dive in

Ренджун бежит так, как будто от этого зависит его жизнь. И это, наверное, действительно так. Чувства не врут, Ренджуну хочется в это верить. У него сжимается сердце, когда он видит Джемина на пороге — уставшего и болезненного настолько, как никогда раньше не было. Но он здесь. И от этого как-то дурацки радостно — Ренджун думает, что скучал намного сильнее, чем мог себе представить. Но, когда адреналин перестает с такой силой бить в голову, все равно все выходит глупо и неловко. Ренджун топчется на пороге, обеспокоенно смотрит и вздыхает, потому что не знает, можно ли сделать шаг навстречу — вдруг убьет. Джемин смотрит на него без вопросов или каких бы то ни было эмоций, даже и не ждет ничего толком, просто существует на этом конкретном месте — для него ничего не происходит. Ренджун чувствует это слишком остро. Хуже уже не будет, а волнение за Джемина никуда не денется. Тот уже здесь. Сорвется, наорет, отчитает в очередной раз — пускай, лишь бы не вот это пустое ничего, как сейчас в глазах. — Ты выглядишь очень… Уставшим, — Ренджун говорит самое очевидное и на всякий случай пятится назад. Если кто-то из них двоих будет плеваться ядом от прошлой злости, то лучше держать дистанцию, а Ренджун понятия не имеет, надолго ли его хватит. Может, Джемина больше не будет достаточно для того, чтобы его успокоить, как и раньше не было для того, чтобы заставить забыть, насколько важен Донхёк. Джемин и не пытался это сделать — скорее требовал думать самостоятельно и о себе и был прав, но Ренджун не хотел слушать. Все еще не хочет, но выбора не остается и справляться своими силами все же приходится. Спасай себя сам. Ренджун протягивает руку другому человеку, как будто в прошлый раз его не укусили за нее же. — Сплю отвратительно, — пожимает плечами Джемин и делает шаг назад. — Входи, раз пришел. Здесь сквозняк. Нельзя стоять на сквозняке. Ренджун согласно кивает. Он и сам об этом знает. Из-за сквозняков продувает, потом болит все, что только можно, — и голова, и шея, и уши. И сердце тоже, если совсем не повезет и сквозняк окажется не из-за открытых окон, а из-за распахнутой настежь души — плюнь ради интереса, вдруг получится забавно. В квартире у Джемина темно, все окна плотно заперты, а из спальни доносится приглушенный звук проигрывателя. Ренджун ежится, как будто от холода, а на деле от ощущения узнавания, как будто он снова в своей квартире. У него так, кажется, последние полгода? Или дольше. Ренджун не уверен, но он знает, что ненависть к свету у них обоюдная — солнце заставляет чувствовать себя лучше, когда хочется просто глубже тонуть в унынии. Это плохо, тебе плохо, но это зона комфорта, располагайся и не забудь выбросить из своей головы идею о том, что ты можешь быть в порядке. Ты ничего не можешь, только перестать сопротивляться. Бездействие — часть необходимости. — Тебе настолько плохо? — не сдерживается Ренджун. Джемин смотрит на него волком, хмурится, но потом расслабляется — что ему скрывать? Ренджун до его чувств не доберется — он и так уже там, было бы что терять. — Сам знаешь, — Джемин забивает на приличия и возвращается назад в кровать, Ренджун едва слышно плетется за ним. Ничего он не знает. Догадывается, пытается разобраться и понять, а в итоге только и получает, что больше вопросов, чем ответов. — Не знаю. Ничего не знаю, — мотает головой Ренджун. Он вытягивает из кучи вещей свои забытые когда-то пижамные штаны, от них подозрительно пахнет его же кондиционером для белья. Переодеваясь, Ренджун косится на Джемина — тот смотрит, чуть прищурившись, но ничего не говорит, не останавливает, двигается немного дальше от центра кровати, чтобы освободить немного места, но оставить между ними не так много пространства, как мог бы. Под одеялом тепло и уютно, а от Джемина исходит тепло, которого Ренджуну до больного не хватало. Хочется прижаться, обнять, ластиться маленьким радостным щенком, но Ренджун не щенок — выброшенный и спущенный с привязи пёс, испуганный, диковатый и знающий, что от людей не стоит ничего ждать, тогда и разочаровываться будет не в чем. Он здесь не для этого. Ему не плевать на Джемина, на то, как он себя чувствует и что будет с ним дальше, а что будет у них, какая разница? Их нет, не было толком и не будет точно. Плевать, плевать, плевать. Ренджуну нужно себя в этом убедить. — Я о тебе ничего не знаю, если ты не говоришь. Ни о ком другом тоже. Я не могу ни о ком ничего знать, кроме себя. Я ведь… — Ренджун вздыхает и от бессилия прикрывает глаза. Было бы проще, если бы он мог знать. — Я ведь не другие люди. — А волнуешься о них вместо себя, — Джемин усмехается и тянется сам — треплет рукой по волосам, проходится пальцами по скуле и как будто теряет все силы, оставляя руку лежать вот так. — Да, мне настолько плохо. Хуже даже, наверное. Мне было паршиво, когда ты ушел, а потом еще паршивее с Джено, потому что… — С Джено? — Ренджун переспрашивает, стараясь унять противное ноющее ощущение в грудине. Какое у тебя право что-то чувствовать из-за этого? Ты сам отказался, сам оттолкнул, сам позволял потом. Ты не имел права и не имеешь теперь. Не чувствуй, ты не за этим здесь. — С Джено, — Джемин кивает и по нему кажется, что он точно знает, о чем Ренджун спрашивал. Еще бы не знать — у Ренджуна сердце на рукаве. Хочешь украсть? Нет? Что же, возможно, тебе все равно его подкинут. И никто не обвинит в краже. Это проклятая безделушка с царапинами, трещинами и мутными подтеками — ничего красивого, такое никто не захочет ни за бесценок, ни даже бесплатно. Маленькое и глупое проклятье — сглаз в миниатюре, ненужная и бессмысленная ерунда, только мешает жить, совсем как Ренджун. — С ним спокойно, нет проблем и я первый, знаешь? Единственный важный, нужный, но в то же время у него есть своя жизнь. Ренджун кусает щеку изнутри, чтобы не выдать себя совсем окончательно — и так вздрагивает от подходящей истерики, не за этим ведь пришел, а выходит ерунда. Слабак. Ренджун мысленно отвешивает себе пощечину. Держи себя в руках, если не хочешь в очередной раз облажаться. Это не о тебе и не для тебя, все твои чувства сейчас — не больше, чем эгоистичные капризы. Уймись. — И все равно не то. Ни у него, ни у меня не те чувства. Все в порядке, но все не так, — Джемин убирает руку со щеки Ренджуна, поджимает губы и, кажется, тоже кусает щеку изнутри. — Паршиво. Так паршиво. Ты… Не знаю. Сердце мне разбил, наверное, хотя оно на месте, живое и все окей — я проверялся в прошлом месяце, но мне больно на тебя смотреть. От одного вида ощущение такие же, как когда мне почти сломали ребра. Джемин переворачивается на спину, чтобы смотреть в потолок, а не на Ренджуна, а тот не может отвести от него взгляд. От чужой боли не легче, чем от своей собственной. И под обломками того, что было важным, теплится надежда. Ренджун ее давит, душит безжалостно, причиняя больше боли, — Джемину от него плохо, не стоит повторяться. Ренджуну хочется до отчаянного и эгоистичного. Он вскрывает грудную клетку и копается в ней долго-долго, переворачивает все вверх дном, оставляет кровоточить и разрываться, а после зашивает неровными стежками наспех — Донхёк зовет, а ты можешь и так справиться. Не маленький, самостоятельный и сильный-сильный — Джемин кажется именно таким. И теперь хочется вскрыть гноящиеся раны снова, перерыть заново, расставить по местам и исправить, выровнять, зашить аккуратно и бережно, чтобы не осталось шрамов. Ренджуну хочется избавиться от этих мыслей, от необходимости менять, поддерживать, исправлять. Джемин ему нужен такой, а не исправленный и перекроенный. — И ты все равно здесь, когда мне плохо, а меня тошнит. Я слабею, когда тебя вижу, как будто неделями не ел. У меня с тобой все как будто. Ты метафора, а не человек, Ренджун. С тобой ничего не выйдет, — Джемин смеется, и у Ренджуна что-то в очередной раз ломается. В голове эхом отдается тупое «не выйдет, не выйдет, не выйдет», раз за разом голосом, который родной и нужный, важный, безумно необходимый. И ничего не выйдет. Метафора, а не человек, шум на фоне, ненужная ерунда, чтобы отвлечься и забить потом, воспримешь серьезно — укусит, сорвется и покалечит, разбираться потом придется самостоятельно. — Но я так хочу, чтобы выходило. Себя ненавижу за это. Понимаю, что так нельзя, что не должен был позволять тебе приехать, а ты… — Я здесь, потому что я за тебя волнуюсь, а не потому что хочу что-то исправить. Я ничего не исправлю, но если ты знаешь, как это, когда ты неделями не ел, то… То я позабочусь, чтобы у тебя этот опыт не повторился, — Ренджун переворачивается на спину тоже, потому что теперь на Джемина тяжело смотреть. — И мне жаль, что ты себя вот так чувствуешь, когда меня видишь и когда я рядом. Я знаю, как это. — Мне тебя просто пиздец как не хватало. Но ты свалил и… Я не готов быть за кем-то еще. Лучше пусть переболит сейчас, чтобы потом не было хуже, когда я пойму в очередной раз, что я для тебя не первый, не второй даже, может быть, — Джемин продолжает смотреть в потолок, но рукой находит руку Ренджуна, переплетает пальцы и сжимает почти до боли. — Не хочу вот так. Но тебя все равно хочу. И с Джено мы решили, что все это дружеское и не больше. Ну кто не целовался с друзьями, да? Не спал и так далее. Мы с тобой не друзья даже, а все это умудрились сделать. — Не друзья даже? Хочешь еще больнее сделать? — Ренджун кривится, потому что уже не может. Больно настолько, что сводит все тело, хочется вырвать свою руку из джеминовой, убраться отсюда, бежать подальше, так, чтобы никто не нашел, никто больше не увидел и не услышал. Ренджуну бы не существовать, не чувствовать, не пытаться больше, но он здесь не ради себя. И это должно как-то его успокаивать? Это лишь разрушает его. — А у меня получается? — Джемин переспрашивает и поднимается на локтях, а после и вовсе нависает над Ренджуном, держит пальцами за подбордок, нажимает так, чтобы ощущалось, чтобы было больно, чтобы плохо и страшно, и неправильно, чтобы исправлять было нечего. — Получается, но я здесь не за этим. Хочешь делать больно — делай, но только чтобы тебе самому стало лучше. — Какой же ты, блять, невыносимый, — Джемин шипит и кусает в шею. Ренджун не сдерживается — почти кричит, бьет Джемина по спине едва ощутимо, но вполне понятно — отпусти, не трогай и так достаточно. — Не хочу, чтобы ты позволял делать тебе больно. Ни мне, ни еще кому-то. Не должно быть так. Ренджун упирается ладонями Джемину в грудь, толкает так сильно, как только может, заставляя перевернуться на спину и садится на чужие бедра. У Джемина ни шанса сбежать, как будто он когда-то пытался. — Я здесь, потому что тебе плохо, а мне не все равно. Мне не плевать, я не хочу видеть, как ты мучаешься. Если из-за меня, то тем более. Я пришел сюда не для того, чтобы чувствовать себя плохо, а потому что ты мне важен. Смотреть, как ты убиваешься, потому что… Потому что я тупой, я не хочу. Я не знаю, что в твоей голове, я не знаю, сколько ты будешь беситься из-за того, что мне не плевать на всех вокруг, я не могу просто взять и забить, но я знаю точно, что ты не можешь со мной вот так обращаться, — у Ренджуна спирает дыхание. Он говорит быстро, уверенно, четко и ради того, чтобы на последних словах его голос дрогнул. Он держит запястья Джемина, но переплетает пальцы, едва младший под ним немного расслабляется, обмякает под давлением слов. — Ты мне дорог. Важен. Я себе тоже важен, но это… Не твое это дело сейчас. Я сам о себе позабочусь, как считаю нужным. — Я знаю, как ты заботишься, — Джемин поджимает губы, совсем как обиженный ребенок, но смотрит прямо в глаза. Ренджун на пару секунд ловит в его взгляде восхищение. — Знаю, что ты о себе вообще не думаешь, лишь бы исправить что-то. Ранишь тех, кто тебе, возможно, дорог, потому что думаешь, что вот так что-то исправишь. Почему ты что-то решаешь за других? Почему позволяешь… Позволяешь с тобой вот так. Ты ведь больше этого. Ты живой. — И что? Что с того, Джемин? Я у себя есть, я пытаюсь что-то делать, чтобы нормально себя чувствовать, и сейчас видеть тебя в порядке напрямую связано с тем, чтобы чувствовать себя нормально. Потому что мне плохо без тебя, я сбежал, думая, что ты… Не знаю. Поймешь и примешь, но все вышло не так. И я понимаю. Хорошо понимаю. Я бы тоже сорвался, уйди ты к Джено и оставь меня в такой момент, — Ренджун хмурится и тяжело дышит, отпускает руки Джемина, чтобы заключить в ладони его лицо — слушай внимательно, лови каждое слово, это, возможно, последний раз, когда я буду настолько искренним. — Но я сделал это. Никак ничего не исправлю. Понял, что это больно, что без тебя больно и что я так не хочу. Буду, если невозможно иначе, конечно, не заставлять же тебя. Но и смотреть просто на то, как тебе паршиво, я тоже не собираюсь. Это не о моих чувствах к тебе, не о Донхёке, Джено или чем-то подобном. Я столько раз повторил, что это о тебе. Это важно для меня. Чтобы ты был в порядке. Я не положу на это жизнь, но если смогу что-то сделать, то буду рад, ясно? — А больно сделать не дашь? — Джемин опускает ладони на бедра, сжимает и пытливо щурится — у него в голове хаос, Ренджуну кажется, что он видит это. Но он не может быть ни в чем уверен — ты только за себя, отвечай, решай, делай, но за себя и для себя, а не кого-то еще, иначе останешься один ненужным и ненавистным. Никто не хочет, чтобы им пытались управлять и переделать. — Специально — нет, — качает головой Ренджун. — Хочешь делать больно, чтобы видеть, как я мучаюсь, — сразу скажи. Я уйду и мы больше никогда не увидимся, потому что это… С меня хватило. Лучше ничего вообще, чем терпеть. Это ни тебе, ни мне лучше не сделает. Случайно — другое. Я скажу, дам понять, мы разберемся. И тебе делать больно я не хочу. Ренджун замирает, всматриваясь Джемину в глаза, а в них целый океан — того и гляди, тебя схватит какая-то безумная тварь и утащит глубоко-глубоко, разорвет так, что от тебя ничего и не останется, никто даже пытаться искать не будет, потому что слишком глубоко. Ренджуну терять, кроме самого себя, нечего, вот он и ныряет в эту глубину. Задыхается, плюется от соленой воды в легких, но все равно упрямо старается удержаться. — Но тебя хочу все еще, — добавляет Ренджун. Где-то под водой мелькают щупальца, обвивают его за ноги и мешают пытаться выплыть. Джемин давит на спину ладонью, заставляя приблизиться, и целует, лишает остатков воздуха. Ренджун не выплывет, его утащат на самое дно и не выпустят. Ему сейчас только там и хочется оставаться. Ренджун целует в ответ настороженно и аккуратно — боится, что это все очередная попытка ранить. Но Джемин не кусает, не сжимает пальцы сильнее нужного, отстраняется и почти сталкивает Ренджуна с себя, сгребает в объятия и укрывает их обоих одеялом. — Спи, — Джемин плотно зажмуривается и дышит куда-то Ренджуну в шею. — Зачем ты… — Спи, — прерывает Джемин. — И если будешь утром все еще здесь, мы поговорим об этом.