкие морщинки, которые возникают так легко. Джим видит самого себя – он прибавил в весе, и его волосы стали длиннее, а вокруг глаз и рта – десяток морщин от смеха, обвисшая кожа, и он старый, он старше, но в то же время он ещё молод, с молодым телом, которое едва ли понимает, и он стоит не в яростном огне вулканского полудня, а в ледяном, кусающем воздухе пещеры, а пальцы Спока распластаны по его лицу и… Он не может сравнить телепатию старого Спока с телепатией его собственного Спока, потому что его Спок никогда не соединял их в мелдинге. Когда Джим небрежно провел кончиками пальцев по точкам мелдинга Спока, тот отпрянул назад. Каким-то образом это движение было лишено его обычной грации, и стало воплощением шокированного, пугливого отказа. Его движения обычно такие осознанные, такие осмысленные. Его попытка отстраниться вовсе не такова. **** Количество камней в ящике Джима постоянно увеличивается. То же самое происходит и с меньшей коллекцией, хранящейся в металлической серой коробке на полу рядом с комодом, в котором находится ящик с камнями. Но он делает всё, что в его власти и в могучей силе корабля, и в мощи его гениального экипажа, чтобы эта коробка оставалась настолько пустой, насколько возможно. Некоторые камни Джим покупает. Драгоценные и прекрасные камни, которые поют свою песню в витрине лавки, сверкающие кристаллы. Некоторые камни ему дарят, но их немного. Кто-то делает это осознанно – на ум приходит маленький зелёный камешек, оставленный Кексиком на скамейке в раздевалке; кто-то делает это, не понимая сути. Джим вспоминает одну из своих первых миссий – путешествие в океанический мир Нерея. Шагая по белому берегу к парящему городу вдалеке над волнами, Нийота наклонилась и зачерпнула в горсть неоднородный песок. Джим наблюдал, как она слегка развела пальцы и позволила песку струиться между ними. Она осмотрела сломанные ракушки и морские камни, оставшиеся в её ладони, и улыбнулась. Взяла матовый белый камень, маленький и цельный. – Он великолепен. Джим протянул ладонь. – Можно мне? И он сохранил этот камень, всегда думая о ней, когда впоследствии смотрел на него. Некоторое камни и вовсе не камни, а кусочки полированного стекла или гладкого тёплого дерева с возрастными кольцами на них. Некоторые камни стоят дорого, некоторые – не стоят ничего. Некоторые размером с ноготь, некоторые – тяжёлые и осязаемые на ладони. Но большинство камней он находит, когда вовсе их не ищет, если можно сказать, что такие моменты вообще случаются. Возможно, времени, когда он не ищет камни, не существует, потому что Джим так долго наблюдал за ними, что едва ли это осознаёт. Потому что ему точно не ведомо, когда ему может понадобиться камень. **** Спок играет на фортепиано, и его прикосновения так легки, но пальцы могут сокрушить алмаз. Как и многое другое, разумеется. Джим не знает об этом до тех пор, пока на борт «Энтерпрайз» с Тигуна не поднимаются сорок четыре вулканца плюс их лидер. Они высадят вулканцев на Звёздной базе V; оставшиеся члены поселения воспользуются частным космическим транспортом, чтобы добраться туда, куда они пожелают; и большинство из них желает отправиться в коммуну на Луне Стоунмана. – Они хотят в коммуну? – недоверчиво говорит Сулу на утреннем совещании за день до того, как «Энтерпрайз» покидает Тигун. – Колонию хиппи? Чехов выглядит сконфуженным. – Почему мы забираем одних вулканцев и оставляем остальных? Почему они решили разойтись? Разве они не вместе основали поселение? МакКой фыркает, но сдерживается, когда Ухура дарит ему мрачный взгляд. – Общий Приказ № 341.5, – говорит она Чехову и остальным участникам совещания. – Приоритет транспортации для всех вулканцев. По сути, если корабль не разбирается с чрезвычайной ситуацией или не вовлечён в какие-либо военные действия, он должен принять во внимание все обоснованные запросы, сделанные каким-либо вулканцем, который нуждается в транспортировке по маршруту судна или в любое место, которое расположено не слишком далеко от маршрута. Джим откидывается на спинку кресла. Ему нравится его кресло в кабинете. Оно вращается и отклоняется назад. – Итак, в соответствии с Общим Приказом триста… чего-то там, я решил подбросить эту компанию, – его взгляд скользит в сторону Спока, который всё ещё выглядит несчастным, как никогда прежде. В его глазах – неуверенность и тревога. Джим видел это выражение – когда тот сказал: «Заявление кадета логически обосновано», и признал, что его родная планета вполне может быть атакована, незадолго до того, как капитан Пайк вывел «Энтерпрайз» из варпа и приказал поднять их щиты; когда он прошептал «Kaiidth», прежде чем упасть на колени и прижаться пылающим лицом к паху Джима; когда он отпрянул от пальцев Джима, прижавшихся к его точкам мелдинга. – Это почти трёхнедельный крюк на Звёздную базу V, но мы всё равно двигались в том направлении. Лейтенант Ухура, пожалуйста, сообщите энсину Карби, что он отвечает за их расселение. Помимо этого, разошлите по всему судну напоминание для членов экипажа о прибытии наших гостей. – Это же куча народу, – говорит Сулу. – Нам придётся поселить их в каютах по двое. – Куча вулканцев, – бормочет МакКой. Он дёргается и опять сердито смотрит на Ухуру, которая опять принимает хмурый вид. Джим морщится от сочувствия к нему: Ухура очень больно бьёт носком по голени. – Что? Это я – тот самый лох, которому будет нужно осмотреть каждого из них, чтобы убедиться, что они не привезут какую-нибудь дрянь в вулканскую колонию. Весь мой медотсек будет целыми днями наводнён вулканцами с палкой в заднице. Наконец-то Спок открывает рот, оторвавшись от созерцания стола. – Я думаю, Вы обнаружите, доктор, что эти вулканцы могут не соответствовать Вашим представлениям о вулканцах. Но кроме этого он не произносит больше ни слова, и как подозревает Джим, на самом деле он сожалеет о том, что вообще что-либо сказал. Спок возвращается к своему созерцанию чёрной столешницы. Разговор переходит к оставшейся части их миссии на Тигуне. – Отчёт, мистер Спок, – говорит ему Джим, и тот отчитывается, а за ним это делают Ухура и энсин Окуэле, которая к этому времени перестала удивлённо хлопать глазами, глядя на своих старших офицеров, и просто кажется озадаченной. Однако её отчёт крайне хорошо структурирован, о чём Джим ей и говорит. От похвалы она краснеет. А Джим думает о маленьком кусочке розового кварца, который у него есть и очень ей подойдёт. Когда все предоставили свои отчёты, а новые задания были выданы, МакКой говорит: – Постановили. А Джим подмигивает ему и желает наслаждаться своими вулканцами, после чего спрашивает, есть ли у кого-то ещё вопросы. Наступает мгновение тишины, и он уже почти готов всех отпустить, как Чехов неуверенно произносит: – Хм, капитан, я всё ещё не понимаю насчёт этих вулканцев. Зачем мы перевозим их на Звёздную базу V? – Чувак, – смеётся Сулу. – Мы только что это обсудили. Джим почему-то неосознанно выпрямляется в кресле, а Чехов несколько расстроенно говорит: – Нет, нет, я понимаю, почему мы их транспортируем. Но почему они покидают своё поселение? Там же не случилось ничего плохого, правда? В воздухе повисает пауза, и Джим напрягается. Затем Ухура говорит: – Они хотят отправиться в колонию и помочь там. Это почти в точности то, что сказал бы сам Джим, если бы хорошенько задумался об этом, если бы Ухура не сказала это за него; но он обнаруживает, что внимательно смотрит на Спока с плохим предчувствием, нарастающим где-то в животе. Потому что Спок, который было вернулся к своему созерцанию стола, поднимает голову и смотрит на Джима в ответ, хотя при этом отвечает на вопрос Чехова. – Вулканские старейшины созывают весь наш народ домой, на Новый Вулкан, – говорит он. – И они отвечают на призыв. А Джим чувствует себя так, словно его ударили исподтишка прямо в солнечное сплетение. – Весь наш народ, – сказал Спок, – созывают домой. – Свободны, – говорит Джим. У него пересыхает в горле, и он вынужден сглотнуть. Это ещё одна вещь, которой не знает Джим, пока на «Энтерпрайз» не появляются эти сорок четыре вулканца плюс их вызывающий тревогу лидер. Точно так же, как он не знает о том, что Спок умеет играть на фортепиано. В музыкальную комнату Джима привлекает шум. Они всё ещё на орбите Тигуна; команда лейтенанта Чоэ вернётся на корабль через десять часов, и они отправятся в путь, а Джим снова сможет сложить камни в ящик. В процессе подготовки к отбытию они уже взяли на борт вулканцев из ныне несуществующего поселения. По корабельному времени «Энтерпрайз» наступает вечер. Джим останавливается посреди коридора и искоса поглядывает на Спока. – Ты слышишь там этот гвалт? Спок приподнимает бровь, как бы говоря: «Неужели мне нужно ещё раз напоминать тебе, что вулканский слух намного превосходит человеческий?», но лишь констатирует: – Полагаю, музыкальная комната расположена в подсекции С-4 корабля. Это ещё один из не-ответов Спока, и Джим скрещивает руки на груди, сердито пялясь на него. Он не может поверить, что Споку сошла бы с рук подобная херня на Вулкане – то, как он отвечает на вопросы, на которые не хочет отвечать, – или, возможно, не может – эти уклончивые ответы, которые звучат как ответы, но ими не являются, не вполне. Однако большинство людей этого не улавливает. Джим вынужден признать, что на самом деле это довольно типичный, свойственный людям способ отвечать. Но когда так отвечают люди, это чаще всего потому, что они просто так разговаривают. Когда так отвечает Спок, это может быть лишь преднамеренным действием. Он слишком точен, слишком вулканец, слишком полон уверенности и порой высокомерия, чтобы поступать иначе. Джим ненавидит, когда его унижают так снисходительно. Несмотря на то, что Джим – капитан, Спок умудряется обходить стороной те вещи, с которыми он не согласен, и это поражает Джима. Спок окутывает себя этим изумительным и устрашающим достоинством, которое Джим либо игнорирует, либо преднамеренно дразнит, потому что таков уж Джим; потому что, если бы он этого не делал, он бы, вероятно, в конечном итоге почувствовал бы себя неуклюжим идиотом, спотыкающимся о собственные ноги. Даже когда они занимаются сексом, некоторая сдержанность мерцает вокруг Спока, словно преграда. Она обрушилась, когда Спок попытался убить его на мостике после того, как Джим оскорбил его мать; она обрушилась, когда он прошептал «Kaiidth», прежде чем упасть на колени и прижаться пылающим лицом к паху Джима; она затвердела, когда он отпрянул от пальцев Джима, скользнувших по его точкам мелдинга. Теперь Джиму порой кажется, словно он глубоко погрузил руку в свой ящик с камнями, набил ими свой рот и проглотил. Они разрывают его желудок изнутри, а чёрный камень со сверкающими золотом крапинками врезается во влажную, нежную плоть глубоко в его горле. Он чувствует себя так с тех пор, как около восьми месяцев назад в его каюте Спок сказал ему: – Ты испытываешь ко мне то, что представители человеческой расы называют «влюблённостью». Спок сказал ему это ночью, убаюканной сияющими звёздами за боротом корабля. – Ты влюблён в меня. А Джим не мог этого отрицать. Когда человек говорит нечто подобное своему любовнику, он обычно либо собирается сказать что-то вроде: «Ну ты и лох (я ничего подобного не чувствую)», либо продолжает словами: «И я тоже влюблён в тебя». Спок не подразумевает ни того, ни другого. Джим сидит на своей кровати и пялится сквозь иллюминатор на эти золотые звёзды в тёмной ночи и скучает по мягкой полной луне Земли, низко и неподвижно висящей в дымке. Ещё во времена Академии МакКой сказал ему: – Знаешь, мы все думаем, что хотим, чтобы кто-то другой знал каждый уголок нашей души. Но на самом деле мы этого не хотим. Потому что это охуенно страшно, дорогуша. – Он пьян. Пьян и болтает о своей бывшей жене и о том, как она не позволяет ему видеться с его малышкой. – Потому что, если ты позволяешь кому-то увидеть каждую свою самую крошечную частичку, ты будешь чертовски зависеть от них. Они переполнят тебя изнутри. И неизбежно ты обнаружишь однажды, что их мир на самом деле не вращается исключительно вокруг тебя. Или не вращается вокруг тебя в принципе. МакКой опорожняет бутылку виски Теннеси прямо в рот. – Как ты думаешь, как это выглядит, Джим? – говорит он, хмуро глядя на бутылку. – Как дно чёртовой бутылки виски, вот как, – он роняет руку с зажатой в ней стеклянной бутылкой на траву. Та слабо позвякивает о землю. Джим облокачивается на локти и вытягивает ноги. Он смотрит вверх, на полную луну, низко висящую над холмами Сан-Франциско. – Мы не можем этого допустить, не так ли, – говорит он. – Лучше мы тогда пойдём и найдём себе кого-то другого, – он уже смирился с тем, что наутро у него будет впечатляющее похмелье, по крайней мере до тех пор, пока он не сможет совершить набег на загашник Боунса с отрезвляющими гипоспреями. Итак, Спок говорит ему: «Ты влюблён в меня», а Джим в ужасе сидит на своей кровати, желая получить луну. Как обычно, его страх проявляется в гневе. – Убирайся, – выплёвывает он. Восемь месяцев спустя Спок стоит в коридоре корабля, не-отвечая Джиму: «Полагаю, музыкальная комната расположена в подсекции С-4 корабля», а Джим скрещивает руки на груди, ощущая трение камней в своём желудке. – Ты собираешься быть таким сложным всё время, пока вулканцы на борту? – огрызается он. – Я не вполне понимаю, что Вы имеете в виду, капитан. – Угу, – говорит Джим. – Я собираюсь выяснить, что это за шум. Кажется, я слышу звуки гитары. – Да, капитан. Вы не нуждаетесь в моём присутствии, – это не совсем вопрос. – О нет, Вы ошибаетесь, мистер Спок. Вы со мной, – Джим говорит это лишь для того, чтобы выбесить Спока, который по неведомой причине, похоже, не хочет даже приближаться к музыкальной комнате. Джим уверенно шагает вперёд. После тяжёлого молчания Спок тихо говорит: – Так и есть, Джим. Джим быстро оглядывается через плечо, неуверенный, правильно ли его расслышал. Это могло бы показаться едким замечанием после небольшого напряжённого обмена мнениями, если не считать того, как тихо Спок говорил. На его лице слегка встревоженное выражение. Джим сжимает зубы и решает проигнорировать этот комментарий, что бы он ни значил. Он не может, не сейчас. Они со Споком подходят к двери в музыкальную комнату. Она открыта настежь и в таком положении заблокирована. Пара десятков членов экипажа слоняются внутри, болтают, настраивают инструменты. В передней части комнаты стоит лидер вулканской группы, которую они только что подняли на борт. Вокруг него толпятся присутствующие, а он им улыбается. Джим чувствует, как его глаза широко открываются. – Он что, улыбается? – спрашивает он Спока, а его голос повышается на последнем слове. Спок неслышно вздыхает. Джим чувствует это через соприкосновение их рук, ведь они стоят бок о бок. Он и не подозревал, что прикасается к Споку. – Похоже, что так и есть. – О боже, – шипит Джим. – Я притащил на свой корабль ромуланского шпиона. Почему ты не заставил меня прислушаться к тебе, когда говорил, что он опасен? – Он не ромуланский шпион, капитан, – отвечает Спок ровным голосом. – Вулканский андроид, у которого закоротило контакты? Он собирается взорвать мой корабль? – бормочет Джим себе под нос. – Я не могу предсказать, каковы его планы, но я не думаю, что в них входит саботаж «Энтерпрайз». – Но ты думаешь, что у него есть план. – Несомненно. – Безумный? – Вы имеете в виду вулканца или его план? – Обоих? – Возможно. Джим бросает на Спока действительно обеспокоенный взгляд, забыв об их ссоре несколько минут назад. – Это было реально какое-то неточное заявление с твоей стороны. И Спок наконец-то поднимает бровь и говорит: – Нужно ли мне ещё раз напоминать Вам, что вулканский слух намного превосходит человеческий? Субъект нашего разговора, скорее всего, может всё это услышать, – и, что невероятно, Джим разражается смехом. – Я не могу утверждать, что знаю этого вулканца, – продолжает Спок. – Я знаю лишь, судя по его действиям на данный момент, что он может быть непредсказуемым, – говоря всё это, Спок пристально смотрит через комнату на другого вулканца, а вулканец, в свою очередь, поднимает взгляд и пялится на Спока, в то время, как тот говорит с Джимом. – Итак! – на всю комнату объявляет вулканец. – У нас тут сложился почти целый терранский оркестр. Давайте устроим концерт? С разрешения капитана, разумеется, – он кланяется в сторону Джима. Рука Спока рядом с Джимом словно окаменела от напряжения. Самозваный лидер только что организованного оркестра оглядывает комнату. – У нас есть духовые? Энсин Такер поднимает руку. – Кларнеты? Ах, да. И пианист? Кто здесь играет на фортепиано? – он подходит к инструменту, стоящему недалеко от входа в комнату и проводит рукой по тёмному дереву крышки. Затем он берёт несколько нот, поднимает голову и, не мигая, встречается взглядом со Споком. – Я могу сыграть, – говорит он. – Но кто ещё? – Его глаза ни на мгновение не отрываются от глаз Спока. – Я полагаю, что Вам следует спросить мистера Тахалова. Моё присутствие требуется в научной лаборатории №4, – заявляет Спок и уходит. Его спина прямая как шомпол. Вулканец переводит взгляд на Джима. – Капитан, Вы присоединитесь к нам послушать музыку? – эта чёртова ухмылка так и не сошла с его лица. – Думаю, что да, – небрежно говорит Джим, как будто мысли не крутятся у него в голове как бешеные. Вулканец садится на скамейку у пианино и начинает играть, позволяя нотам плавно перетекать друг в друга. Постепенно к нему присоединяется кто-то со скрипкой, затем ещё кто-то, затем кларнетист, а затем ещё больше участников. Мелодия не идеальна, но надо всеми другими инструментами изящно преобладает фортепиано. Джиму мучительно захотелось услышать, как играет Спок. **** В мире, в котором Джим когда-то жил, были золотые поля. За золотыми полями зеленели фруктовые сады, а за садами – тёмно-лиловые россыпи ягод. Но сильнее всего Джиму запомнились именно те золотые поля, и как под ясным небом летний ветерок пробегал по ним рябью. Джим помнит, как для того, чтобы добраться до здания школы – нового, сверкающего, металлического – ему было нужно пройти мимо этих золотых полей. Его тётя и дядя жили на окраине посёлка. Он встречал на велосипеде Дэвида Мюррея на углу, на пересечении Смит-драйв и Мэйн-стрит, иногда вместе с младшим братом Дэйва – Томми, и они бродили по Мэйн-стрит, блуждали мимо сияющих административных зданий и губернаторского особняка. В большинстве случаев они даже вовремя приходили в школу. Он помнит, как болтался за мусорными баками после окончания уроков и в толчее других детей пытался краешком глаза увидеть пошлые головидео, которые Лерой Мацумото нашёл припрятанными под кроватью своего кузена. Он помнит, как пачкал свою одежду в тёмно-фиолетовых рядах кустов и запихивал ягоды в рот горсть за горстью вместе с Дэйвом, Томми и другом Томми – Кевином, пока они все едва не лопались от переедания, а их руки и рты не окрашивались красно-синими пятнами. Он помнит, как в этих фиолетовых кустах и золотых полях, под этими зелёными деревьями и пронзительно голубым небом он был просто Джимми Кирком. В отличие от Риверсайда, здесь он не был Джеймсом Кирком, сыном великого покойного Джорджа Кирка. Здесь он не был Джимми Кирком, сыном той бедной молодой Вайноны – «Она не может этого вынести» – говорит миссис Морели продавщице магазина Табите Уайз, в то время как Джим тайком кладёт в карман пачку конфет в соседнем ряду. «Она снова оставила их с Фрэнком. С этим человеком! – она вздыхает – Эй ты, мелкий дурачок, тащи свою задницу сюда, пока я тебе по ней не надавала». Он помнит увядшие фиолетовые кусты и покрытые болезнью плоды, падающие с коричневых деревьев под голубым небом. Он помнит, как золотые поля съёжились и покоробились, и никакой ветер не мог больше их всколыхнуть. Он помнит сухую, пыльную землю, усеянную мелкими камнями, когда все растения увяли, и тишину небес, с которых певчие птицы падали замертво от голода или вздувались и распухали от токсинов из поражённых болезнью зёрен. **** Джим, который пытается украсть маскировочное устройство с ромуланского корабля, пока Спок соблазняет – или позволяет соблазнить себя – коммандеру-ромуланке, – далеко не первый, на ком Спок применил свой вулканский нервный захват. Первой была девочка примерно десяти лет по земному исчислению, если судить по виду, которую Джим последние три часа кормил конфетами и которой он рассказывал забавные истории. Она представила его своим друзьям после окончания занятий в школе, и вскоре Джима окружила группа из восьми детей. – Это Приун, – говорит эта девочка, чьё имя Фик’а, Джиму. Она ухмыляется. – Он мой друг, хотя порой бывает нудным. Потому что ему двенадцать лет, и он – старший сын в семье П’трук, а его отец – Примус Сатнура, – она морщится. – И потому что он мальчишка. Джим смеётся и советует ей соблюдать осторожность, чтобы не подхватить от него вошек, и ему потом приходится объяснять это, поскольку сатнурианский ребёнок, конечно же, представления не имеет, что такое вошки. – О, это как ик’ки! – восклицает она, как только понимает смысл. – Какая гадость! Но на самом деле, капитан Кирк, я слишком взрослая, чтобы подхватывать ик’ки от мальчишек. Это для малышей, таких, как моя сестра. Рядом с Фик’ой стоит Фик’ве и улыбается ему зубастой улыбкой. Её рот покрыт голубыми пятнами от конфет, которыми её накормил Джим. **** Приун, сын Примуса, стоит в стороне. Он подозрительно наблюдает за Джимом с тех самых пор, как Фик’а подвела его к своим друзьям. Джим дружелюбно улыбается и протягивает ему руку. – На Земле мы вот так пожимаем друг другу руки, когда встречаемся впервые, – говорит он. Приун хмурится. – Посторонним запрещено находиться на священной площади. Я уже связался со своим папой и его службой безопасности. Они будут здесь с минуты на минуту. – Отличная мысль. Я с нетерпением жду встречи с твоим папой. Я слышал, что он здесь очень важное лицо, – Джим всё ещё протягивает руку. Мальчик неохотно подходит к нему. Он рассматривает руку Джима. – Что я должен с ней сделать? – Ты кладёшь свою руку в мою, ладонь к ладони, и на секундочку её сжимаешь. – Зачем? Джим пожимает плечами. – Такова традиция? – Согласно терранским культурным нормам, это означает, что ни одна из сторон не держит в руке оружия, и, таким образом, это жест доброй воли, – Спок стоит за плечом Джима. В нескольких футах от них Нийота позволяет Фик’ве потрогать свои длинные волосы. Приун протягивает руку и кладёт её в руку Джима. Джим её крепко пожимает. Тут Спок резко произносит: «Капитан», а крупный мужчина в тёмной одежде что-то вопит, когда появляется вместе с целым сатнурианским взводом охранников прямо за чертой священной площади, на которой Джим и его десантная группа стоят вместе с детьми. Джим бросает взгляд на Приуна, чья рука всё ещё сжата в его ладони. – Всегда существует другое оружие. Помни это, – говорит он и рывком притягивает мальчика к себе, прижав спиной к своему телу, обхватив рукой вокруг шеи и задрав ему голову. – Твой отец, я полагаю? – Привет! – окликает он Примуса. – Я – капитан Джеймс Т. Кирк с ЮСС «Энтерпрайз». Полагаю, у вас мои люди. И я хочу их вернуть. Краем глаза он видит, что Спок стоит с Фик’ой между рук, а Нийота держит кричащую Фик’ве. Он знает, что за его спиной остальные члены десантной группы удерживают других детей. Джим игнорирует попытки Примуса всё отрицать и его требования освободить его сына и других детей. – Их имена – лейтенант Нестор, мистер Хомапур, энсины Колума и Пи’ит и лейтенант Джотто. Мы знаем, что вы не можете переместиться прямо на эту священную площадь, если не опустите щиты вокруг неё. Вы останетесь там, где стоите – если Вы или Ваши охранники подойдёте ближе, на примере детей Вы убедитесь, что это было ошибкой. Вы переправите моих людей туда, где сейчас стоите, а затем опустите щиты вокруг этой площади, и мы обменяем наших заложников на членов моего экипажа. Вы оставите щиты опущенными до тех пор, пока мы не вернёмся на «Энтерпрайз». Примус смеётся над ним. – Так Вы теперь детоубийца, капитан Кирк? Я так не думаю. Вы блефуете. Джим даже не моргает. – Испытайте меня, – говорит он. – У Вас есть три минуты, чтобы доставить сюда моих людей. По прошествии пяти минут – пяти минут рыданий Фик’ве и тихих всхлипываний Фик’и, а также неподвижности Приуна, прижатого к Джиму в крепкой хватке, пяти минут гневных ругательств Примуса и скопления разъярённой толпы вокруг небольшой команды «Энтерпрайз», удерживаемой лишь испуганными детьми и священным статусом площади – Джим вздыхает и говорит: – Я не шутил, Примус Лив. Я не хотел этого делать, – он замолкает на секунду, а потом: – Коммандер? Спок шагает вперёд вместе с Фик’ой. – Девочке незачем страдать. Вы можете применить вулканский смертельный захват. Вздох ужаса бормочущей толпы проносится над площадью. Взгляды Спока и Джима встречаются. – Да, сэр, – говорит он, и его пальцы сжимают мягкую плоть на шее девочки. Она падает на землю, обмякшая и неподвижная. Её сестра визжит. Джим чувствует, как мальчик дёргается рядом с ним. Спок с невыразительным лицом отходит назад, сложив руки за спину. – Кто следующий, Примус? Её сестра? Ваш сын? – Монстры! – раздаётся из толпы женский голос. Джим безрадостно ухмыляется. – Спросите своих правителей, почему они похитили моих людей. – Ложь! – кричит кто-то из толпы. – Невероятная ложь! Джим безжалостно продолжает: – Спросите своего Примуса, где он их держит. Вы хотя бы знаете о тёмных камерах для узников, построенных в пещерах под Ратушей? – он пристально смотрит на Лива. – Расскажите своему сыну о научных лабораториях, находящихся под этой священной площадью. Примус бледнеет. Он бросает взгляд на сына, и его плечи повисают. Он рявкает приказ своему охраннику. Тянутся бесконечные минуты. – Нийота, – Джим дёргает головой в сторону Спока. Она передаёт сопротивляющуюся Фик’ве в его руки. – Отец, – умоляет Приун. – Подождите! – кричит Примус. – Ваши люди уже идут. – Недостаточно быстро, – отвечает Джим. – Продолжайте, мистер Спок. Оказавшись снова на корабле, Джим, Спок и Нийота возвращаются на мостик. Внутри турболифта Джим позволяет себе без сил опереться на стенку. – Чёрт, – выдыхает он. – Не думал, что это сработает. – Это был хороший план, капитан, – говорит ему Нийота. – Даже если для него потребовалось огромное количество той самой удачи Кирков. – Многое могло пойти не так, – Спок выглядит таким же невозмутимым, как и всегда, но его глаза потемнели. – Слишком многое. Хорошая мысль, кстати, использовать эту священную площадь, чтобы сдерживать их, Ухура, – они все на мгновение затихают. – Спок? На самом деле ведь не существует такого понятия, как «вулканский смертельный захват», правда? Глаза Нийоты широко распахиваются. – Господи. Я думала, что вы со Споком это заранее спланировали! – Неа. Я придумал это всё по ходу дела и надеялся, что Спок придумает что-нибудь, на самом деле не смертельное. Нийота качает головой. – Но, капитан, это же дети. Что, если бы что-то пошло не так? – Лейтенант, – говорит Джим ровным голосом. – У них были мои люди. Через несколько долгих секунд дверь открывается на мостик. Никто внутри турболифта не совершает попыток выйти, пока на лице Нийоты не появляется лёгкая улыбка, после чего она говорит: – Их там больше нет, капитан Кирк. Он улыбается ей, внезапно чувствуя себя моложе, и отвечает: – И это охуенно. Сегодня вечером на корабле будет праздник. Они будут отмечать спасение своих товарищей по экипажу. Они будут праздновать, и Джим будет праздновать тоже, но, помимо этого, он будет задаваться вопросом почему. Не подробностями этого почему – он совершенно уверен, что энсин Пи’ит, менорианка, была слишком соблазнительна для Примуса и его банды так называемых учёных, чтобы отказаться от попытки поставить на ней эксперименты, – но почему и зачем в более широком смысле. Несколько месяцев назад Спок сказал ему: – В древности на Вулкане пассивность считалась слабостью. Ты бы, наверное, назвал это Законами Хаммурапи – око за око. Убийство воина или любого члена его семьи заслуживало мести, которую мы называли справедливостью. Неспособность отмерить правосудие лишь открывала клану путь для дальнейших актов насилия, соответственно, более сильные кланы могли пользоваться чужой слабостью. Джим положил руку на бедро Спока, лёжа рядом с ним, сидящим с прямой спиной на кровати. – Что могло бы оправдать уничтожение целой планеты? Спок покачал головой и с закрытыми глазами произнёс: – Серебристая ласточка vilka летит по прямому пути логики над извилистыми реками крови в пустыни. За гранью памяти о поверженном воине и гнева его партнёра по воинским узам vilka совьёт своё гнездо. Мы будем искать его на рассвете. Так сказал Сурак. Джим задремал, ощущая под своей ладонью жар кожи Спока; его упругая плоть оставалась неподвижной, пока Спок тихо сидел на краю кровати. Одинокая мысль дразнила полусонный, затуманенный разум Джима. – Я должен идти, – сказал Спок через некоторое время. Пролетели минуты? Прошли часы? Он убрал руку Джима со своего бедра, затем встал и оделся. Когда он подошёл к двери, Джим окликнул его. – Ты слышал о терранском поэте Руми? Спок кивнул. – Я пытался вспомнить, что мне напомнили те слова Сурака. Есть одна известная фраза Руми, которая очень сильно на них похожа. Но я не могу вспомнить её прямо сейчас. – Ты мог бы спросить компьютер. – Я мог бы. Джим этого не сделал. Спок подождал ещё немного, а затем ушёл. После спасения лейтенанта Нестор, мистера Хомапура, энсинов Колума и Пи’ит, а также Кексика от сатнурианцев на корабле будет праздник. Они будут отмечать спасение своих товарищей по экипажу. Вот почему он отказывается расстраиваться из-за того, что использовал детей ради достижения своей цели. Шаги членов экипажа ускоряются, когда Джим проходит мимо по коридору. Они стирают крошечные улыбки и лёгкую таинственность со своих лиц, приветствуя его. – Капитан, – говорят они с «искорками» в глазах. Разговоры, скрытые за ладонями, передающиеся друг другу на ухо, при его приближении затихают. К вечеру корабль наполняется энергией, которая словно пульсирует в такт с двигателями. В воздухе висит напряжённое ожидание. Джим сидит в капитанском кресле и барабанит пальцами по подлокотнику. Позади него Нийота что-то шепчет по системе связи. Джим вытягивает шею, чтобы взглянуть на неё – та же самая загадочная улыбка, которую он видел у десятка других членов экипажа, играет в уголках её губ. Ей идёт быть на грани жизнерадостного восторга, озаряющего её элегантную красоту. Он поворачивается дальше и наблюдает за Споком, сидящим у своей научной станции. Его пальцы порхают над консолью. Если он и осознаёт назревающее вокруг предвкушение, он этого не показывает. И он не выказывает никакой осведомлённости о пристальном внимании Джима, хотя и недолго. И когда он, наконец, поднимает взгляд на Джима, на его лице нет ни малейшего колебания, нет никакой неуверенности в его глазах. Ничего такого никогда и не бывает. Он всегда встречает взгляд Джима с высоко поднятой головой и не отрывает от него глаз, пока Джим не успокаивается и не затихает, пока его пальцы не перестают в нетерпеливом ритме барабанить по подлокотнику кресла. Он хватает свой падд и набирает сообщение Споку. В нём говорится: Руми написал кое-что, что напомнило мне твоё цитирование слов Сурака. Он написал: «За пределами представлений о правильных и неправильных деяниях есть поле. Я встречу тебя там.» Позже той ночью он видит Спока на вечеринке. Когда десантная группа на Сатнуре не вышла на связь по расписанию, Джим пошёл в свою каюту и положил тусклый, непрезентабельный серый камень на стол в своей спальне. Рядом он выложил четыре других, взятых из ящика. Некоторые маленькие, некоторые размером с его кулак, один из них – кристалл. После того, как вечеринка подходит к концу, и Джим подносит свои пальцы ко рту и носу, безуспешно пытаясь ощутить на них запах Спока, он кладёт эти камни обратно в ящик, где царит беспорядок. Холодная, неприятная капля влаги вытекает из его ануса. Он отправляется привести себя в порядок, оставив один камень лежать на комоде – чёрный с золотым, неподвижный и тихий. **** – Прошу прощения, – говорит Джим, когда осознаёт, что Спок в комнате не один. – Я как раз уходил, – отвечает ему вулканский лидер со своей привычной лёгкой улыбкой. В другом конце комнаты Спок застыл в напряжённой позе, его плечи приподняты и расправлены. Их гость – высокий мужчина, несколько полнее Спока, унаследовавшего стройное телосложение своей матери. Тело Спока обманчивое и гибкое. Тонкие сухожилия и изящные кости скрывают его силу, телесную и ментальную. Дыхание Джима высекло его имя на стройных линиях тела Спока, на нежной коже между его бедром и членом. Он представил себе, как Спок делает с ним то же самое, лаская его губами. Однако этот другой вулканец иной: в его руках и спине явно видна сила. Его брови тяжелы, а на его щеках, под крепкими скулами, залегают тени. Когда он состарится – возможно, лет через сто – его лицо можно будет охарактеризовать как тяжеловесное. Его волосы довольно нетипично длинные и лохматые, нет никакой вулканской стрижки под горшок. Его рот подвижен от смеха, улыбок, гримас и переходов между ними. Но в то время, как глаза Спока карие, мягкие и тёплые, его глаза – холодные и типично вулканские. – Я как раз уходил, – говорит он. – Спок, ты не можешь избегать меня вечно. Рука Спока судорожно сжимается и сразу же замирает, словно в ужасе от собственного непроизвольного движения. **** Джим всегда выживал. Он всегда был намерен выжить. В мире с золотыми полями – в мире, в котором когда-то были золотые поля, – в мире, где новые сверкающие административные здания, окружающие главную площадь, покрыты брызгами крови, – в мире, где здание школы превратилось в бойню, – в мире, где кости дяди и тёти Джима лежат в яме вместе с костями других казнённых, – в мире, где губернатор хватает его за плечи и говорит: «Ты был избран в число тех, кто будет жить»… Нет, это неправда. Кодос ни разу и пальцем не прикоснулся к Джиму. Ни разу его даже не видел, кроме как на фотографии, кроме как на бумаге – его оценки, его прошлое и его родословную сына Джорджа Кирка. Он отсортировал Джима в одну кучу и отсортировал других людей в другую кучу. Дэвид и Томми Мюрреи оказались в другой куче. Но у Джима никогда не получалось держаться подальше от тех событий, в которых он изначально не должен был участвовать, и поэтому однажды днём он взламывает центральный процессор администрации колонии, потому что знает, что здесь что-то не в порядке: поля больше не золотые, полки в магазинах пусты, у взрослых напряжённые морщины вокруг рта – точно такие же, какие бывают у его мамы перед тем, как она снова покидает Землю. Однако он опаздывает. Он уже ничего не может сделать, чтобы остановить это, чтобы исправить всё и спасти своих дядю и тётю. Но ещё не слишком поздно увидеть, как всё это произошло, ещё не слишком поздно, чтобы тайком вывести Дэвида и Томми на залитую струями крови главную площадь, где их маленькие быстрые тела суматошно мечутся под ногами охранников. Он спотыкается о тело Лероя Мацумото, смотрит в незрячие глаза и продолжает бежать. Он тянет за собой Томми. – Не смотри, – шепчет он, задыхаясь. – Беги. Рано или поздно охранники утомляются их преследовать; им приходится повернуть назад, чтобы подавить бунт людей, сражающихся за свои жизни, потому что это никогда не бывает легко. Главная площадь не была предназначена стать местом казни. Она была задумана как сад. Джим знает, что там умирают четыре тысячи человек. Он увидел это число в документах Кодоса, сайт с которыми он взломал. В течение следующих нескольких дней к ним присоединяются и другие дети. Кевин Райли каким-то образом находит их, прячущихся в скалах над погруженным в тишину городом. Дэвид – самый старший из них, прирождённый лидер. Они с Джимом вдвоём организуют вылазки, чтобы обыскать пустые дома в поисках еды и всего, что могло там остаться после того, как их обыскали солдаты. Они мало что находят. Однажды Дэвид не возвращается назад. К этому моменту у них не осталось больше слёз. Слёзы – это пустая трата энергии их тел, а у них её мало, её не хватает, потому что еды становится всё меньше. Джим ждёт спасения и помощи, которые не приходят, а ночами учится шикать на страдающих кошмарами маленьких детей, ведь ночью звуки разносятся эхом на дальние расстояния, и это небезопасно. Он заставляет свою маленькую банду постоянно перемещаться и никогда не подходить слишком близко к источникам воды, потому что именно там солдаты Кодоса их подкарауливают. Они прячутся в засыхающих грязных ямах. И Джим учится собирать камни. Кусочки горных пород, настолько плоские, насколько возможно. Когда Томми Мюррей умирает от голода, он говорит: – Прошу тебя, Джимми. Когда будешь меня хоронить, не дай грязи попасть в мои глаза. Поэтому Джим обещает, что не допустит подобного. Он роет неглубокую могилу – это лучшее, на что они способны с учётом ослабленного состояния, а затем кладёт два плоских камня на его глаза, чтобы грязь в них не попала. **** Джим всегда выживал. Он всегда был намерен выжить. Руки тех, кто выжил, всегда обагрены кровью. На Тарсусе IV был мальчик, которого Джим не смог спасти. Было много мальчиков, девочек и взрослых, которых Джим не смог спасти. Джим знал, что Томми умрёт, как и многие из них. Он всегда выживал с кровью на своих руках, потому что, когда они все умирали, снова и снова, он ничего не мог сделать. Это тоже неправда: было кое-что, что он мог сделать, но он отказывался. Когда они просили, когда они уже знали, наблюдая, как другие умерли перед ними, не отпустит ли он их просто так… – Пожалуйста, Джимми, я не хочу так умирать, мне так больно, мой животик болит, пожалуйста, пусть это закончится… Он отказывался. – Вы будете жить, – говорил он яростно, как будто этого могло быть достаточно. – Станет лучше, я что-то придумаю, я найду еду, помощь скоро придёт. Вы будете жить. В тринадцать лет он был достаточно взрослым, чтобы понимать, что этого вовсе недостаточно, хотя они и в самом деле протянули ещё несколько дней, пока не стали слишком вялыми, чтобы двигаться или вообще интересоваться хоть чем-то, а затем они перестали жить. Сейчас Джим бы не сделал такого выбора. Если бы дело дошло до подобного, если бы смерть – и смерть именно от боли – кого-либо из членов его экипажа была абсолютно неизбежной и неминуемой, и не было бы никакой надежды, он бы теперь не отказался. Если бы его попросили. Но Спок… Если бы Спок однажды попросил… Как бы он смог?.. Но, опять же, Спок никогда бы не попросил об этом. Это не просто голословный вывод из одной из бессмысленных мысленных игр, в которые Джим играет сам с собой, в основном на мостике, когда они путешествуют сквозь космическое пространство из точки А в точку В, и ему нечего делать, кроме бумажной работы. Но иногда, порой он просыпается с ужасной тошнотой от какого-то сна, который он изо всех сил старается на вспоминать. Нет, он обсуждал это со Споком. – Капитан Кирк, – сказал ему тогда Спок, – это Ваше настойчивое стремление войти в состав каждой десантной группы, покидающей этот корабль, в лучшем случае неэффективно. На тот момент миссия длилась всего два с половиной месяца. Боунс как раз зашивал ему рану на локте, а Спок стоял перед ним, крепко сцепив руки за спиной. Это не первый раз, когда Джим оказывался в подобном положении перед своим первым офицером. Напряжённое тело Спока ощутимо излучает неодобрение. – Чаще всего, – продолжает Спок, – подобные действия на самом деле наносят ущерб миссии. Вы не научный офицер. Вы не инженер. Вы не ботаник. Вы не геолог. Вы не офицер связи. Вы не селекционер. Вы не сотрудник службы безопасности. Вы не медбрат, не врач и не психолог. Вы не… – Нет, я не все они! – рявкает Джим, рывком поднимаясь с медицинской койки и разворачиваясь лицом к Споку, становясь с ним грудью к груди. Если бы они оба одновременно резко вдохнули, то они бы соприкоснулись. – Я – грёбаный капитан! – И Вы только мешаете. Сэр. Где-то в середине этого МакКой выходит из комнаты. После того, как Спок уйдёт, Джим задастся вопросом, уж не решил ли МакКой не вмешиваться в этот спор в своей обычной воинственной манере потому, что он признавал правоту Спока. – Перестаньте контролировать каждый мой шаг, коммандер. Я не один из Ваших учёных, которых Вы можете терроризировать своими мелкими, невыносимыми придирками и перфекционизмом. Спок вскидывает голову. – Вы пытаетесь отвлечь меня от темы разговора. Джим издаёт смешок. – Нет, не совсем. Знаешь ли ты, что на прошлой неделе энсин Резерфорд забилась в угол в лаборатории №3 и выплакала все глаза, потому что ты порвал в клочья эксперимент, над которым она работала днём и ночью последние пару месяцев? И что с тех пор лейтенант Маранс смог эффективно использовать данные, собранные Резерфорд, для систем наведения шаттлов? – Я проинформировал энсина, что её работа была вполне сносной и предложил пути её улучшения, – сухо отвечает Спок. – Ага-ага. Вот только я не думаю, что это то, что она извлекла из того разговора, поэтому, если ты намеревался сказать именно это, тебе стоило бы найти лучшую формулировку. – Если энсин не в состоянии воспринимать критику, высказанную с целью помочь ей лучше выполнять свои обязанности, то, возможно, она слишком мягкий индивидуум для жизни на звёздном корабле, где ей приходится сталкиваться со всевозможными ситуациями и уметь реагировать на них соответствующим образом. – А может, дело в том, что ты просто не умеешь разговаривать с другими? Типа, это ведь важно для помощи в управлении звёздным кораблём, ты так не думаешь? – Джим подчёркивает это широкими жестами рук, как будто он может уравновесить ту сверхъестественную неподвижность, которую сохраняет Спок. Это забавно, но Спок на самом деле никогда не бывает неподвижным, хотя и кажется таковым. В нормальных условиях его кожа крайне подвижна, что тайно свидетельствует о том, что её гибкая упругость не может полностью сдержать внутреннюю живость его существа. Но в данный момент это последнее, о чём думает Джим. – Капитан, – голос Спока звучит настолько благоразумно, что Джим знает – он, должно быть, просто кипит глубоко внутри себя, намного глубже всего, что Спок когда-либо осмелится признать. Джим осознаёт, что, может быть, качество его собственной работы здесь и самое блестящее, зато он обладает даром проникать Споку под кожу. На самом деле, он обладает даром проникать под кожу большинства людей. Иногда это даже неплохо. Хотя, возможно, не особо хорошо в случае с его первым офицером. – Звёздный флот – это военизированное подразделение Федерации. Его члены, как минимум, должны быть способны… – О, господь всемогущий, ты только послушай себя, Спок! – в отчаянии восклицает Джим, уже готовый завопить. Он проводит рукой по волосам. – И ты тоже! Что случилось с миротворческими миссиями? С исследованиями галактики? – Это тоже присутствует. Но дело не только в этом, и Вы должны быть в курсе, капитан. Прошу Вас, воздержитесь от приписывания мне слов, которых я не говорил. Джим сердито пялится на него. – Верно, – в его голосе звучит сарказм, но он помнит, как Спок медленно говорил Пайку в его кабинете после того, как они дотащились на Землю после битвы с Нероном: «Энтерпрайз» – исследовательское судно, адмирал. А Вы говорите о том, чтобы оснастить её большим количеством вооружения». Он помнит то глубоко встревоженное выражение, которое скрывалось на гладком лице Спока. – И на что же такое, – Джим совершает резкое движение рукой, – должны быть способны члены Звёздного флота, коммандер? Спок приподнимает бровь и очень внятно произносит: – Сохранять хладнокровие. При любых обстоятельствах. Джим тоже приподнимает брови, глядя на Спока в ответ. Он всё ещё не отступил назад; фактически, он… или это был Спок? подошёл ещё ближе. – Разве энсин Разерфорд огрызалась на тебя в ответ, когда ты на неё накинулся? – Ваша характеристика моего взаимодействия с энсином Резерфорд ложна. – И, бьюсь об заклад, оскорбительна. Если бы ты не был выше этого. Ой, прошу тебя, Спок, – и вот теперь здесь действительно нечего больше делать, как ухмыльнуться Споку. Его, Джима Кирка, фирменной ухмылкой – дерзкой, яркой и всего лишь капельку искренней. – Ага-ага, я знаю, что я засранец, Спок. Но ты не ответил на мой вопрос. Она огрызалась на тебя? – Если под этим Вы имели в виду, жаловалась ли она, тогда ответ – нет. – Она плакала? Спок стоит и не двигается. – Её глаза покраснели. – Ладно, в общем, она ждала, пока ты уйдёшь, чтобы разрыдаться после того, как ты на неё наехал. – Это неуместно. У неё не было необходимости терять самообладание. Как я ей сообщил, начальные стадии её эксперимента были сносными. Джим хлопает рукой по столику с медикаментами, стоящему рядом. – Спок, ты заставляешь меня, – говорит он чрезмерно акцентированно, – захотеть рвать на себе волосы. Не мог бы ты хотя бы разок стать капельку человечнее? Джим морщится, как только эти слова вырываются из его рта. В комнате повисает удушающе напряжённая тишина. – Ой, чёрт, Спок, я не имел в виду… – Я не человек, капитан Кирк. – Я не имел в виду то, как это прозвучало. Спок едва даёт ему закончить. – И я удивлён, что именно Вы проявляете ксенофобию. Я не предполагал, что это является одним из Ваших недостатков. Другие вещи я подозревал, да, но не это. – Погоди, именно я? И что же это значит, мистер Спок? – Лишь то, что Ваши сексуальные авантюры с другими видами, помимо Вашего собственного, обрели широкую известность. Джим закатывает глаза. – Как угодно. «Быть человечнее» – это просто выражение. Спок рассматривает его своими тёмными глазами. – В таком случае я со всем уважением предлагаю Вам исключить его из своего словарного запаса. На самом деле Джим не ощущает особого уважения, судя по его тону, но полагает, что заслужил это. – Неужели ты вообще не считаешь себя человеком? Твоя мать была человеком. При упоминании его матери Спок напрягается ещё сильнее, если такое возможно. Джиму действительно не следовало бы трогать эту тему. – Я в курсе этого, – выдыхает Спок, и впервые за время этого спора его взгляд опускается вниз. На секунду Джиму кажется, что эти глаза скользят по его телу, и он подавляет дрожь. Напряжённое молчание тянется между ними. И наконец. – Капитан, мы можем вернуться к изначальной теме нашей беседы? Джим коротко кивает. – Я предполагаю, что Вы упомянули о реакции энсина Резерфорд на руководство с моей стороны под двум причинам. Во-первых, потому что у Вас есть привычка нападать при каждой возможности, когда необходимо выбирать между нападением и защитой. Мои изначальные слова заставили Вас занять оборонительную позицию, и Вы хотели с этой позиции уйти. Во-вторых, Вы упомянули энсина Резерфорд, чтобы продемонстрировать, что моя манера давать рекомендации, будучи вполне логичной и подходящей для вулканца, может быть не самым эффективным методом общения с представителями человеческой расы. Всё верно? Чувствуя себя неловко из-за проницательности Спока, Джим пожимает плечами и говорит: – Что-то вроде того. – Тогда позвольте мне перефразировать. Капитану не место в составе каждого десанта на каждой миссии. Лидерство не обязательно означает личное руководство каждой группой. На самом деле Джим об этом знает, и ему не нужно, чтобы его первый офицер ему на это указывал. Он знает, что не может справляться со всем на свете. Он знает, что другие индивидуумы зачастую могут выполнить необходимую работу лучше него – ведь он не инженер, не геолог, не ботаник, как и сказал Спок. Задача капитана состоит не в том, чтобы справляться со всеми делами самому, но в том, чтобы назначить самого подходящего специалиста выполнить необходимую работу, даже если это означает подвергнуть данного члена экипажа опасности. Спок склоняет голову. – И я верю, что Вы это знаете, Джим. Джим сжимает пальцами переносицу. – Послушай, – резко говорит он. – Ты не ошибся. Просто… Каждый раз, когда я приказываю кому-то покинуть этот корабль, чёрт, и даже когда они остаются на корабле, – потому что не то чтобы корабль был таким уж безопасным местом – каждый раз, когда я приказываю кому-то что-то сделать, особенно отправиться в какое-то неизвестное место, возможно, я приказываю им пойти на смерть. И если я не составлю им компанию в этом, если я не потребую от себя того же самого, чего требую от них, то кем меня это делает? – Вы не способствуете их благополучию, мешая своим необязательным присутствием им делать свою работу, – Спок наконец разжимает свои сцепленные за спиной ладони. – Удовлетворительное выполнение Ваших обязанностей заключается в определении того, кто лучше всех подходит для решения поставленной задачи. Джим устало улыбается. – И вот так я стану самым лучшим капитаном, верно? – Это лишь одно определение, – Спок выглядит так, будто хочет сказать что-то ещё, но сдерживается. Вместо этого он тихим голосом произносит: – Возможно, Ваше беспокойство уменьшится, если Вы позволите членам экипажа участвовать в миссиях на добровольных началах. – Вряд ли. Это слишком простой выход. Попытка избежать ответственности. Нет, если они будут ранены или убиты там, то пусть это будет по моему грёбаному приказу. – Это нелогично. Джим облокачивается на койку. – Слушай, а мы можем завершить эту душевную беседу? – Я уже сказал Вам то, что собирался сказать. – Я не хочу говорить с тобой об этом. Просто… – Как пожелаете, капитан. Джим в курсе, что теперь он вводит Спока в замешательство, просто являясь совершенно нелогичным человеком. – Нет, я действительно не хочу говорить с тобой об этом, – он поворачивается и смотрит на Спока, словно каким-то образом в этом есть его вина. – А что насчёт тебя? Кто-нибудь когда-нибудь просил тебя о быстрой смерти из милосердия? Знаешь, когда ничего не остаётся, кроме как либо положить этому конец быстро и в основном безболезненно, либо обречь на медленную и мучительную смерть? – Нет, меня не просили. – Так благодари за это свои счастливые звёзды. Насмешливо глядя на него, Спок сообщает, что звёзды не могут быть счастливыми, ведь это газовые массы, осуществляющие ядерную реакцию. – Джим, – говорит он, – наверное, некоторые просили Вас об этом. Вероятность того, что Вас снова попросят об этом в будущем, составляет восемьдесят три целых две десятых процента. Что Вы сделаете, когда Вас попросят, будет Вашим решением. Но я никогда не попрошу Вас о чём-то подобном. Джим криво улыбается от внезапной резкости в голосе Спока. – Я и не ожидаю, что ты попросишь меня о чём-то подобном, Спок. Он и в самом деле не может представить себе, чтобы Спок однажды попросил избавить его от страданий, дать ему умереть. По его тону Джим понимает, что это для него отвратительная концепция, и что Спок действительно может считать тех, кто просит о подобном, слабыми или низшими. Может, это свойственно вулканцам. – Эй, Спок? В следующий раз, когда мы решим поговорить по душам, почему бы нам не выбрать более удобное место, чем медотсек Боунса? – Утвердительно. Вам следует знать, капитан, что, несмотря на то, что мы говорим «по душам», как Вы это называете, моё мнение о Вас не изменилось. Вы всё ещё, – он делает паузу, чтобы процитировать Джима, – «засранец». И Джим вынужден восторженно расхохотаться, избавляясь от продолжительного напряжения. На самом деле Спок не вполне всё исправил своим неуклюжим заверением, что он не считает Джима эмоциональным недотёпой, но он попытался. Кивнув, Спок выскальзывает из комнаты. **** Позже он понимает, что это могло быть извинение. Что, возможно, это было вовсе не высокомерие, когда Спок сказал ему, что никогда не попросит Джима убить его из милосердия. Что это было извинение своего рода. По-Споковски.