Разливаясь багровым закатом

Последнее время в голове у Кэйи творилась полная чертовщина. Всё будто медленно смешивается в одну густую тёмную массу: детство, юность, настоящее. Он бы мог списать всё это на возраст и игры памяти, да только заметил кое-что крайне странное. Воспоминания. Вещи, которых он никогда не помнил, раз за разом всплывают на поверхность сознания, лишь только стоит ему не уследить за собственным состоянием. Он словно наблюдает за чужой жизнью, так несправедливо подкинутой к нему, к человеку, что со своей-то с трудом справляется. «Кто… этот мальчик с синими как ночь глазами? И кто этот ребёнок, что во всё горло кричал и поливал грязью своих похитителей?» Бардак. В голове — большой бардак, что ломает изнутри. И если во всём не разобраться, ему явно станет ещё хуже. Намного хуже. В детстве он особо ничем не выделялся. А если сказать точнее — совсем ничем, просто серое пятно, случайно затесавшееся в яркую палитру семьи Рагнвиндеров. Тем не менее, белой вороной его никто не считал. Наоборот, его тепло приняли и воспитывали как родного. Только сам он не считал эту семью родной. Ему хотелось прожить жизнь, вечно скрываясь за спиной Дилюка и особо не заморачиваться по этому поводу. Потому что Дилюком и правда можно было гордиться. Возможно, он иногда завидовал тому, с каким счастьем и гордостью в глазах господин Крепус треплет своего сына по голове, говорит слова, которые ему, Кэйе, говорили разве что по большим праздникам. Говорили для приличия. Поэтому маленький мальчик был весьма удивлён такой формой отношений между родителем и ребёнком, где вовсю процветают понимание и забота. Да, если бы у него была возможность, то он бы скорее всего тоже хотел, чтобы его называли «гордостью» и «умницей».

Хотел бы, да только начал взрослеть и замечать кое-что странное.

Скорее всего, Крепус не хотел как-то испортить жизнь своему единственному сыну. Просто он не осознавал того, что всё то время, пока воспитывал Дилюка, пытался воплотить в нем все свои несбыточные желания. Работа в Ордо Фавониус. Получение Глаза Бога. Проблема была не только в этом. Дилюк всей душой любил отца и доверял ему, сам не понимая, чего он на самом деле хочет. «Нууу, один раз мне все-таки удалось узнать одно его маленькое желание» Ай. Голова сейчас как будто лопнет. Кэйа открыл глаза, чтобы узнать, где он находится. Глаза довольно долго привыкали к наступившей темноте, но когда все стало видно, Кэйа невольно поднял брови. Как неожиданно. Это та самая комната. Настолько серая и обычная, что просто тошнит. Тумба с лекарствами, кровать у окна, небольшая полка с пыльными книгами, коробка с секретиками под половицей… Точно. Такая наверняка была у многих. Ну, у Кэйи с самого детства была страсть что-то закопать или спрятать. Особенно если это «что-то» светилось или блестело.

Прямо как галка.

«Тааак, стоп-стоп. Я не хочу сейчас вставать с постели весь больной только ради того, чтобы посмотреть, на месте ли она. Не-а. Нет-нет-нет…» — Через несколько мгновений он уже на ощупь искал эту несчастную половицу. Голова ныла, но обращать на неё особое внимание уже не хотелось — надоела. «На ней вроде… всего два гвоздя, верно?» И вот он, на корточках около стены, находит место сокрытия клада. Пара нехитрых манипуляций — и вуаля! Клад в руках. Раньше в этой небольшой металлической коробочке Джинн приносила им печенье, но в какой-то момент она почему-то оказалась именно у Кэйи. Он забрался обратно в постель и с довольным видом открыл плотно прилегающую крышку. Камень. Просто камень. Кто вообще в здравом уме хранит такое? Ладно, дальше. Фантики от конфет. Кажется, тогда они показались ему до ужаса вкусными и дорогими. А-ха-ха-ха, кто бы знал, что такие можно взять в любой лавке города… Две монетки моры. А вот это полезная вещь, хотя и не очень интересная. Он их, пожалуй, заберёт. Стеклянные шарики. Зелёные. В то давнее время играть ими было достаточно популярно, хоть они постоянно у всех терялись. «А у меня пятнадцать лет прошло — на месте». Было ещё много барахла, но все оно не несло какой-то памятной ценности. А вот то, что лежало на самом дне — вполне. Фотография. На фотографии, очевидно, люди. Трое. Дальше в силу отсутствия хорошего света было сложно различить что-либо, поэтому Кэйа просто положил фото на тумбочку. Пусть побудет там до восхода. С одной стороны он хотел поскорее уйти отсюда, потому что чувствовал себя здесь лишним, не видел, что в этом доме для него остался хоть один маленький уголок. Ну, если не считать тот, что возможно остался там, в углу библиотеки. Только навряд ли он, такой большой дядя, туда теперь поместится. С другой стороны — это был бы хороший способ хоть немного поболтать с Дилюком по душам. По крайней мере, он просто обязан перекинуться с ним парой слов. Кэйа нервно сглотнул и посмотрел на дверь. Все это время он лишь кидал язвительные шутки в его адрес и выводил из себя. Разговаривать с ним по душам — это вообще как? Он просто не представляет. Может, начать с погоды… Кэйа погрузился в свои мысли, размышляя над темами потенциального разговора с Дилюком и не заметил, как этот самый Дилюк вошёл в комнату. Он оторвался от обоев на стене и посмотрел на стоящую у входа фигуру. В рубашке стоит. Белой-белой. Тонкой-тонкой. И смотрит как на врага, скрестив руки. Шутка так и просилась соскочить с губ. «Ах, многоуважаемый мастер Дилюк, сезон холодов разве уже закончился? Или ваше любимое пальто было отправлено в дальнее плавание?» Но он нервно кусал изнутри щеки и молчал. Ждал, когда ему уже наконец хоть что-то скажут. — Может расскажешь, что это за выступление сегодня было? — он отошёл от входа, сократив расстояние. — С радостью, только сначала хоть немного для приличия поинтересуйся моим самочувствием, — Кэйа подумал, что это все прозвучало недостаточно вежливо и добавил, — пожалуйста. Он улыбнулся. Хоть и было немного больно сейчас давить из себя эту жутко вежливую улыбку. Дилюк будто почувствовал какое-то несоответствие, но возражать не стал, просто подошёл к тумбочке и зажёг свечу. Прямо там, куда Кэйа недавно положил фотографию. Дилюк взял её в руки. Посмотрел. Потом удивлённо взглянул на Кэйю. Потом — обратно на фото. «Да что там такое-то, раз он так зыркает?» — было интересно Кэйе. Но Дилюк молчал. Положил фото на место, взял сироп и налил несколько капель в стакан. — Почему? — Кэйа не совсем понимал его действий. Дилюк устало посмотрел на него. Забавно, глаза будто даже в темноте светятся. — Потому что я распускаю прислугу в выходные, — он подал Кэйе стакан, — у тебя же ведь не должно быть переохлаждения? Горький настой. Неприятно, но терпимо. Все лучше чем эти приторные пилюли на винограде, что ему выписывала Барбара. — Нет, конечно же нет. Стало немножко забавно это слышать. Кэйа посмотрел на стакан в надежде на то, что сможет сдержаться. Ведь все это знают. Знают, что на пользователя Крио низкие температуры почти не действуют. Но он все равно это спросил. Потому что не знал, что ещё можно спросить у него. И Кэйа приставил стакан к губам, чтобы его мимолётная случайная улыбка осталась незамеченной. Он и сам не знал на самом деле, что это все было. Но ответить что-то нужно было, как никак диалог начал строится, и очень даже неплохо — ему даже стакан подали. Вот это прогресс. — Я сейчас могу выразиться немного некорректно, но я попытаюсь, честно. На слове «честно» Дилюк наклонил голову чуть вперёд. Кэйе явно не стоит говорить такие слова при нем. Запомнил. И продолжил: — Не знаю, как так вышло, но последнее время на меня крайне странно действует вода, постоянно болит от неё голова… Бедная сестрица Барбара, поставил её в такой тупик, надеюсь, она на меня не в обиде… А началось все это кстати вообще с Ли Юэ, представляешь, вот такие у меня выходные чудесные выдались… — Кэйа, ты на небо кричал. Дилюк недоверчиво смотрел на Кэйю. Не понятно, волновался ли он за него или ему просто все это крайне досаждает. — Что? — в недоумении спросил тот, будто не расслышал. — Ты вообще не помнишь? Или издеваешься? Нееет, если и издеваться, то в другое время.

Потому что он и правда абсолютно этого не помнил.

Кэйа смотрел на Дилюка. Непонятно как, непонятно — зачем, просто смотрел. — Может, просто… Ага, просто переохлаждение. Он нервно закусил губу. Да, он может смириться со странными видениями по ночам (и не только), с извечными иглами в голове и глазу. Но с тем, что он что-то сделал и забыл — точно нет. — Что я… кричал? — спрашивать было крайне неловко, но Кэйа посчитал это важным. Неловкость эта ощущалась не только им. Дилюк, в попытках чем-то занять свой взгляд, направлял его то на зашторенное окно, то на свечу. И все не мог определить, где его глазам было комфортнее. Ещё и этот дурацкий вопрос. Ему сказать правду? Или сказать, что не смог толком расслышать? Ведь он мог просто неправильно понять. Или не так расслышать. Или не расслышать вовсе. Поэтому, пожалуй, лучше немного соврать? — Я слышал мало внятного тогда в твоей речи, увы. — Дилюк ответил, с крайне грустным видом наблюдая за танцующим огоньком. Тот медленно растапливал белый воск. Капля скатилась вниз, к основанию свечи. Многозначительная сцена. Ночь и два человека, что наблюдают за неспешным разрушением хоть до невозможности маленького, но мира.

Кто они друг для друга?

Сложный вопрос. Отношения между ними в течении жизни постоянно менялись и, подобно жидкому воску, наслаивались друг на друга. Слой за слоем. Чувство за чувством. Ненависть за привязанностью. Обида за ненавистью.

А сейчас?

Сейчас — долгое-долгое затишье. Они и сами не представляют, какой слой наступил. И если гордость не надломится, то навряд ли они вообще смогут это узнать. Поэтому кому-то придётся делать первый шаг. Что и пытается сейчас сделать Кэйа. Ночь. Она как будто поёт. Также как птицы на крышах домов, на ветвях раскидистых деревьев. Только мелодия у неё еле слышная, почти несуществующая. Она льётся холодной струйкой по всему, чего только может коснуться. Оставляет невидимый след. И рассеивается, стоит только первым солнечным лучам задеть её. Тёмная чёлка упала на закрытые глаза. Наверное, будь сейчас небо чистым, луна красиво бы очертила контуры этого аккуратного лица. Тонкие веки. Щеки. Контур губ. Ха-хах, да. Он просто нагло уснул, не дождавшись ухода Дилюка. Хотя, думается, так даже легче. Он потушил пальцами свечу и встал, направляясь к выходу. — Спокойной ночи. Дилюк аккуратно закрыл за собой дверь, почти бесшумно. «Странная ночь». Да, эта ночь явно была непохожа на те сотни, что он проводил в одиночестве.

Абсолютно не похожа.

***

Солнце взошло. Как банально. Если бы этого не случилось, было бы намного интереснее, не находите?

Только в этом случае придётся смириться с тем, что тогда никто так и не проснётся.

— Мастер Дилюк, доброе утречко! — Кэйа спокойно сошёл вниз по лестнице, оглядываясь. Дилюк оторвался от почты.

«Значит, с этим проблем больше нет».

— Я смотрю, ты теперь окончательно здоров? Кэйа демонстративно покашлял в руку и краем глаза взглянул на разложенные по всему столу конверты: — Какой ты нетактичный, я же ещё не полностью пришёл в себя… Это твои «партнеры»? Коллеги? Дилюк нахмурился и принялся складывать все в одну стопку: — Тебе это знать необязательно. Ну вот, опять отнекивается. И говорить не хочет. — Ладно, нет так нет — Кэйа пожал плечами и сел рядом. Нет, он не хотел давить на Дилюка. Просто ему было кое-что очень интересно. Насчёт той самой фотографии. Что уж таить, ему на самом деле о многом хотелось того расспросить. Но если он сделает это сейчас, то ничего кроме недоверительного взгляда, увы, не получит. Несмотря на крайнюю простоту и, как думалось Кэйе, безобидность жеста, Дилюк воспринял его немного по-иному. — Если тебе нечего делать, то иди и сделай завтрак, не мешай пожалуйста. Может быть, Дилюк с утра и сам не замечает, что говорит. А может просто нашёл идею эксплуатации того, кто оказался поблизости, крайне заманчивой и интересной. Как бы это противоречиво это не прозвучало, но Кэйа был крайне рад, хоть и настолько же сильно расстроен. Рад оттого, что появилась надежда на то, что все можно исправить, вылечить, перевязать словно глубокую незаживающую рану. Починить, подобно тому, как они в детстве чинили друг другу деревянные мечи. Расстроен же он был тем, что его, вечно мешающую язву, не отчитают и не выгонят прочь, причитая. Не пригрозят пиро Глазом Бога, что может в один миг превратить того в чёрную горстку пепла. Потому что он заслужил. Но нужно было сдержать это. Пронести и спрятать, чтобы никто никогда не увидел. Вести себя как обычно. Говорить так, как он всегда бы говорил. Это же не так сложно, он ведь делал так всю свою жизнь, не правда ли? — П-погоди, ты правда сейчас выгнал меня на кухню? Дилюк вопросительно взглянул на него: — Просто нахожу тебе дело, чтобы быстрее «пришел в себя».

Подлец. Очень хитрый и необычайно спокойный подлец.

Кэйа не стал спорить и молча пошёл выполнять принятое «поручение». Хоть и было немного странно вот так расхаживать здесь спустя много лет. Но его молчание продлилось недолго и иногда до Дилюка доносились недовольные возгласы: — Многоуважаемый Дилюк, почему в вашем огромном поместье не нашлось хоть одного куска ветчины? Мне теперь ходить голодным? — Мастер Дилюк, я только что обжёг рабочую руку о вашу аристократическую печь, мне выплатят за это компенсацию? — А вино, где утреннее вино? У тебя в погребе небось тоннами пылится, а на кухне вообще ни бутылки? Как ты живёшь-то… Сначала Дилюк старался просто не обращать внимания. Но чем больше он молчал, стиснув зубы, тем больше хотелось крикнуть что-нибудь в ответ. Просто так, потому что этого просит сердце. Не каждый день можно увидеть у себя дома что-то подобное. — Если ты сейчас просто бесстыдно хохочешь надо мной, то твоя глазунья полетит в печь, ясно? — В «аристократическую» печь. Кэйа чуть не поджёг содержимое сковороды от услышанного.

Он, что, только что… пошутил так?

Вся эта ситуация никак не укладывалась в его голове. Да, он ждал чего-то подобного, но явно не сейчас, когда они, по всем законам жанра и морали должны были чуть ли не перегрызать друг другу глотки. Ну или как минимум, просто молча разойтись, проглотив все насмешки и колкости. Но вместо этого он просто стоит тут, около печи, и… делает завтрак, серьёзно? О боги, как же все неправильно, как же все неразумно. Единственным логичным объяснением такого поведения Дилюка он мог считать лишь… …Жалость? Да, Кэйа боялся её. Где-то это чувство бесполезно, а где-то — крайне коварно. Ты можешь случайно принять её за симпатию и прожить жизнь как полный идиот, что в глазу и бревна не увидит.

Не увидит, как им воспользуются.

Может быть, не стоит так заморачиваться и просто принять? Принять то, что Дилюк, возможно, сейчас в хорошем расположении духа, оттого и так любезен с ним? Вздор. Но с этим ничего нельзя поделать, лишь только чуть «подыграть». И вот, почта проверена, а завтрак готов. — Спасибо Святому Барбатосу, что защищает почву, дающую нам свои неисчислимые дары… — Я конечно понимаю твои религиозные позывы, но готовил тебе я, а не тот странный пацан в шортах, где справедливость? Дилюк опять сделал вид, что не расслышал и сложил вместе ладони. Кэйа, чуть подумав, сделал то же самое: — Спасибо за ветчину, которой я завтракаю каждое утро (кроме этого) и за вино, которого сейчас нет рядом со мной. Аминь. — Он незаметно глянул на Дилюка. Тот был крайне спокоен, даже в какой-то мере отрешён. — У тебя сегодня, как я вижу, крайне хорошее настроение, не поделишься впечатлениями? Дилюк как ни в чем не бывало хмыкнул и начал трапезу. Он либо очень хорошо контролирует свои эмоции, либо только делает вид, что всем доволен, но во второе плохо верится, притворяться тот навряд ли бы стал. Ну что ж, раз все сейчас спокойно, то можно и задать пару вопросов: — Почему ты так удивился этому? Кэйа протянул прихваченную заранее фотографию. Дилюк озадаченно ответил, будто и сам не до конца понял свою вчерашнюю реакцию: — Не ожидал увидеть её у… — он чуть запнулся, — у тебя. Кэйа лишь нервно хмыкнул и убрал фото: — Ничего удивительного. Я тоже не ожидал. Три человека. Такие красивые. Такие счастливые. «Такие живые».

Дилюк. Джинн. И Кэйа, конечно же.

Этот снимок был сделан во время праздника по случаю их выпуска из рыцарского училища. То есть, где-то семь лет назад. «Только Дилюк выпустился оттуда на три года раньше и просто влез в кадр, заноза». И что Кэйа, что Дилюк — совсем не похожи на себя нынешних. Разве что совсем чуть-чуть. — Скажи, теперь ты смог бы улыбнуться также? Кэйа бесцельно водил вилкой по дну тарелки, пытаясь отловить несчастный салат. Дилюк крайне непонимающе, в какой-то степени даже потерянно, поднял глаза: — Что за сентиментальность на тебя напала? Вот он, ответ. И очень даже понятный.

Значит, не может. Больше никогда в жизни не сможет.

Кэйа вздохнул и аккуратно встал из-за стола — аппетит так и не появился, а ждать его — не самая хорошая идея. Поправил рукава рубашки. Что ему делать теперь, когда вся амбициозность и напористость просто… пропали, словно этого никогда и не было? Сейчас он почему-то опять почувствовал себя лишним. И виноватым. Но прежде чем ощущать все это, нужно было ещё раз поблагодарить за спасение своей жалкой душонки. Вежливо улыбнуться и откланяться.

А затем просто уйти, не оставив о себе ничего, что хотелось бы запомнить.

Что на самом деле сейчас чувствовал Дилюк? Неясно. Крайне странно, что Кэйе, который лучше всего разбирается в людях, непонятно то, что скрывается в душе у чуть ли не единственного его… родного человека? А имеет ли он право так называть Дилюка? Называть его своим братом? Называть своей с-семьёй? Это ужасно. Омерзительно. Теперь понятно, почему Дилюк так распаляется, так злится каждый вечер в таверне. Это же до мерзкого очевидно. Потому что Кэйа всем своим существованием умертвил того «брата», того «друга», в которого до бесконечности верил Дилюк. Убил ту семью, в которую он так слепо верил. Кэйю тошнит. То ли от голода, то ли от очередного осознания своей ничтожности. Опираясь руками о спинку стула, он довольно прямо держится, хоть и заметно лёгкое подрагивание кончиков пальцев. Слабак. Он пообещал себе все исправить, но так ничего и не смог сделать, наткнувшись на преграду. И теперь он убегает, как жалкий трус, что встретил слайма около озера. Рыжий правильно все сказал, чертяга. Он был абсолютно прав на его счёт, тут даже не поспоришь. — Уважаемый мастер Дилюк, я крайне благодарен за моё спасение и за тёплый приём, теперь мне… пора, я думаю? Я и так довольно задержался, прошу прощения… Ноги предательски подкашиваются, словно не хотят уходить отсюда, словно хотят продолжения этого позора. Он даже не сможет гордо уйти, не подав виду. Костяшки пальцев белеют, выдавая все то напряжение, что скопилось внутри. Как бы сложно не было это признавать, но ему тяжело. Очень. Как бы он не пытался убедить себя в обратном, накидывая на себя маску легкомыслия и вечной праздности. Весь тот месяц, что он прожил, сам заваливший себя поручениями, ему было адски тяжело. И только когда стало чуть лучше, он смог вернуться и показать, что ещё может твёрдо стоять на ногах, что его ещё не разорвали монстры. Пока ещё не разорвали. Он опускает голову в попытке спрятать дрожащий расфокусированный взгляд — ему сложно его сконцентрировать на чем-то. Он абсолютно не боится того, что его, труса и слабака, поймают, а после просто разорвут, не щадя. Он боится только того, что его вновь начнут жалеть, показывая всю свою двуличность и лицемерие. Он не хочет этого. Кэйа не хочет видеть жалости Дилюка. Но он видит лишь то, с каким неподдельным ужасом тот вскакивает с места и бросается к нему, будто завидев врага, почувствовав опасность. Что-то капает на ковёр, создавая мягкий глухой шорох. Так равномерно, омывая его щеки и подбородок тёплым потоком. Можно даже сказать, что это приятно чувствовать. Как будто ты умываешься, неспеша и аккуратно, погружая голову в воду, что стояла на летнем солнышке. «Так… тепло…» В ушах будто заложило от этой же воды. Конечно, неприятно, но тоже так знакомо. Последний раз так закладывало, когда он, ещё совсем юнец, во всю прыть бросался в озеро на перегонки. Кэйа заторможенно наблюдал за напуганным Дилюком и все никак не мог понять его реакции. Все же хорошо, чего это он так забегал? Зачем пытается докричаться и трясёт за плечи, это же совсем скоро пройдёт? «Мне же совсем не больно, так зачем?» Какой-то странный привкус во рту. Будто он только что лизнул лезвие меча или монетку моры, ту самую, что постоянно валяется где-то в карманах. От этого тошнит. Очень сильно. Настолько, что хочется просто согнутся, сдавливая органы, и выблевать все подчистую, вместе с этим отвратительным привкусом. Но эта не такая уж и большая проблема, скоро должно пройти, не правда ли? Отчего-то все вокруг начало приобретать такие тёплые красные оттенки. Неужели, уже солнце садится? Странно, ведь он только что встал с постели. Разве может время идти настолько быстро? Наверное, закат сейчас как всегда незабываем. Такой яркий и живой… Кэйа не понимает, что ему сейчас чувствовать. Тревогу и ужас, подобно Дилюку? Но ему абсолютно не страшно, как можно бояться такого… красивого зрелища? Ему тепло словно от солнечных закатных лучей. Правда, стоит признать, рвотные позывы немного донимают, но с кем такого не бывает? Что в этом настолько страшного? У Дилюка дрожат руки, пока он пытается привести Кэйю в чувства, дрожит голос, пока он беспомощно зовёт его. Нет, солнце ещё не опустилось, сейчас все также утро. Нет, это не закат окрасил все вокруг алым. И это не тёплая вода, что умывает щеки.

Это кровь. Тёплая кровь, что сочится из ушей, глаз, носа…

Отовсюду.

Одна сплошная кровь.

***

Воспоминание №2.

Этот мальчик был крайне болезненным. Таким бледным, что больно смотреть. Таким тощим, что невольно хочется обхватить самого себя за ребра. Ему было больно говорить из-за постоянного кашля. Не было ни одной ночи, когда бы он не задыхался в приступах, цепляясь за все подряд и сверкая синевой, что прожигала тебя прямо насквозь, заставляя лишь молча смотреть. Смотреть с замиранием сердца в надежде на то, что это не закончится чем-то ещё более страшным. В какой-то момент к кашлю добавилась кровь, что стекала по зубам, губам и рукам, пытающимся закрыть весь этот ужас.

Серебряных прядей становилось все больше.

— Ты чем-то болен? — тревожно спрашивал безымянный малыш, что перебирал на полу блестящие кубики. — Ахах, ты абсолютно прав, точнее кем-то… Слушай, я не могу нормально с тобой разговаривать без имени, может быть… — он немного перевёл дух, — …придумаем тебе какое-нибудь? На полу началась возня и ребёнок мигом вскарабкался на широкую кровать: — Только чур давай какое-нибудь красивое, чтобы мне нравилось! — глазик заблестел в темноте, предвкушая что-то крайне занимательное. — Хорошо-хорошо, только ответь мне на один вопрос: твой глаз… ты поранился? Его случайно не нужно как-то обрабатывать, иначе может загноиться… Мальчишка непонимающе нахмурил брови и потрогал повязку, будто вообще забыв про её существование: — Ой, да ничего страшного, он на месте, просто… его нельзя показывать здесь. — А где можно? Он немного замялся, не понимая, можно ли ему рассказывать о своей маленькой тайне. Посмотрел в окно, за которым повсюду стелилась звёздная ночь…

Какое же фальшивое небо.

— Ты же никому не расскажешь? Точно-точно? — он будто воодушевился, цепляя пальчиками плотную ткань покрывала. Ему улыбнулись. Улыбнулись так слабо и тоскливо, что на сердце заскреблись сотни, нет, тысячи кошек. — Конечно же, я нем как труп. — Вот! — мальчик сдёргивает повязку. Второй недоуменно присматривается, двигаясь ближе: — И это все? Как скучно… А я уж думал, что у тебя шрам подобно какому-нибудь пирату… — У меня дедушка пиратом был! — Ахах, тогда у меня мать королева, я выиграл? Кха-кха-кха… Он снова прикрывает рот рукой. Сейчас снова начнётся. Ещё один приступ. Это невыносимо слышать и больно видеть.

Ужасно понимать, что ты абсолютно ничего не можешь с этим сделать.

Мальчик, что сидит поодаль, закрывает уши и глаза.

«Прости!»

Прости, но я не могу тебе помочь.

«Прости!»

Прости, но мне страшно.

«Прости!»

Прости, но я не могу это слушать. Когда шум утихает, он убирает с ушей руки и смотрит подле себя. Никого, на месте второго — пустота. Из ванной слышно, как монотонно журчит вода, отдаваясь эхом по холодным стенам. Он опять не смог дать ему имя. Уже в который раз. Почему от этого так грустно, он же спокойно обходился без этого все это время? Так почему же сейчас так нуждается в этом? Мальчик зарывается с носом в одеяло и пытается уснуть.

«Где же я… И кто же я такой, раз меня здесь закрыли с ним?»

Он смотрит на вход в ванную комнату. Тревожно. Он часто видел, как люди умирали прямо на улицах, прямо на ходу. Видел закоченевшие трупы в подворотнях. Видел настолько часто, что привык. Но почему-то именно сейчас ему было не по-себе.

Вдруг однажды утром он проснётся в одной кровати с трупом?

Не думай о таком. Просто спи. Вот, ты же слышишь шаги — это он, живой.

Значит, сейчас все хорошо. С ним все хорошо.

Конец воспоминания.

***

Все как в тумане. Тяжело даже приоткрыть глаза. На фоне как будто какие-то голоса. Только вот совсем не расслышать, о чем же они говорят, уши словно погрузили в вакуум… Черт. Виски разрывает от пульсации — головная боль снова дала о себе знать. Давит тяжёлым камнем прямо на мозг, что вот-вот снова отключится. Он пробует пошевелить рукой. Кажется, немного получилось двинуться. Голоса становятся громче и будто ближе. Ему опять виделась какая-то чертовщина. Опять эти незнакомые люди, глаза… Больно. Глаз опять болит. Кэйа уж думал, что он больше его не побеспокоит, но нет, это снова происходит. Снова хочется избавиться от него, вырвать собственными руками. Но он не может. Ничего не может с этим сделать. Будто это изначально было предрешено. «Видно, судьба ко мне не совсем благосклонна… да и пошла она тогда к черту». Он хочет снова заснуть, но это бесполезно — боль никуда не уходит. Хочется думать, что ему просто разрезают плоть, оставляя полосы на коже. Но нет, его будто что-то режет изнутри, пытаясь выбраться наружу. Уже который раз.

Ему больно. Уже который раз.

Хочется позвать кого-нибудь. Да только навряд ли кто-то придёт к нему на помощь — уж слишком много дерьма он совершил. Но Дилюк-то спас? Возможно, он просто проходил мимо. Его совесть не потерпит, если кто-нибудь умрёт у него на глазах, такой уж он человек. А-ха-хах… Кэйа даже рта открыть сейчас не может, зачем о таком думать? Помучившись ещё какое-то время, он все же проваливается в сон. Наверное, так даже лучше. Эти голоса немного досаждают, хоть и дают понять, что ты ещё живой. — Он ненадолго пришёл в себя, сейчас снова спит, — Барбара и Розария вышли из комнаты, закрыв за собой дверь. Дилюк сидел прямо на ступеньках лестницы, но услышав шаги, медленно встал, вяло посмотрев на сестёр. — Как я понимаю, это для него сейчас лучший вариант? — он сжал пальцы в кулак. Чтобы не дрожали так сильно и лихорадочно. Барбара утвердительно кивнула головой. Розария же за её спиной лишь скрестила руки и холодно буравила взглядом мужчину. Она что, и вправду думает, что это Дилюк во всем виноват? Ему стало неуютно от мысли об этом и в последующем разговоре с Барбарой он старался не смотреть на её сопровождающую. Мало ли что эта женщина может потом сделать, даже страшно представить. — Я уже выписывала господину Кэйе некоторые препараты из этого списка, поэтому он должен быть в курсе об их принятии и дозировке. Если у вас есть какие-либо вопросы, то смело задавайте их… хотя на некоторые я могу дать неточный ответ… — Благодарю. И… мисс Барбара, не могли бы вы уточнить, к какой болезни могут относится эти симптомы? Барбара положила список на стол и грустно вздохнула, поджав губы: — В прошлый раз господин Кэйа лишь просил избавить его от простуды и приходящих плохих снов, а я согласилась помочь, думая, что это все пустяки, что я справлюсь. Но что-то пошло не так и на него очень странно подействовала моя элементальная энергия. Но… я не придала этому особого значения, да и сам господин Кэйа сказал, что это неважно. А сейчас… сейч-час… Слезы подступили к её горлу, но сдавливая голос, она продолжила: — Я должна была сразу заметить, что что-то не так. Как я могу после этого называть себя пастором, что помогает людям, ох… Я и сейчас не могу дать точный диагноз, такого ужаса я ещё ни разу не видела. И поэтому я… больше склоняюсь к тому, что это… это… Барбара глубоко вдохнула и дрожащим голосом процедила: — Это порча Бездны. Дилюк сглотнул, стягивая рукава рубашки на пальцы. Может, все, что он сейчас услышал — просто иллюзия, чей-то дешёвый трюк? Очень хочется в это верить. И совсем не хочется верить в то, что ему только что сказали. Он не хочет больше никого терять. Зачем, для чего небеса вновь и вновь забирают у него его близких? Они что, правда подумали, что он отрёкся от него?

Дурак. Какой же он дурак. Просто последний идиот.

Дилюк молчал, сглатывая слова, пробегающие в голове бешеным потоком. Барбара молчала, расставляя лекарства на стол и сглатывая ненужные слезы. — Господин Дилюк, можно мне попросить вас выйти на пару слов? Розария, что стояла около дальней стены, медленно подошла ближе и расцепила руки. Просто удивительно, что она остаётся настолько спокойной даже сейчас, когда увидела своего близкого друга в таком плачевном состоянии. Они вышли на террасу. Розария делала все неспеша, всматриваясь, цепляясь взглядом за каждую деталь. Дилюк невольно убрал руки за спину. Какая напряжённая атмосфера, сейчас будто кто-то дёргает за невидимые ниточки, тонкие, но крепкие. Его все ещё преследовали ужасные мысли и последствиях порчи, поэтому он плохо понимал, как в таком состоянии сможет поддержать разговор, да ещё и с такой резкой личностью. — О чем же вы хотели со мной поговорить, мисс Розария? Она окинула Дилюка взглядом, скользя по плечам, вороту рубашки… жуть. — Я совсем не могу представить, как капитан Кэйа оказался именно здесь. Тем не менее, по этой причине вы, господин Дилюк, несёте полную ответственность за его состояние. Воздух будто накалился, но пиро-элемент Дилюка здесь был абсолютно ни при чем. Монахиня же продолжила, поджигая в руках сигару: — Если бы я не знала, что помощь требуется именно Кэйе, то и не пришла бы сюда вовсе, уж больно много мороки с больными. Глубокая затяжка. Дым белесым облаком растворился в воздухе. Так легко об этом говорит. Они с Барбарой абсолютно не похожи, впрочем, это является огромным плюсом. Особенно сейчас. — Зачем вы все это мне говорите? Это имеет какое-то отношение к… к Кэйе? Черт, он опять абсолютно ничего не понимает. Розария все так же безэмоционально смотрела на него: — Он хотел с Вами поговорить. — Что? — Дилюк удивлённо поднял взгляд. — После того, как вы с ним в очередной раз повздорили, он решил обо всем с вами поговорить и выяснить отношения. О том, что эту идею ему подала сама Розария, она, конечно же, умолчала. Очередное дымное облако рассеялось, оставляя после себя горькое послевкусие. Дилюк сглотнул, наблюдая за своей собеседницей. — Как только вы сообщили о состоянии капитана в Собор, я первым делом подумала о том, что разговор все же состоялся и… — И я сорвался на нём, верно? Он нервно потёр переносицу, закрыв уставшие глаза. Ужасно. Его что, все считают таким жестоким? Розария чуть подняла брови, но реакция Дилюка была довольно для неё ожидаема. — Но, как я вижу, вы были абсолютно не в курсе его намерений. Я не заинтересована в том, что вы сейчас чувствуете, узнав все это, но осмелюсь предупредить: если вы все же решитесь и дальше оставлять капитана Кэйю подле себя, то должны будете принять все, что он вам скажет. Опалы судорожно задрожали: — Вы знаете, что он скажет? Он вам говорил? Что же? Потушенная сигара летит в декоративные кусты. — Он никогда не говорил мне много, но, думаю, вам он расскажет намного больше… Она проходит мимо, как бы невзначай тронув Дилюка за плечо: — Примите его несмотря ни на что, хорошо? Я конечно, готова терпеть его пьяные монологи, но не настолько часто. Дверь на террасу закрылась. Дилюк посмотрел в сторону треклятого озера. Солнце снова садится. И снова окрашивает воду вдали в рыжеватые оттенки. Скоро все вокруг будет точно таким же? Как же тяжело. И тоскливо. Хочется просто поверить в то, что все произошедшее — бредовый сон сумасшедшего. «Ему снятся кошмары? Долго ли это продолжается? Бывало ли такое раньше? И к-кровь…» — вопросы один за другим всплывают в голове. И ни на один из них он не знает ответ. Вот он поднимается по лестнице, держась за перила и невольно смотря на место около стола. Там до сих пор остались запёкшиеся грязно-багровые пятна. Чудо, что он вообще смог так быстро прийти в себя, потеряв столько. Может, стоит опять его проверить? Так, на всякий случай? Дилюк открывает дверь комнаты. Тихо. Даже тяжёлого дыхания не слышно. Это ли не самый настоящий повод волноваться? Он подходит к постели. Кэйа неподвижно лежит, опустив руку за край бортика и отвернув голову к стене так, что лица абсолютно не видно. Он же спит, верно? Или стоит проверить? — К… Кэйа? Ни шороха. Дилюк не понимает, стало ли ему легче от этого или нет. Если бы вдруг он был сейчас был в сознании, что бы он сказал? Ох, прости, что не видел, как тебе плохо? Это? Нет, он не ненавидит Кэйю. Он ненавидит лишь только себя, так бездумно выбросившего того из своей жизни. Даже не подумав, не спросив. Как он жил, пока Дилюк отсутствовал все те четыре года? Целых четыре года… он был один? Дилюк надеется, что нет. Смотрит на одиноко свисающую руку и садится рядом на колени. Как же он устал. Устал думать и молчать. Но что делать, если по-другому он попросту не может? Можно считать его полным эгоистом и лицемером, он сам иногда думает о себе так. Но что делать, когда нельзя выразить свои чувства словами? Когда тот, до кого ты хочешь донести их, не может услышать? Он опускает голову и случайно касается щекой руки Кэйи.

Холодная.

Он закрывает глаза и замирает, будто боясь спугнуть момент. Это так просто. Касаться. Проще, чем говорить. Он прижимает холодную руку ближе к щеке, стараясь согреть. — Прости. Он шепчет это тихо, еле слышно. Всего лишь одно слово — на большее не хватает сил. Да и не нужно большего. — Прости, прости, прости… — отдаётся по стенам. Будь Кэйа сейчас не погружён в сон, Дилюк бы никогда такого не сделал. «Что за сентиментальность на тебя напала?» Пробыв в таком положении ещё немного, Дилюк думает о том, что пора бы уже написать письмо действующему магистру и объяснить ситуацию. Чтобы в штабе так сильно не беспокоились, хотя плохо в это верится. Он медленно отпускает руку и идёт к выходу, потирая сонные и немного взмокшие глаза. Дверь закрывается. Рука, оставшаяся свисать с кровати, мелко дрожит и прячется под одеяло. Слеза скатывается по щеке на подушку. Сколько их уже впиталось, пока он с замиранием сердца слушал эти извинения? Кэйа всё слышал. Абсолютно каждый слог, каждую букву.

Слышал каждое «прости», что ему шептали.