Если завтра не наступит

      Он всё не замолкал.       Бросал каждую следующую колкость громче предыдущей и звучно растягивал гласные в попытке быть похожим на своего отца. О да, Грейнджер прекрасно помнила их встречу в прошлом году в Косом переулке и тот момент, когда поняла, что Драко — лишь кропотливая подделка Малфоя-старшего.       Слишком хорошая, стоило заметить, оттого и более отвратительная.       Гермиона сверлила взглядом его затылок и идеально убранные назад волосы, от вида которых хотелось растрепать свои собственные ещё больше. Даже с такого расстояния ей отчётливо были слышны его насмешки над судьбой Клювокрыла. И они тоже были идеальными, как и его прическа, словно отрепетированными сотни раз перед зеркалом.       Она просто не могла поверить, что это возможно — вкладывать такую концентрацию презрения и пренебрежения в слова на чистой импровизации и при этом ни разу не запнуться. Не подавиться своей же желчью. Потому что казалось, что нечто подобное должно становиться поперёк глотки, разъедая слизистую, но никак не слетать с языка с такой лёгкостью.       Это определённо было чем-то вроде таланта.       Сейчас ей бы тоже хотелось уметь вот так. Связывать слова в предложения, какими бы мерзкими или горькими они ни были, и не чувствовать при этом кома в горле. Но Гермиона так не умела, и всё, что оставалось, это молча прижиматься плечом к плечу Гарри и пытаться смириться со скорой казнью гиппогрифа.       Стоять вдали, слушая его едкие комментарии, было по меньшей мере пыткой, и они втроём, не сговариваясь, двинулись вперёд, то ли к хижине Хагрида, то ли к компании веселящихся слизеринцев.       Наверное, даже в таких вещах друзья предпочитали действовать по обстоятельствам.       — Идёте смотреть шоу? — поинтересовался Малфой, стоило ему увидеть их.       Гермиона хотела пройти мимо. Она была почти уверена, что они должны быть выше всего этого. Что они способны быть выше, вот только тон его вопроса, заставил её передумать. Как и Уизли с Поттером, по всей видимости, потому что в следующее мгновение Гарри с Роном бросились к нему.       Но Гермиона их опередила.       Размахнувшись, она изо всех сил ударила Драко в нос, чувствуя, как кулак мгновенно вспыхнул огнём. Такое же плавящее кожу ощущение прошлось волной от позвоночника до головы, и маховик, который она бережно прятала под одеждой, глухо ударил в грудь ещё до того, как она успела отдёрнуть руку.       Малфой покачнулся, потянувшись ладонью к разбитому носу, из которого хлынула кровь, но замер, так и не поднеся её к лицу. Или это замерло всё вокруг?       Остановилось во времени?       Головная боль, нарастающая и пульсирующая в висках, становилась нестерпимой. Хотелось согнуться пополам и, вцепившись пальцами в волосы, раскачиваться из стороны в сторону, но Грейнджер не двигалась.       Просто смотрела на то, как перед глазами неслось будущее.       Будущее, в котором был Драко Малфой. И была она. Будущее, в котором он курил шоколадные «Хэзи Даркнесс», а она носила на пальце серебряное кольцо в виде змеи.       Будущее, в котором… чёрт возьми, их было слишком много.       Гермиона видела далёкую зиму. Мороз, покалывавший подушечки пальцев, ощущался слишком настоящим, чтобы быть просто видением, и она могла поклясться, что правда чувствует, как снег тает на коже. Как вода, смешиваясь с чужой кровью, дорожками стекает по предплечьям, собираясь в тяжёлые капли, прежде чем сорваться вниз.       Вниз, на тело того, кто лежал на её коленях…

***

      Малфой собирался отправить её домой сразу же, как только она помогла перенести Грейвса в Мунго. Но Грейнджер была непреклонна в желании остаться здесь до тех пор, пока не станет известно о состоянии Рэма, и ему пришлось смириться. Сделать два шага назад и наивно надеяться, что она не сделает такие же два шага навстречу.       Хотелось держаться от неё подальше.       Намного дальше, чем парой часов раньше, потому что если до этого её упрямая привычка всё разбирать на детали, а порой даже на атомы, препарируя пациента без согласия, казалась неудобством, то теперь она грозила обернуться катастрофой.       Драко знал, она проберётся к нему под кожу. Став чем-то вроде травмы, которая заставляет поменять распорядок и уклад жизни. Перекроить одну половину себя, а вторую отправить в утиль.       Гермиона уже словно была там, под верхними слоями эпидермиса. Проходилась наждачкой по венам и сухожилиям. Вызывала зуд, оставляя красную россыпь раздражения на светлой коже, и да, сначала это чувствовалось лишь отголосками, как если бы его нервные окончания работали с перебоями.       Было терпимо.       Временами он даже находил в этом болезненное удовольствие. В наблюдениях за ней или попытках смутить на том чёртовом балконе. Не слушая её речь, которую, он уверен, Грейнджер готовила несколько дней после Миядзимы. Продолжая делать то, из-за чего бы ей тоже не наскучила эта игра.       У каждого из них был свой интерес, и каждый из них являлся чем-то новым в мире другого. Мазок яркой краской в череде серых приевшихся будней, нечто, таящее в себе секреты, которые смогли бы подстегнуть нутро, давно ставшее невосприимчивым ко всему остальному.       Это было похоже на флирт с незнакомкой в лифте или на секунду, за которую он успевал отбить летящее в него заклинание, на решающую зацепку в деле или стакан хорошего виски в летний вечер. Что-то, не длящееся долго, но заставляющее почувствовать себя живым.       Но увиденное им в этот вечер, после того, как их руки соприкоснулись, больше походило на начало того, что будет длиться всю его жизнь, какой бы короткой или длинной она ни была и это…       Это меняет всё в корне. И если раньше он просто подкидывал пару фишек на стол, подтасовывая карты, то сейчас по ощущениям единственной вещью, которую он мог бы поставить на кон, является его собственная душа.       Поэтому и хочется держаться от неё подальше.       Но получается крайне хреново, хотя бы потому, что, несмотря на свои же доводы, он считает её идею остаться в больнице лучшим решением из всех возможных. Здесь Забини, вызванные колдомедики из МРаК и кладовки, под завязку забитые зельями.       Здесь безопасно.       И если потребуется, Гермионе смогут оказать помощь, в которой она, безусловно, нуждается. Сразу после того, как дверь в операционную захлопывается прямо перед ними, она едва ли не теряет сознание, и только то, что Драко оказывается рядом, инстинктивно удержав её за талию, не позволяет Грейнджер размозжить голову о плитку пола, которая здесь всегда в таком состоянии, словно это место неприкасаемо.       Практически светящийся от белизны в другие дни кафель теперь весь в кровавых отпечатках ботинок, грязи и остатках зелий из нескольких разбитых стеклянных пузырьков, отброшенных Блейзом в сторону после того, как их содержимое оказывается в крови Рэма.       Он сам чувствует себя так, как если бы не спал неделю, но, выслушав её заверения в том, что «всё в порядке», берёт на себя наглость обыскать кабинет друга, выудив из его запасов настойку растопырника и умиротворяющий бальзам. По одной порции зелий он вручает ей, ещё по одной принимает сам, борясь с желанием осушить ещё пару пузырьков чего-то бодрящего, потому что ощущение физического и магического истощения незнакомо сильные.       За один этот вечер Драко устаёт сильнее, чем за всю жизнь.       Он ощущает это на собственной шкуре, стоя в проёме двери, ведущей в палату, в которой на одной из заправленных кроватей, свернувшись в клубок и обняв свои колени, спит Гермиона. Он уже и не помнит, что пришёл сюда сообщить об окончании операции.       Прислонившись плечом к косяку и мечтая лишь сползти по нему вниз, Малфой не позволяет себе этого, продолжая рассматривать её изможденное лицо и подрагивающие во сне ресницы.       Она красива.       И эта красота кажется вовсе не той, к которой он привык. Не разрекламированная обложками «Ведьмополитена», не кричащая и не броская. Что-то очевидное и неуловимое одновременно.       Грейнджер была из тех, кого Драко обычно не замечал. Игнорировал в толпе, не задерживая надолго взгляд, и не возвращался мыслями. Но… он знал, стоит только рассмотреть её лучше, и осознание станет необратимым.       И чтобы понять, насколько сильно он проебался, продолжая пялиться на то, как она спит, ему не нужно было неожиданно увидеть её в шикарном платье, которое несомненно бы ей очень шло, но в котором она бы чувствовала себя не в своей тарелке. Не нужно было приближаться, прикасаться или влипать ещё в пару странных историй, в которых они уже и так были, как по уши в дерьме.       Ему не нужны доказательства, потому что…       Она красива, и Драко видит это даже сейчас, когда Гермиона беспокойно вздрагивает во сне в нелепом тёмно-синем свитере, местами испачканном в крови, и в магловских джинсах. Когда её растрепанные волосы то и дело спадают на лоб, а усталость последних дней, а возможно, даже лет, въевшаяся в черты лица, создаёт впечатление, будто ей больше никогда не вернуть здоровый цвет кожи.       Что же тебе снится, Грейнджер? И снится ли что-нибудь вообще?       Он может с лёгкостью проникнуть в её разум и найти ответы на свои вопросы. Гермиона даже не заметит. Не тогда, когда она так вымотана, и не в этой жизни, в которой его навык легилименции отточен на десятках людей до неё, но он не хочет… Не хочет узнавать что-либо о ней таким образом. Так, как привык.       Так, как поступал со всеми.       Потому что те два шага назад, что он сделал, уже бесполезны, а он сам с каждой новой ставкой становится всё азартнее. Хочется держаться от неё подальше, но ещё сильней хочется проверить, что бывает, когда проигрываешь по-крупному.       — Что ты ей дал? — тихо бросает Блейз, заглядывая в палату, а потом опускает взгляд на протянутые пустые баночки из-под зелий. — Неплохой выбор, но не самый лучший. Вот сердечное зелье Стапелия уколом прямо в сердце — это действительно умно, хоть и опасно. Ты спас ему жизнь.       Малфой хмыкает, передавая нагретые в ладони пузырьки Блейзу, который тут же убирает их в карман больничного халата и отводит от Гермионы взгляд. В конце коридора сначала слышатся шаги Поттера, а после показывается и он сам, несущий кофе в картонном держателе и пытающийся ничего не пролить.       Его присутствие здесь совсем необязательно, а если честно, то и вовсе нежелательно, но Драко успевает выучить за недолгое время совместной работы с ними, что где бы ни оказался один из них, там обязательно должен был появиться второй.       Поттер не отходил от неё ни на шаг в последние несколько часов, пока Грейнджер не отправила его за кофе, и Драко был ей почти благодарен, потому что неприкрытое осуждение в его взгляде начинало раздражать. Словно Малфой лично растерзал Грейвса и довел Грейнджер до такого состояния.       — Что с вами случилось?       — Я уже говорил.       — Да, ты сказал про Рэма и его феерическое появление, но не про вас с Грейнджер.       — Всё просто. Много работы, мало сна. Иногда такое случается, когда берёшься за дело только с двумя критериями: «очень важно» и «нихера не ясно», — отвечает Драко, неожиданно находя в себе силы на сарказм.       — По-твоему, я не способен отличить обычное переутомление от сильного истощения? Считаешь, что я идиот?       Конечно, он мог бы сказать, что всё дело в неожиданно открывшимся у них с Гермионой даре прорицания. В видениях — или правильнее назвать это воспоминаниями о будущем? То, что они видели ещё на третьем курсе, но забыли. То, что ещё не произошло, но неумолимо приближалось.       Это странное ощущение. Иррациональное. Пугающее… Но всё же не настолько правдоподобное, чтобы он смог принять всё за чистую монету.       Да, стойкое ощущение дежавю не покидает его. И многое из того, что он сейчас делает, говорит или слышит, тоже насквозь пропитано этим чувством. Как будто это всё уже с ним было. Или с ними. Вот только обрывки тех видений, что до сих пор крутятся в голове, обретая новые детали, больше похожи на сумасшествие, чем на предсказание.       И Малфой предпочитает не делать выводов раньше времени.       За свою жизнь и в силу профессии он успел повидать много удивительных вещей: невообразимые проклятия и совершенно не укладывающиеся в голове из-за своих магических свойств артефакты. Но увидеть будущее и бесследно забыть его, а позже вспомнить спустя тринадцать лет из-за прикосновения к ней…       Это по праву возглавляет список вещей, которые способны вызвать в нём удивление. Не проклятый ужас, пропитанный обречённостью серых камер Мексиканской тюрьмы, не заставляющий оцепенеть шок, напоминающий по ощущению первую отцовскую пощёчину, и не изумляющий страх в присутствии Тёмного лорда, когда тебе шестнадцать. Именно удивление. Человеческое, живое и такое несвойственное ему.       Так что да. Он мог сказать Блейзу правду, какой бы безумной и несвязной она ни казалась. Но это было только между ними, Гермионой и Драко, и он не спешит этим делиться так же, как и Грейнджер, которая не ответила ни на один из десятка поставленных Поттером вопросов ранее.       Ещё одним секретом больше. Кажется, у них начинает входить это в привычку.       К тому же он надеется, что это вряд ли что-то значит, кроме извращенной насмешки судьбы. Всего лишь шалость или очередная прихоть магии, которая так любит расставлять свои ловушки то здесь, то там и ловить их на живца.       Он думает об этом, пока наблюдает, как руки Грейнджер шарят во сне по пустой кобуре на правом бедре, пока её палочка покоится у изголовья кровати на столике. Возможно, в тот день были сдвоенные прорицания. Бывал ли у них вообще этот урок совместно? Может, они надышались благовониями, которые Трелони жгла в таких количествах, что иногда казалось, будто кислорода в классе осталось на пять минут и только на одного.       А возможно…       — Какого хера, грязнокровка? — Драко не верил в то, что у неё хватило смелости посреди белого дня ввалиться в туалет для мальчиков, наложить на двери запирающие чары и остаться с ним наедине после того, как она разбила ему нос. Видит Салазар, если бы отец с детства не вдалбливал в него учтивые манеры по отношению к девушкам и ненависть к маглорожденным, то в его голове не произошло бы замыкания из-за противоречивости ситуации и Малфой бы нашёл несколько слов, которые сложились бы в заклинание, чтобы сделать ей больнее. Намного больнее, чем её чёртов точный удар по его лицу. — Уйди с дороги.       И всё же он мог сколько угодно оскорблять её, но сделать что-то большее… Нет, мать бы разочаровалась, узнав, что он поднял руку на девчонку или посмел её проклясть, но гриффиндорка явно не могла знать о его моральных дилеммах, поэтому оставалось только в очередной раз убедиться, что девиз их факультета — слабоумие и отвага.       — Ты ведь тоже что-то видел, Малфой? Я знаю…       — Видел? — Казалось, что ей совершенно всё равно на то, что от злости у него начинал дрожать голос, а вытянутая палочка целилась ей прямо в голову. Кончиком между нахмуренных бровей, словно она прямо сейчас обдумывала ответ на заданный профессором вопрос на уроке. — Ты что-то сделала со мной. Это какие-то подлые фокусы… Чары? Приворотное зелье?       Он действительно видел что-то. Но эти картины были настолько ужасными, а местами такими омерзительными, что просто не поддавались осмыслению. Особенно если в них присутствовала она. Или кто-то очень похожий на неё, но намного лет старше.       — Это будущее, — как-то отрешённо проговорила Гермиона, не замечая, как Малфой прикусил себе язык от подобного заявления. Если хотя бы часть тех слухов, что ходили про их змеиный факультет, были правдой, то он захлебнулся бы собственным ядом. Но ничего не происходило. Была просто боль, и было тотальное неверие в реальность происходящего. — Но оно ускользает от меня. Я не могу уже вспомнить и половины, а это очень важно… Была война, а потом… Ты видел войну?       — Заткнись и свали с дороги, — прошипел Драко, мысленно одёргивая себя от попытки вспомнить череду видений.       Но Грейнджер не двигалась, как если бы поклялась на смерть защищать выход из туалета, и от этого кончики пальцев онемели, налившись магией. Он никогда не был терпелив, а сейчас и вовсе находился на пределе своих возможностей, пытаясь ничего с ней не сделать на слишком оголённых и коротящих, как провода, эмоциях.       Нужно было уйти отсюда как можно скорей.       И забыть эту добрую половину дня, в которой грязнокровка слишком многое на себя взяла, но она стояла на пути. Стояла перед ним, и он шагнул навстречу, не опуская руки с зажатой в ней палочкой. Поймал её взгляд, в котором задумчивость медленно сменялась на решительность, и почему-то замер.       Глаза у неё были почти чёрными из-за расширенных зрачков, но он всё равно рассмотрел карего цвета радужку, которая в правом глазу казалась почти золотой от того, что на эту часть лица падали лучи солнца из окна. Именно о таком цвете глаз любил говорить Нотт, когда разговоры в их спальне заходили о девчонках. Драко же нравились голубые или ярко-зелёные, но карие… Они были совершенно обыкновенными.       — Что… — его собственный голос вернулся гулким эхом, отскочившим от высоких сводов потолка, и это привело в себя.       Что он здесь делал? И какого чёрта тут была она? Малфой даже не мог вспомнить, почему нацелил палочку ей в лицо, которое с каждой секундой теряло краски.       — Какой-то бред, — бросил он себе под нос и опустил руку, направляясь к выходу.       Грейнджер отскочила в сторону, пропуская его, но дверь не поддалась. Пришлось применить простейшее отпирающее и дёрнуть на себя ручку, чтобы оказаться в коридоре. В голове была сплошная мешанина, а виски пульсировали от боли.       От удара, — подумал Драко, направляясь к подземельям, решив, что ему нужен отдых.       Он был не в порядке. Внутри разрасталась, как опухоль, тоска по чему-то, что в его жизни ещё не произошло и не должно было произойти, и Малфой обернулся, ища взглядом ту самую дверь. Кого он оставил за ней?       Кого-то важного?       Мотнув головой, чтобы отбросить отросшие пряди чёлки, он надеялся тем же простым жестом отбросить посторонние мысли. И это действительно почти помогло. Шаг за шагом, отдаляющий его от того места, дарил облегчение и забвение. Он уже не помнил случившегося с ним всего пять минут назад. Не помнил лица, разговора. Не помнил Грейнджер.       Или кого-то, кто был на неё очень похож. Человека с обыкновенными карими глазами, которые смотрели на него так, как никто и никогда больше не смотрел.       — Эй, — Поттер хмурится, протягивая кофе, и кажется, он делает это не первый раз. Пытается привлечь внимание, беспокойно переглядываясь с Забини, который уже забрал свой стакан и грел об него руки.       Малфой берёт напиток и отстранённо кивает в знак благодарности, потому что он правда не ожидал, что для них с Блейзом тоже возьмут по порции, и несколько раз медленно моргает, пока образ коридоров Хогвартса перед глазами не сменяется стерильным коридором Мунго.       — С тобой всё в порядке?       — В полном, — салютуя свободной рукой обоим, Драко отходит на несколько метров от палаты. Подальше ото всех. Подальше от Грейнджер, потому что возле неё воздух похож на ёбанный концентрат прошлого.       Не протолкнуть в глотку, сколько ни старайся.       — Это должно быть утомительно, да? Беспокоиться за всех и каждого, — Забини опускается на скамейку рядом, перестав скрывать усталость от несколькочасовой операции, проведённой без подготовки, и с интересом смотрит в сторону палаты, в которой исчезает Гарри. — Они ведь его совершенно не знают, но сидят здесь в ожидании новостей.       — Гриффиндорцы, — просто отвечает Малфой, хоть после стольких лет подобные вещи, казалось, больше не имели веса.       — Странно видеть их здесь. Но ещё более странно не видеть здесь Илая. Где он?       — Со своей семьей.       — Нападение на одного — угроза для остальных? Если всё действительно серьёзно, то советую тебе с ней больше не оказываться в таком состоянии, иначе вы не сможете себя защитить. Уверен, возьми ты сейчас палочку в руки, то с трудом бы даже люмос вызвал.       — Ты не прав, — поднимая дрожащую ладонь, ухмыляется Драко, будто есть что-то забавное в том, чтобы быть настолько опустошённым. — Я бы сейчас даже палочку с трудом удержал.       — У него ушибы внутренних органов, — отпивая глоток кофе и кивая в сторону палаты Грейвса, в которой он находился после операции, переводит тему Блейз, понимая бесполезность нравоучений. — Разрыв печени и множественные расщепления от неудачной аппарации по всему телу. Ему очень повезло, что все расщепления поверхностные. Ещё одно внутреннее кровотечение, и я бы ничего не смог сделать. В крови алкоголь и следы использования сыворотки правды. Также диагностика мозга показала, что ему пытались пробраться в сознание или как-либо воздействовать на него, но я не могу точно сказать, удалось ли им это. Рэм, конечно, довольно беспечен, но, судя по всему, сопротивлялся до самого конца, применяя окклюменцию.       Драко не замечает, как сильней сжимает хрупкий картон в своей руке. Воображение слишком красочно рисует эту картину. Пытки, удары, горький вкус сыворотки в глотке. То, что с ним сделали за эти три дня, выглядит в разы хуже того, что он перенёс в Румынии, находясь месяц в плену.       — Сейчас он стабилен, но… — ещё один глоток, ещё одна короткая пауза. — Нужно дождаться, когда он придёт в себя. У него может быть повреждение памяти.       — Насколько всё плохо?       — Не знаю, — пожимает плечами Забини и откидывает голову назад, прикрыв глаза. — Они словно ржавым ножом для консервной банки пытались вскрыть ему мозги. У него, конечно, их маловато, но может быть всё что угодно: от повреждения кратковременной памяти до полной амнезии. Нам повезёт, если он хотя бы своё имя вспомнит, когда очнётся. В любом случае, нужно дождаться утра, а вам с Грейнджер я поставлю капельницы, проведёте тут ночь.       Перспектива остаться на ночь в Мунго кажется приемлемой, поэтому Драко не возражает, как сделал бы в любой другой раз. Он не любит больницы, но с каждым лишним движением энергии остаётся всё меньше, и от этого хочется не шевелиться вовсе.       Он поднимается и шагает к пустой палате номер семь, которая располагается напротив и левее тринадцатой палаты Грейнджер. Абернети и Грейвс находятся в первой и третьей. Четыре пациента на всё крыло, и четыре разные истории.       Одну из них они должны будут выслушать завтра, и остаётся лишь надеяться, что Элоиз внесёт хоть толику ясности в их дело, потому что всё прочее продолжает быть покрытым слишком плотным покровом тайны.

***

      Знал ли он о том, что случилось?       Иногда Гермионе казалось, что профессор не просто знает многое, но и некоторые вещи даже предвидит наперёд. Это пугало в равной степени, как и восхищало. Кто-то считал его безумцем, кто-то гением, но правда была где-то посередине, ведь и то, и другое являлось лишь крайностями одной и той же сущности.       И то, что они неожиданно столкнулись в этот день в совятне, в которую он никогда ранее не поднимался, мало походило на случайность, скорее было похоже на план. Часть пазла, который просился на последнее пустое пространство в картине. И это как нельзя лучше подтверждало её теорию о нём.       Дамблдор был способен на то, о чём другие могли только мечтать.       — Профессор, могу ли я задать вопрос? — отправив родителям письмо и наконец-то набравшись смелости, поинтересовалась Гермиона, продолжая смотреть, как он кормит сов и напевает себе под нос какую-то детскую считалочку.       — А, мисс Грейнджер, вы до сих пор здесь, — Дамблдор пригладил перья у одной из птиц и поднял на неё глаза, наполовину скрытые очками-половинками. — У сов три пары век. Первая предназначена для моргания, вторая для защиты во время полёта, а последней они пользуются во время сна. Удобно, не находите?       — Да… пожалуй, — немного помявшись, но приняв отсутствие отказа за положительный в своём роде ответ, она всё же подошла ближе и достала маховик времени из-под рубашки. — Могла ли я с помощью этого увидеть будущее?       Конечно, он не удивился, увидев подобное устройство у неё. Он просто не мог не знать того, что профессор Макгонагалл дала в распоряжение своей ученице опасный артефакт.       — Это вы мне скажите, могла ли эта вещица показать будущее? — Гермиона поджала губы, не понимая, что она должна на это ответить.       Не могло быть легко. На что вообще она рассчитывала, пытаясь найти объяснения у Дамблдора?       Грейнджер не была до конца уверена, что видела именно будущее. Всё могло оказаться лишь галлюцинацией. Иллюзией, которую она начинала медленно забывать. Это походило на те самые моменты, когда с утра у неё не получалось вспомнить сон.       Она знала, что ей что-то снилось, и даже чувствовала атмосферу. Тревожную или радостную. Ту самую, которой было пронизано сновидение, но не могла обличить это в слова. Мысль словно вертелась на кончике языка, но так и не обретала форму.       — Время и магия способны творить по-настоящему удивительные вещи, особенно будучи компаньонами, — сказал профессор, немного подумав. — Как и двое людей способны на гораздо большее, чем каждый из них поодиночке.       Это была подсказка. Совершенно завуалированная, но Гермиона умела читать между строк. Она поблагодарила профессора и выбежала из совятни с твёрдым намерением найти Малфоя и попытаться во всём разобраться.       Драко тоже подвергся этому странному феномену маховика. Это читалось по его совершенно растерянному лицу, выражение которого хоть и могло быть связано с её ударом, но всё же к этому не относилось. Всё дело было в глазах. В том, как он посмотрел на неё, прежде чем уйти.       Они могли многое изменить. Предотвратить войну, спасти десятки и даже сотни жизней. Спасти себя… или погубить. Но как бы то ни было, сделать они могли это только вместе.       Это было логично. Почему она сама не догадалась? В момент видения было три составляющих: она сама, Малфой и маховик. И если ей необходимы были ответы, то оставалось только снова собрать всё части уравнения в одном месте.       Почти столкнувшись с группой учеников с Когтеврана, Грейнджер остановилась, заметив, как его светлая макушка исчезла из виду за дверями, ведущими в туалет.       Вдох.       Выдох.       И…       Гермиона открывает глаза, морщась от яркого света. Скользит расфокусированным взглядом по Гарри, который уснул в кресле возле её кровати, и по капельнице, трубка от которой тянется к предплечью. В голове пусто. Почти восхитительно пусто, вот только…       Солнечное утро кажется насмешкой. Специально подстроенной декорацией, чтобы на контрасте вчерашний вечер вспыхивал в сознании ярче, чем любой другой.       И он вспыхивает.       Сначала образами, а потом голосами. Заменяет звенящую тишиной пустоту на непрекращающийся шквал образов, каждый из которых остаётся тёмным отчётливым пятном на сетчатке. Не избавиться, сколько ни растирай тяжёлые веки.       Грейнджер натягивает одеяло на голову, несколько раз вдыхая полной грудью запах постельного белья. В больнице оно всегда пахнет по-особенному — бинтами и свежестью.       Всю ночь ей снился один и тот же день из прошлого. Он заканчивался и снова начинался, как поставленный на повтор фильм, и, кажется, она могла теперь пересказать его с дотошной точностью. Особенно тот момент с маховиком времени, который по какой-то причине стал спусковым крючком.       Первой и единственной её теорией был неконтролируемый выброс магии, когда она разозлилась. Он мог спровоцировать сбой в работе артефакта, заставить действовать его иначе на какую-то долю секунды. Крошечное мгновение, меняющее многое.       Гермиона бы хотела поговорить об этом с тем, кто имел больше знаний о подобных вещах, но это могли быть только невыразимцы. И вряд ли кто-то из них так запросто бы поделился с ней сведениями, если вопрос не относился напрямую к делу.       Устав их отдела просто не позволял трепаться о чём-то подобном с каждым встречным. Поэтому оставались только книги. Ещё одна причина пополнить домашнюю библиотеку.       Вынув иглу от капельницы и поправив одежду, находящуюся в беспорядке, Гермиона медленно сползает с кровати, чтобы не потревожить Гарри, и направляется в ванную комнату, с целью привести себя в порядок.       Выглядит она в разы лучше, чем в любой из дней последнего месяца. Чем бы ни было то зелье, которое всю ночь вливалось в её вены через тонкую трубку, — сработало оно замечательно. На щеках появился здоровый румянец, а круги под глазами казались почти незаметными.       Пригладив волосы, она собирает их в тугую косу, и несколько раз умывается ледяной водой. Убирает остатки засохшей крови со свитера несколькими взмахами палочки и выходит в коридор, тихо пройдя через палату и накрыв перед этим Поттера упавшим на пол пледом.       Ей жутко неудобно, что вчера, поддавшись на мгновение панике, она отправила ему патронуса с сообщением о произошедшем. Джинни, наверное, места себе не находила всю ночь, а Рон… В прошлый раз она оставила его на Гриммо. В этот — в своей собственной квартире. Словно он был так неважен, что, стоило только произойти чему-то, связанному с работой, Гарри и Гермиона исчезали, как по щелчку пальцев, отодвинув его на второй план.       Но она уверенна, что Уизли всё понимает. Он сам однажды принял решение держаться от подобного подальше. А держаться подальше от подобного значит держаться подальше от них с Поттером. Но это не мешает Грейнджер всё чаще чувствовать себя паршивым другом.       Гермиона выходит из палаты, чтобы размять ноги, которые на самом деле в этом не нуждаются. Она чувствует себя значительно лучше. Никакой крепатуры в мышцах и отголосков головной боли. Только неприятное ощущение грязи на коже из-за того, что у неё нет возможности принять душ, а чистящие заклинания не способны в полной мере компенсировать десять минут под горячей водой.       В коридоре стоит оглушительная тишина. От хаоса вчерашнего вечера не осталось и следа. Грейнджер даже прикрывает глаза, наслаждаясь атмосферой затишья, внутренними ощущениями и отсутствием мыслей, но секундный покой нарушает звонкий и заставивший её вздрогнуть звук разбившегося стекла.       Хватает мгновения, чтобы определить, из какой палаты послышался шум, и она, не задумываясь, бросается в сторону звука, практически врываясь внутрь, чтобы… помочь?       В нос ударяет запах костероста, бадьяна и едкий, ни с чем несравнимый, шлейф травяных мазей.       — Чёрт, — хрипит Рэм, встречаясь взглядом с незваной гостьей и держась за бок. Он застывает в какой-то совершенно странной позе, запутавшись в трубках и проводах от подключенных к нему приборов. — Хотел попить, но руки…       Гермиона помогает ему лечь обратно на подушки и применяет сначала восстанавливающие чары, заставляя фрагменты стекла принять изначальный вид, а потом заклинание, материализующее воду. Она старается не задерживать взгляд слишком долго на пропитанных алым бинтах и на россыпи заживающих мелких ссадин на открытых участках кожи.       — Спасибо, — только успевает сказать он, принимая из её рук стакан, прежде чем начать пить большими глотками.       Он выглядит таким молодым, хоть разница в возрасте у них не больше пяти лет. Особенно сейчас. С лихорадочно раскрасневшимися щеками и взлохмаченными светлыми волосами. Без лишней строгости в отутюженных до остроты, как у бритвы, стрелках на брюках и без взгляда, что способен резать не хуже любого лезвия.       Без всего напускного.       — Пожалуйста, — отвечает Грейнджер, продолжая стоять посреди палаты и украдкой рассматривая его лицо с отросшей светлой щетиной, которая нисколько его не портит. Скорее делает его просто непохожим на того человека, которого она впервые встретила в мэноре. — Нужно что-нибудь ещё? Я могу позвать…       — Все спят, — отмахивается Рэм и, немного подумав, нехотя добавляет: — Док сказал, что вы с Драко спасли мне жизнь.       — Вернее, Малфой тебя спас, я просто оказалась рядом.       — Не в то время, не в том месте?       — Вроде того, — кивает Гермиона, улыбнувшись уголком губ. — Зрелище было не из приятных.       — Хотелось бы посмотреть на это со стороны.       — Могу поделиться воспоминанием, — она подносит руку к виску, но потом слишком резко отдёргивает, понимая, что с этими воспоминаниями плотно переплетены другие, но Грейвс, кажется, не замечает этого жеста.       — Было бы лучше, если кто-нибудь смог поделиться воспоминаниями о тех, кто это сделал со мной, — выдыхает Рэм, и его взгляд, направленный перед собой, становится жёстким. Холодным, словно покрытым коркой льда. — Я ничего не помню. Вышел из бара, а потом очнулся здесь. Поганое чувство. Будто у меня что-то отобрали.       Грейвс поднимает глаза на неё, и что-то в выражении его лица меняется. Он только сейчас понимает, с кем он разговаривает и где находится. Скользит взглядом по палате и часам, показывающим шесть сорок утра. По окну, за которым медленно просыпается город. Откидывается на подушку и прикрывает веки, ставя точку в их диалоге.       Или запятую.       — Спасибо, — его слова догоняют её у самого выхода. — За то, что оказались не в то время, не в том месте.

***

      Малфой прикуривает сигарету, затягиваясь настолько глубоко, насколько позволяют лёгкие. Эта третья по счёту, и, кажется, его уже начинает мутить. Это ощущение как нельзя лучше сочетается с другим чувством — спрессованным и плотным комом тревоги, который растёт со вчерашнего вечера, распирая рёбра где-то внутри грудной клетки.       Его легко игнорировать. Не замечать, как он обычно и поступает. Потому что жизнь на пороховой бочке давно научила отодвигать большинство разных эмоций вглубь сознания. Подавлять их и выстраивать стены вокруг, чтобы не поехать крышей. Чтобы не допустить ошибок. Чтобы просто выжить.       Иногда у Драко получается это так хорошо, что кажется, будто в нём ничего нет, даже внутренностей. Он сам их усердно выскабливал годами вместе с чувствами, оставляя себе только остатки человечности, вроде снисходительной ухмылки, которой пользовался крайне редко, и ярости, что выплескивалась из него, как из переполненного сосуда.       Но что-то надвигается на них всех, словно буря.       И дело не в ёбанной интуиции или расшатанных за последние недели нервах. Он просто знает, ведь они с Грейнджер приоткрыли завесу. Смогли заглянуть вперёд. И хоть увидеть им удалось крайне мало, почти ничего, это не помешало туманным видениям расставить в его мозгах часовые механизмы, которые начинали звучать всё громче с приближением назначенного времени.       Тик-так.       Тик-так.       Блять.       Что-то надвигается. И он не может найти себе места последние несколько часов после возвращения в пустое поместье.       Илай занят устройством безопасного места для своей семьи. Он перевозит жену и сына в одну из своих квартир-убежищ, про число и местонахождение которых не известно даже Маркусу. Рэм остаётся в больнице под наблюдением Забини, а Поттер с Грейнджер расходятся по домам сразу после того, как выясняется, что допроса сегодня не будет.       Элоиз Абернети становится хуже. Женщина то бредит, то впадает в бессознательное состояние, причин для которого Блейз всё никак не может найти, сколько бы диагностик ни проводил. Драко даже кажется, что она симулирует, но он не вмешивается, дав колдомедикам день для того, чтобы её смогли стабилизировать.       Они ведь могут позволить себе ещё один день?       Поэтому сейчас он перечитывает по десятому кругу записи Даичи, копается в домашней библиотеке в поисках подходящих книг и потом по полчаса смотрит в одну точку, пытаясь сопоставить всё, что они имели на руках по этому делу, но его мысли то и дело возвращаются к ней.       Гермиона несколько раз пыталась завести с ним разговор, пока они были в Мунго, но постоянно находившийся рядом Поттер не давал ей этого сделать. Салазар, как же она любит всё обсуждать, словно в этом присутствует особый смысл и возможность проговорить некоторые вещи помогает ей самой лучше разобраться во всём происходящем.       Только ему эти разговоры не нужны, чтобы понять, к чему всё идёт. И чем должно закончиться. Один из часовых механизмов в его голове особенно громкий, заглушающий всё остальное.       Малфой закрывает глаза, прикуривая ещё одну сигарету, и прокручивает в памяти одно из воспоминаний… о будущем.       Вода, смешиваясь с его кровью, дорожками стекала по её предплечьям, собираясь в тяжёлые капли, прежде чем сорваться вниз.       Вниз, на его одежду, на промокшее от снега пальто, которое больше не грело…       Драко точно знал, что смерть придёт за ним. Она приходит за каждым. Но он не мог даже представить, что у неё будут глаза Грейнджер. Блядские карие радужки с вкраплениями медного и золотого под чёрным глубоким капюшоном. Единственные глаза, которые смотрят на него с вызовом, расплёскиваясь на дне зрачка чём-то, отдаленно похожим на надежду.       И теперь Малфой знает кое-что ещё. Как только он позволит Гермионе приблизиться к себе ещё больше, костлявая раздерёт его грудь и вырвет гнилое сердце, с треском ломая каркас рёбер, и последним, что он увидит, будут охуенно-обыкновенные карие глаза, взгляд которых ощущается на коже, как все непростительные вместе взятые.       Всё уже предрешено, и теперь у него на руках остаётся одна из страниц сценария, вырванная и отобранная у судьбы. Страница с датой, выведенной чужой твёрдой рукой.       Наверное, жить, зная точный день своей смерти, должно быть невыносимо. Но ему почему-то думается, что теперь будет в разы легче просыпаться по утрам, понимая, что очередной день — это шаг навстречу к порогу, и однажды, когда шагов останется всего пара, он выйдет из этой жизни, как из комнаты, оставив четыре стены звенеть тишиной навсегда.       Но этот день не является тем самым. Последним.       И времени, чтобы всё стало во много раз хуже, чем сейчас, у них впереди предостаточно, поэтому Малфой, так и не открыв глаз, призывает другое воспоминание. То, в котором Грейнджер целует его раз за разом, а на губах постоянно чувствуется вкус её слёз.       Снег всё шёл. Падал крупными хлопьями, путаясь в волосах. Кажется, таких холодных зим не случалось много лет.       — Даже если завтра не наступит, — начала Гермиона, но он накрыл её губы своими, не позволяя закончить.       Ледяной ветер пробирался под одежду и крал тепло, но именно в этот момент он понял, что они будут гореть вечно.