Разливаясь багровым закатом

«Семь лет назад… Как же давно это было…»

Жаркое лето и встречный ветер. Кэйа хочет вдохнуть глубже, но чуть не задыхается от бьющего в лицо порыва. Кэйе не больно, Кэйе не страшно. Кэйа почти счастлив. Площадь у церкви. Цветочные гирлянды на каменных колоннах. Весёлые звонкие крики и звон бокалов с вином. Музыка, что наполняет души светом и лёгкостью, заставляя забыть про все невзгоды… Все вокруг словно сияет белым светом. Все это — будто счастливый несбыточный сон, которому суждено оборваться, стоит только приоткрыть глаза. Он стоит у самой крайней ступеньки, ведущей от собора к площади. Смотрит вниз и все не может понять, готов ли он идти дальше? Уже прошло много лет с тех пор, как он живёт этой жизнью. Он её не заслужил, точно нет. Это не его жизнь. Нет, нет, нет… В ножнах — меч, что был вручён ему орденом.

Клинок, что даровала ему, чужаку, земля ветров.

Ему всего 16, он не знает, сможет ли пронести эту ношу всю свою жизнь, не подав виду… Его же так учили, не правда ли? Значит, нужно идти, пускай и не совсем в том направлении, что указал ему отец. Солнце словно напекло голову. Он держится рукой за перила и чуть подаётся вперёд, невольно качнувшись от нового воздушного потока. Интересно, не будь сейчас такого ветра, он бы смог сойти как все нормальные люди? — Оп! — кто-то позади ловко хватает его под локоть. Изумлённый Кэйа оборачивается и смотрит. Дилюк улыбается. Так беззаботно и искренне. А ветер путается в его волосах, скользит по плечам. Ткань рубашки так и блещет белизной, рукава терзает порывом. Глаза горят. Словно утренние зорьки.

Восхитительно.

— Хватит стоять как вкопанный, пойдём! — Я думал, ты не придешь… — Кэйа не видел его на церемонии посвящения в зале собора, оттого и был так потерян. — Я стоял у стены, пря-ямо у правого края, — он хихикнул, сверкнув опалами, — да и если бы ты меня увидел, умер бы на месте. — С чего это мне умирать одному… — он улыбнулся и прикоснулся к повязке, поняв, что та немного сползла. Надо бы поправить… — Давай я, — Дилюк ушёл к нему за спину и чуть наклонил затылок к себе, — да почему же ты так быстро вытянулся? Мне немного обидно… — Ты просто слишком много падал с деревьев, вот и приплющило слегка, — он опустил взгляд в пол, улыбаясь. Но его тут же слегка ущипнули за шею: — А ты сейчас тоже будешь падать, раз так шутишь… Дилюк хотел сказать Кэйе, что тот изменился, стал намного общительней… Но почему-то посчитал это не тем, что стоило бы говорить сейчас. Думается, тому, кто сейчас стоит перед ним, эти слова абсолютно ничего не дадут. — У тебя руки горят. Дилюк недоуменно посмотрел на свои ладони. Ничего необычного, просто руки, да и пиро он не использовал… — Ты же знаешь, что у меня они всегда такие. Тебе неприятно? — он залез рукой под его высокий воротник и приложил её к шее, прямо на то место, за которое недавно ущипнул. Кэйа резко дёрнул головой вниз, хватаясь за собственные запястья: — Н-нет, все нормально… — кровь прилила к ушам, крася их в позорный цвет. Дилюк нахмурился от такой реакции и попытался посмотреть Кэйе в глаза: — Точно все нормально? Может, ты переволновался в зале? — он дотронулся до его лба, думая предположить температуру, — эй, ты чего отворачиваешься? Было как будто щекотно, но совсем по-другому, совсем неправильно. Шея горела, да так, что останавливается дыхание. Что за нелепость, что за стыдоба? О, боги… Он хочет спрятаться. Упасть с этой чёртовой лестницы. Только пожалуйста, пусть никто не увидит его алые как ветряные астры щеки, особенно он, пожалуйста… Дыхание чуть прервалось, а сердце билось как бешеное, готовое вот-вот выпрыгнуть из груди. Вдох и сжатые до дрожи кулаки. — Жарко. Схожу к воде. — он пытался говорить как можно спокойней, но небольшая дрожь в голосе выдавала его с головой. И Кэйа почти побежал вниз по лестнице, забывшись, оставив Дилюка в полном непонимании всей этой неловкой ситуации. — Только не задерживайся, скоро приедет отец, он попросил собрать вас с Джинн! Он снова посмотрел на свою руку. На уходящего в сторону площади Кэйю. Осознание пришло совсем скоро, лишь стоило ему дотронуться до собственной шеи.

Как же подобное могло случиться?

«Как был глупым мальчишкой, каким и остался… Дурак». Вода, нагретая летним солнцем, крайне хороша. Не ледяная, от которой непроизвольно немеют руки. Но и не тёплая, что бесполезна в такую погоду. Кэйа опустил пальцы в фонтан, стараясь прийти в себя. Всегда ли, когда Дилюк дотрагивался до него, он чувствовал подобное?

«Нет!»

Тогда почему же ты сейчас так отреагировал и сорвался?

«Я н-не знаю, просто…»

Он натянул воротник как можно выше, будто прячась. Щеки все также горели.

Как же смыть весь этот стыд?

Он потрогал лицо мокрыми руками. Прохладно. Кажется, он немного успокоился. Да как этот идиот вообще додумался трогать его за шею… Да, Дилюк любил ставить людей в неловкое положение, даже если эти люди на две головы его старше. Характер такой. Этот юноша всегда горел безумными идеями и гордо держал спину, делившись ими с окружающими. Умело пользовался словами и вокруг него нередко толпились такие же «горящие» ребята. Кэйе, тихому и незаметному, явно не место рядом с подобными людьми. Может, именно поэтому Глаз Бога Дилюка — пиро? Кэйа иногда прислушивался к болтовне однокурсников, разделявших пользователей на группы по элементам… «Интересно, какой был бы у меня? Может, гидро? Мне ведь нравится гулять около озера… Ахахах, боже мой, какая чушь…» Окончательно потушив себя внутри, он пошёл прямо вглубь оживлённой площади, огибая украшенные сесилиями каменные колонны. Среди шумной толпы он с трудом смог разглядеть юркую красную макушку.

Дилюк.

— О, ты наконец-то вернулся! Я уже успел найти Джинни, смотри, ну разве не самая настоящая леди? Джинн, стоявшая неподалёку около статуи, недоуменно повернула к ним голову: — Что ты говоришь? — Что изумрудный тебе очень даже к лицу, — непонятно, подтрунивал ли Дилюк над ней или правда сказал это от чистого сердца, но… Джинн и вправду очень красива. Такая лёгкая и изящная, прямо как утренний ветер. Ах, эти локоны — сплошное золото, растекающееся по открытым плечам и переливающиеся под лучами солнца. Незатуманенный, вечно чистый взгляд, от которого ты не можешь что-либо утаить. Мягкая сдержанная улыбка, сеющая в душе абсолютную безмятежность подобно тому, как одуванчики разносят свои семена по ветру… «Ему наверняка очень это нравится».

Ему нравится Джинн?

Что ж, они с первого взгляда хорошо смотрятся вместе. Кэйа незаметно улыбнулся, убрав руки за спину и опустив глаза. Истоптанные лепестки под ногами. Уже совсем небелоснежные, совсем неживые.

Какая жалость, ахахах…

Девушка аккуратно приподняла подол длинного платья и подошла ближе. — Дилюк, намечается что-то очень важное, раз ты буквально вытянул меня сюда? — Малышка Джинни, я и отец очень хотим запомнить этот момент на всю жизнь, поэтому… Ой. «Малышка Джинни». Дилюк довольно часто забывался и называл так Джинн, хотя она явно уже давно вышла из того возраста, когда топала ногами и забавно надувала щеки, только услышав это в свой адрес. Дилюк будто сглотнул все последующие слова, поняв, что сказал глупость, но Джинн выглядела так, словно её все устраивало. Да она теперь просто эталон спокойствия, кто бы мог подумать… Наступило неловкое молчание, тянущееся в воздухе невидимой нитью. Дилюк нервно хмыкнул в руку и незаметно придвинулся ближе к Кэйе. — Скажи, тебе стало лучше? Ты вёл себя немного странно… тогда у собора… Он чуть отвёл взгляд, понимая, что сегодня неосознанно творит абсолютно дурацкие вещи. — Да. Я в норме, — Кэйа улыбнулся, спокойно выдохнув, — можешь больше не беспокоиться.

«Желательно больше никогда».

Дилюк все пытался поймать его ускользающий взгляд, но вскоре понял, что обречён на провал. Кэйа не хотел смотреть ему в глаза и избегал, впрочем, такое случалось и раньше. Но сейчас причина такого его поведения имела абсолютно другой характер. И Дилюк, то ли к сожалению, то ли к счастью, это понимал.

«Может, стоит извиниться позже?»

Решение он принял в считанные секунды, но сейчас решил просто вести себя как обычно и не подавать виду. — Тогда я спокоен. И да, на фотографии улыбайся также, хорошо? «На фотографии?» — Кэйа не совсем понимал, о чем говорит Дилюк. — Молодые люди уже в сборе? — спросил низкий голос за их спинами. — Отец, — Дилюк кивнул головой, и этого было вполне достаточно для ответа. Мастер Крепус с неподдельной гордостью смотрел то на Кэйю, то на красавицу Джинн. — Вы только посмотрите, я словно только что посетил роскошный сад! — эта немного смущающая, но такая свободная фраза улетела будто в небо. В руках же он держал какую-то крайне странную коробку и подставку (вероятно, именно для этой коробки). — Господин Рагнвиндр, добрый день! — Джинн слегка кивнула головой и улыбнулась. Пряди упали с плеч. Мужчина поставил коробку на землю и принялся разбирать все её содержимое, соединяя в одну нехитрую конструкцию. Тем не менее, выходило все это не очень хорошо, что его крайне досадовало. Дилюк решил прийти к нему на помощь, оставив Кэйю рядом с Джинн. Ну, все не так уж и плохо. — Как думаешь, что они делают? Никогда раньше такого не видела… Дилюк начинал что-то говорить об этом, но я все равно не очень понимаю… Кэйа слушал её вполуха, попутно смотря на две мельтешащие поодаль макушки. Кажется, что они так похожи друг на друга, но в то же время разительно отличны. Бордовый цвет волос Крепуса напоминает выдержанное красное вино, что вот-вот охладят, разольют по бокалам, разнесут гостям…

И начнётся великое торжество.

А что насчёт Дилюка… будет немного смущающе это признавать, но для Кэйи он был сравним с цветами мака, томящихся от солнечных лучей. И так тепло, так безмятежно становится, когда смотришь на них, в очередной раз прогуливаясь по саду у Академии. И так хочется увидеть их расцвет следующей весной. Хочется созерцать их временную гибель, когда лепестки цвета киновари опадают на сырую осеннюю землю…

Хочется упасть без чувств прямо в этот алый горящий омут.

Кэйа с тяжестью в груди вздохнул, так как собственные размышления опять завели его непонятно куда и ужасно путали мысли. Он посмотрел на скучающую Джинн: — Это фотокамера. Устройство, что останавливает время, запечатляя действительность на бумаге с помощью соединения солей, металлов и солнечного света, — как по учебнику отчеканил он слова. Джинн потерянно улыбнулась, не ожидая такого ответа: — Д-да, спасибо. Через некоторое время Дилюк помахал рукой, зазывая к себе: — Все готово, можем вставать! «Ох…» — нынешнее подвешенное состояние Кэйи совсем не подходило под эту ситуацию, чему он был совсем не рад. Но зато для Дилюка и Джинн это станет приятным напоминанием о сегодняшнем дне, о важном событии в их жизни. Пожалуй, нужно встать где-нибудь сбоку, чтобы не портить своим мрачным видом композицию… да что уж там, он постоянно выглядит словно унылая бледная водоросль, и сейчас мало что изменилось. Поэтому он, во избежание лишних прикосновений, встал около Дилюка, оставив между ними небольшой зазор. Крепус, отвлекаясь от фотокамеры и посмотревший на ребят, чуть задумался, остановив глаза как раз в том месте, куда так не хотел вставать Кэйа. — Хммм, тебе бы чуточку придвинуться, — он указал мальчику на просвет и Дилюка, что уже вовсю обсуждал что-то с девушкой. Как бы Кэйе сейчас не хотелось оставлять в истории свою позорную лепту и кислую мину, перечить Крепусу он все же не стал. Уж больно тот хотел проверить чудный аппарат, уж слишком сильно тот увлёкся, блестя вдумчивыми глазами, что будто помутнели с возрастом, растеряв всю свою пылкость. Он сделал небольшой шажок вбок, ненавязчиво шаркнув по плитке ботинком. Теперь они стоят прямо плечо к плечу… правда, пока его собственное находится чуть выше. Но проблема совсем не в этом, это — сущие пустяки. Он слишком хорошо чувствует. Его плечо. Мягкую ткань его рубашки. Его тепло.

Его, его, его…

Его словно разрывает пополам. Почему он не может просто стереть себе память? Почему так хочет, но не может понять, что чувствует? Почему это чувство настолько невыносимо, что он хочет выпотрошить из себя все органы? Почему он чувствует, как сердце бьётся где-то у шеи, готовое выйти наружу удушливым кашлем?

Почему он так хочет --------------------------------?

Мысль словно испарилась. Пальцы резко дёрнулись от неожиданного бьющего в глаза света. Вспышка. Все как заворожённые, удивлённо посмотрели на мужчину, что без всяких команд и жестов сделал первый снимок. — Хехе, вышла небольшая оплошность, прошу прощения… Кэйа рвано вздохнул и набрал в лёгкие как можно больше воздуха. Авось поможет. Пальцы все также дрожали навесу. Он почти уже сжал их в кулак, но тёплая ладонь рядом сжала его руку. «Все хорошо», — Дилюку даже не пришлось открывать рот, чтобы Кэйа понял это. Они случайно встретились взглядами. Вспышка. Казалось, что даже яркое солнце в тот момент задрожало в небе, готовое сорваться с невидимой петельки и рухнуть прямо на них.

Боже, как же печёт на юные головы…

Оба отвернулись в сторону фото-установки. Поджав губы и стараясь не сделать ничего нелепого, Кэйа расфокусировал взгляд и посмотрел в даль, прямо туда, где лопасти ветряной мельницы рассекали небо и грузно поворачивались на ветру. За мельницей — зелёные-зелёные рощи, почти изумрудные. Но для него все это смешалось в одно бело-сине-зелёное полотно с абсолютно бессвязным на первый взгляд расположением цветов. Будто ребёнок, так долго и усердно рисующий пейзаж, случайно опрокинул на рисунок стакан с водой.

«И всё плывет…»

Крепус приготовился и спокойно начал отсчёт: — Один, два… три! Щёлкнуло окно объектива. В глазах зарябил ещё один всполох белого света. Но Кэйа уже не удивлялся и не бегал глазами вокруг себя. На удивление, ему стало спокойно… Возможно, потому что он это уже увидел, или, возможно, потому что его захватила картина вдали. Возможно, потому что его руку тепло и крепко держали, не собираясь отпускать ни на миг. Кэйа был почти спокоен. Лишь одно не давало покоя. Оно стучало внутри, сдавливая грудную клетку, словно ломая ребра изнутри. Стучало по ушам, заглушая все звуки вокруг, даже этот ужасный гул на площади. Оно очень его раздражало.

«Знаешь, мой милый друг, не стоит позволять сердцу так сильно биться.

Иначе и вовсе можешь остаться без… него.»

***

Он проснулся, ужасно болезненный и уставший. Приоткрыл глаза. Посмотрел на руку. Тяжело поднимается, почти незаметно и безрезультатно. Хахах, кто бы сомневался… «Хорошо, сегодня хоть без этих странных снов, я будто возвращаюсь в реальность…» Даже комната не казалась больше такой серой и плоской. Утренний свет падал на белые простыни, пропадая меж складок ткани. Прозрачный графин с гранёными стенками. Внутри графина — вода, в которой, рассыпаясь на мелкие разноцветные искры, тонут солнечные лучи. Старые учебники на полке сбоку. Теперь их можно разглядеть, даже не поворачивая головы. Все будто стало… объемнее? — Что?

Этого не должно было случиться.

Он резко посмотрел направо, в сторону двери. Закрыта. Рука непроизвольно дёрнулась в попытках подняться.

Да какое имеет значение, закрыта или нет, если он её видит?

Где… его повязка? Он нервно обыскивал глазами каждый видимый угол комнаты. Благо, сейчас его обзор был намного обширней.

«Его нужно спрятать, спрятать, спрятать, как можно скорее…»

Ванная при комнате. Ему нужно встать и дойти до неё. Там же должно ещё что-то остаться, верно? Делать какие-либо движения в малокровном состоянии кажется просто невозможным. Будто за тебя их делает кто-то другой, а ты лишь ватная кукла без каркаса. С трудом встав в кровати, он держится за низкую спинку. Голова идёт кругом, в глазах рябит серое полотно. Звенящий визг в ушах, такой громкий, что становится противно. Опять тошнит. Возможно, это из-за головокружения. Чуть придя в себя, он сделал первый шаг. Потом ещё один, но чуть увереннее. И снова, и снова, и ещё один. Рябь спала, скрежет чуть поутих. Кажется, полегчало. Определённо, теперь сделать что-либо совсем не составит особого труда. Ну, ему уже не впервой такое положение вещей, как-нибудь справится. Думал он, так нелепо и наивно. Ручка двери в ванную. Он наконец-то дошёл до неё. Возможно, постоянная жизнь с только одним видящим глазом сейчас сыграла с ним злую шутку, но сразу же взять и провернуть замок у него получилось не с первого раза. Как иронично, а ведь в детстве все было абсолютно наоборот. Стандартная ванная комната: небольшая мебель для туалетных принадлежностей, небольшая ванна, зеркало в полроста… отчего-то завешенное огромным белым полотном. Но его сейчас это совсем не беспокоило: трясущимися от напряжения руками от один за другим открывал настенные шкафчики в надежде отыскать свои старые повязки, лоскуты ткани, да хотя бы бинты, что в прошлом он держал целыми свёртками. Ничего нет. Абсолютно пусто. Нет, нет, нет… В голове будто начали отдаваться чьи-то шаги, тяжёлые, лишённые какой-либо человеческой лёгкости. Кто-то идёт сюда? Или это сердце так стучит, охваченное паникой? Непроизвольно, в преддверии скорого падения, он прижимается к ближайшей стене, царапая ногтями керамическую плитку. Пальцы предательски соскальзывают.

«Чего ты добьёшься, цепляясь за стены? Они не лучшая поддержка, знаешь ли… Впрочем, как и люди».

— Замолчи, замолчи, замолчи! — срываясь, с шипением цедит он слова. Только кому же? Кого же он так упорно и с ужасом… ненавидит? Глаза болят. Болит и кружится голова. И как же жалко все это выглядит. Он тяжело дышит, сквозь зубы протискивая в лёгкие воздух. Ему нужно что-то сделать. Нужно уходить. Бежать. Скрыться. Неважно где, неважно как. Главное — чтобы не нашли.

Чтобы его, Кэйю, никто и никогда больше не нашёл.

Ему ужасно жарко. Будто эта комната — последний круг преисподней, жерло проснувшегося вулкана. Он медленно пятится назад, ступая прямо по краю полотнища. Не выдержав, оно скатывается на пол, прямо под ноги. Взгляд вниз. Испуганный взгляд в сторону зеркала.

СИНИЙ.

УДУШЛИВО СИНИЙ.

БЛЕВОТНО СИНИЙ.

ДО БОЛИ В ГЛАЗАХ.

С-СИН…

«Спаси меня».

«Останови меня».

«Освободи меня».

«Я не хочу гнить здесь».

«Не хочу причинять тебе боль».

«Позволь уйти к ним.»

«Выпусти меня».

«Не прячь меня».

«Подари мне свободу, свободу, свободу, свободу, свободу, свободу, свободу, свободу, свободу, свободу, с в о б о д у, С В О Б О Д У».

«Спаси меня».

«Убей меня».

Сквозь срывной крик его рвёт желчью.

***

Воспоминание №3.

— Сегодня нам разрешили сходить на небольшую экскурсию. Ты рад? — мальчик распахнул плотные тёмные шторы и аккуратно сел на край кровати. Все залилось белым холодным светом, освещая и его самого.

Сегодня ещё бледнее.

— Лучше бы просто отпустили. Я же им не нужен. Я с самого начала никому не был нужен, а тут тебе раз — и зачем-то понадобился, что за чушь?! — ребёнок косо посмотрел на второго, — ты же наверняка что-то знаешь, так почему не рассказываешь? Я тут уже целую вечность! Что им нужно? Куда ты уходишь рано утром и зачем всегда возвращаешься вечером?! — Подожд… — Ты даже имени своего так и не сказал, а теперь хочешь так просто «погулять»?! Ты дурак, придурок, идиот! — он вскочил с кровати и белая подушка полетела прямо в лицо, которое и само не отличалось особой живостью и красками. Лицо-подушка, получается. Обычно он не был так зол. Возможно, его детское терпение уже на исходе, увы. Но это был до крайности очевидный результат постоянного нахождения здесь, взаперти. — Как бы я не хотел, я и сам многого не знаю. Но думаю, раз уж к тебе они начинают относиться более снисходительно, то есть вероятность того, что скоро ты окажешься на воле… я предполагаю… Но недовольный взгляд, направленный в его сторону, никуда не исчез. Досадно… — Хорошо, я скажу тебе своё имя, но обещай, что услышав его, ты никогда, слышишь, никогда не скажешь его вслух если тебя выпустят наружу. Что за странное условие такое? Хотя говорит он явно серьёзно (а если на чистоту, этот задохлик вообще редко шутит, но когда делает это, у него выходит вполне удачно, даже смешно). Ребёнок подошёл ближе, хоть и был немного в недоумении. — Хорошо, я понял, выдавай, — с нелепо грозным видом сказал он, скрещивая руки на груди.

Смешной.

Рядом с ним грузно вздохнули, поднимаясь с постели и вставая прямо напротив: — Моё имя можно произнести как… как же проще… думаю, Эйлейв, но ты можешь звать меня так, как тебе будет удобнее. Ребёнок задумчиво покачивался из стороны в сторону, все также крепко держа руки в замке. — Странное конечно у тебя имечко, такими обычно обзывают важных господ в золоте, знать всякую… ну, я слышал… Можно, ты будешь просто Лейвом? Мальчик слегка потупил взгляд от услышанного и улыбнулся: — Ну… думаю, и так сойдёт. Пойдём, скоро должна придти охрана, — он протянул тонкую руку. Даже брать страшно — вдруг случайно сломается от лишнего шороха. — Ну ладно уж, только места для побега я запоминаю долго, поэтому будешь ждать, — с важностью ответил он, аккуратно пожимая руку, — Лейв. Несмотря на свою стеклянную, чуть ли не хрустальную хрупкость, она была тёплой. Ахах, ну очевидно, он же человек, точно такой же, с теми же мозгом и костями. Просто имя странное, напыщенное немного. Да это и не важно. Сейчас уже нет. Ему посмеялись в ответ и назвали дурачком. Странное ругательство, совсем не обидное. Совсем не то, что он слышал раньше от людей, озлобленных жизнью. Но их можно понять. Они просто хотят жить. Точно также, как и он, ребёнок, чьё рождение не оставило родимое пятно на небе, чьё существование никак не волновало стоящих выше него… да и ниже, если честно, тоже. Он словно тень, что сливается с этими каменными, безжизненными стенами. Золотой павлинчик, оставленный на прикроватной тумбе, сверкнул разноцветным хвостиком под лучами утреннего солнца.

Холодного, поддельного солнца, что хоть немного разгоняло смуту на этой презренной богами земле.

Щёлкнул замок закрывающейся двери. Комната замолкла, лишённая голосов и оставшись абсолютно пустой.

Конец воспоминания.