Здесь слишком сильное эхо

... упущенный случай всегда может представиться, меж тем как опрометчивый шаг не всегда удается исправить. Шодерло де Лакло

- Женьк, ну, ты мне еще хоть немного веришь?- из наушника звучит знакомый усталый голос. - Верю, Татьяна Анатольевна,- вздыхает Женя, хотя она уже не знает, верит ли человеку, который сначала сказал, что ей нужно поменять тренера, потом, что нужно вернуться. Ну, а коли веришь, приезжай ко мне, важный разговор у меня для тебя есть, Женька. - Хорошо, я завтра приеду,- соглашается Медведева. - Нет, Жень, сегодня,- прерывает ее голос на другом конце линии.- Завтра ты не приедешь, за ночь найдешь поводы и оправдания. Сегодня, Жень. - Хорошо, сегодня,- не имея сил спорить, соглашается девушка. Она могла бы найти причины и отказаться. В конце концов никто не знает, на какое время затянется эта дурацкая съемка ее дурацкого японского сада. Сад-то всем хорош. И проект ей нравится. А вообще, к чему лукавить? Не нравится. Нравится ей там, где все знакомо: на льду. Где правила понятны и правда однозначна - вот ты, вот твои задачи, вот твои результаты. Бери больше, кидай дальше, лети красиво, падать не моги. А все, что сейчас - чужое. И никак она не может с этим чужим обвыкнуться. Хоть тушкой, хоть чучелком, но хочется на лед. На соревнования. Учить что-то новое и доказывать, что на льду ты - сила. А хорошо Этери Георгиевне: ничего не добилась, закончила школу и фигурку одновременно, покрутилась чуть по шоу и вот уже двадцать с хвостом лет ходит одним маршрутом, занимается одним и тем же делом. Все по кругу. Все знает. Всех умнее. Не надо ничего начинать с нуля. Может, надо было не ездить ни на какую олимпиаду после перелома? Сняться с прокатов. Закончить кататься. Проехаться по шоу. Сейчас бы уже группу набрала, с детьми занималась. И снова все бы было понятно. Как у Цурской. Как у Липницкой. Вторая еще и мужа нашла, и родила. А ты мечешься с этими японскими садами, МГУ и прочим всяким. Ненужным и неинтересным, а главное - непонятным. Вот стоило Этери сказать тогда, в 2017: сиди, лечи перелом, какая тебе олимпиада? Обрыдалась бы, лезла бы во все щели, но сейчас бы уже отпустило. Ничего лучше, чем кое-что в определенном смысле. - Ребят, все?- режиссер и оператор смотрят в камеру, изучая последние проходы, которые отсняли. Фотограф еще лениво пробует через объектив разные ракурсы, вдруг какую красоту выгодную проглядел, куда можно Женьку удачно поставить, но в конце концов тоже зачехляет камеру и машет рукой - все. - Да, Женек, все чудесно. Спасибо,- кивает режиссер.- Если у тебя планы, то можешь бежать, мы еще пару пустых проходов снимаем и монтировать. И вот все это, конечно, очень интересно, но совершенно не интересно. Ужасно. Лучше уж к Тарасовой, хоть про родное. **** Все лето Татьяна Анатольевна живет на даче. Свежий воздух и относительная недоступность - целительны, по крайней мере, именно так считает великий тренер. Скучать ей особенно некогда: кто-нибудь да и заглянет на огонек. Лешка вон наезжает, словно у него в ежедневнике стоят пометки на днях приезда. Хотя, может, и стоят, с его-то графиком. А если никто не заедет, то всегда есть помощница, которая составит компанию. Было бы здоровье, а остальное у нее и так есть. Женя помешивает ложечкой чай на веранде, смотрит в сад на поздние цветы и молчит. - Жень, надо идти извиняться,- проговаривает Татьяна Анатольевна мысль, которая и без того висит в воздухе осязаемо-противно. - Надо,- вздыхает Медведева,- а толку? Не простила я ее, Татьяна Анатольевна. Я вроде даже умом понимаю, что жизнь идет дальше, надо отпустить. Да и право она имела на то, что сделала. А простить не могу. - Простить тебе ее от сердца, конечно, трудно,- соглашается Тарасова,- а не простишь, еще труднее будет. - Она меня тоже не простит. Теперь уже точно не простит, хотя,- девушка задумалась,- она, наверное, и в прошлый раз не простила. Не мастер она прощения. - Ну, ты знать этого не можешь,- возразила ее собеседница. Обе замолчали. Женька продолжала смотреть на цветущие сентябрьские кусты, Татьяна Анатольевна наблюдала за Женей. - От безысходности мы снова сошлись,- девушка опять замолчала.- И пожалела она меня, может быть. Но от безысходности - больше. - Да и пусть,- вдруг резко обрубила нытье Медведевой бывший тренер.- Какая разница, на чем сошлись? Что ж вам год тяжко и противно друг с другом было? Права старуха: было-то неплохо. Показалку вон какую поставили - душевную. Зал на шоу всегда разрывало на “Эхе”. Внутри только не утихала обида и чувство несправедливости. И еще стало почти сразу понятно, что ничего ей больше в спорте не светит. Этери ее там не видит. Все в ее мнении про Женины возможности с 2018 осталось прежним. Но в остальном - было хорошо. - Нормально нам было,- признала Медведева. - Ну, вот и дальше будет нормально,- кивает Тарасова.- Проглотила раз Этери свою гордыню, проглотит и второй. На нее тоже есть правильные люди, которые ей выгоду объяснят. Женя вздохнула: какое-то взаимное выкручивание рук со всех сторон. Неожиданно во всей этой ситуации стало жалко и себя, и Этери. Всем-то есть дело до их воссоединения больше, чем им обеим. - Хорошо, наверное, правы вы, Татьяна Анатольевна,- кивает Медведева,- надо сходить к Этери Георгиевне, поговорить и извиниться. - Надо, но после Челябинска,- замечает Тарасова.- Сейчас под горячую руку можешь огрести. Да и не до тебя ей. - Тем проще,- соглашается Женя. Ей, чем позже, тем проще, что уж душой кривить. До Челябинска еще почти две недели, глядишь, найдет в себе опору душевную, да и придумает, что сказать такого, чтобы в нем не звучало: я все равно была права. Тяжко это, извиняться, когда фактической вины не чувствуешь, лишь моральную необходимость сохранить подобие человеческих отношений.