Солнце в моей голове

У тебя совершенно дурацкие привычки, Шань. Ты не ешь зелёный горошек и всегда сметаешь его на край тарелки, а я считаю каждую твою привычку безнадёжно очаровательной. К черту хренов горох, да? Я могу перечислить всё, что ты не любишь в алфавитном порядке, по возрастанию, по памяти — ни разу не ошибившись. Я могу говорить о тебе часами не останавливаясь, а потом столько же молчать о тебе. У тебя дурацкие привычки, Шань. А если говорить о моих — ты самая тотальная из них. Самая прочная, засевшая глубоко, укоренившаяся. Та, от которой отказаться я никогда не смогу. Я смотрю на тебя, чувствуя распирающую нежность, которой крошит череп, расходящийся по швам. Которой вытесняет воздух из лёгких, которой убиваться только. Я смотрю на тебя, как влюбленный по уши идиот. Я, кажется, влюблён уже целую вечность. Кто-то сказал — любовь живёт три года. Шань, это чушь. Любовь живёт вечность и ещё немного. У неё нет срока годности, нет срока давности, нет срока за который я смог бы почувствовать к тебе нечто меньшее. Сегодня за окном снег красит белым серый асфальт. Там люди ёжатся от холода мечтают о лете, о солнце. Они просто не знают, что солнце поселилось у нас в студии. Настоящее, а не тот красный гигант, который когда-нибудь заполнит горизонт пламенным маревом и спалит всю жизнь на земле подчистую, превращаясь в белого карлика, такого же, на какие ты мечтательно смотришь ночью, сидя у окна. Настоящее солнце хмурится, морщит нос, глядя в экран телефона. Тебе кажется, что у нас недостаточно уютно и слишком пусто. Тебе кажется, что нам пора запустить сюда ещё больше жизни, хотя, Шань — куда уже больше? Её здесь так много, что остальной мир кажется омертвевшим. Её здесь так много, что те, кто за окнами кажутся бессмысленными декорациями. Её здесь так много только благодаря тебе. Но ты на это лишь фыркаешь раздражённо и подзываешь меня к себе. Всего лишь небрежное движение указательного пальца, всё ещё разглядывая что-то на экране. Манящее. Действующее на меня безукоризненно. Действующее так, что я забиваю на работу, которую должен закончить в течении часа. У меня осталось всего пятнадцать минут, а я ставлю свой ноутбук на пол и придвигаюсь к тебе ближе, перебираясь на другой конец дивана. Это ты попросил отсесть. Это ты попросил заниматься работой, а не разглядывать тебя с одержимостью маньяка, не повторять взглядом каждый остро выступающий позвонок, не любоваться, тихо подыхая внутри от болезненно яркого следа вчерашнего укуса на надплечье. Это ты попросил не отвлекаться на всякие мелочи. Ты даже не представляешь сколько эти мелочи для меня значат и что это не мелочи вовсе. Всё, что касается тебя — становится важнее остального драного света с его семью чудесами. У меня есть своё — личное. Злое, суровое и щетинистое. Не любящее ласки, но дающее её столько, что каждый раз мне кажется, что я вот-вот захлебнусь. И я действительно захлёбываюсь, кожей чувствуя, как накаляется воздух по мере приближения к тебе, как меня сжигает твоим огнём. Ярким пламенем твоих волос, до которых я дотрагивался бесчисленное количество раз, обжигаясь с мучительным восторгом, которым колотит даже сейчас. Волос, которых мне не хватает даже когда они у меня в руках. Я действительно захлёбываюсь, ощущая неконтролируемый приступ жадности, которым кроет так, что внутри тянет тоской по тебе, даже когда ты настолько близко. Я не понимаю почему я так сильно по тебе скучаю, когда вижу тебя, чувствую, слышу, как ты дышишь рядом — спокойно и размеренно. Почему меня рвёт на части пронзительной и слишком ощутимой болью, с которой я смотрю на тебя. Ты замечаешь. Ты всегда замечаешь, когда со мной это происходит. Выдыхаешь сорванно, точно хочешь что-то сказать, а потом прикусываешь губу, качая головой. Щелкаешь блокировкой, так и не показав мне то, для чего звал, отшвыривая телефон за спину и раскрываешь руки, словно собрался спрятать меня от всего мира. И я прячусь. Ныряю в теплые и шершавые, трусь щекой о ладонь, на которой каждая линия изучена досконально. О которой я могу составить целую звёздную карту с закрытыми глазами, перенося каждую кривую, прямую, округленную на пергамент безошибочно. Я ныряю в спокойствие, которое ты даришь своей монументальной уверенностью. Ты уверен, что всё будет хорошо. Я не уверен в этом мире ни в чём, кроме тебя. Тебя — такого настоящего. Такого полностью изученного и каждый раз нового. Каждый раз невероятного. Каждый раз того, в кого я влюбляюсь ежедневно, ежесекундно, когда кажется, что сильнее уже невозможно. В тебя, которого я встретил в парке Лаошань посреди ледяного ручья, мокрых камней и орхидей. Знаешь, говорят, что не все орхидеи имеют запах. Я не так давно об этом узнал. Я даже заказал их, чтобы проверить. И те, что принесли — не пахли. Совсем ничем, кроме обёрточной бумаги и мороза. Но каждый раз, когда я на них смотрел — я чувствовал твой запах. Лёгкий, опьяняющий, свежий. Теперь я понял, что не ты пахнешь ими, а они тобой. Странно, да? Я знаю, знаю. Странно. Я странный. И ты принимаешь меня такого без остатка. Ты прижимаешь к себе крепко, позволяя уложить голову тебе на грудь, чтобы жадно ловить губами вибрацию твоего сердечного ритма. Чтобы сосчитать его, подстраиваясь под твоё дыхание. Чтобы утонуть в твоих руках, которые несмотря на внешнюю грубость дарят столько ласки, гладя по волосам. — У тебя плохой день? — ты произносишь тихо, с такой нежностью и беспокойством, что я замираю. Я хочу оставить этот момент в себе навсегда. Тебя и твой голос. Я стараюсь запоминать всё, что ты сосредоточенно делаешь, всё, о чём ты говоришь, всё, что касается тебя. Плохие дни бывают часто, Шань. Слишком часто и беспричинно. Они просто случаются и селят во мне оглушительную тоску. Селят во мне неуверенность в шатком мире, где ты моя постоянная. Где ты единственное настоящее, единственно-важное. Сегодня один из таких дней. Сегодня один из тех дней, когда мне тебя не хватает, даже когда ты прячешь меня в себе. Даже когда я вдыхаю твой запах, прижимаясь к слегка выступающим ребрам щекой. Сегодня обязательно пройдёт. И пока ты рядом — плохие дни ни за что не перерастут в паршивые. — Немного. — признаюсь, прижимаясь губами к востихительной коже. Даря сухой поцелуй ещё и ещё один. Тебя ведь всегда так осатанело мало. — Не смертельно, Шань. — Я рядом. — ты не устаёшь мне об этом напоминать. Ты повторяешь это, чтобы меня не накрывало. Ты спасаешь меня. — Помнишь, я говорил, что тут слишком пусто? Моя память выкручена лишь на тебя. Пугающе выкрученна, Шань. Ты вытесняешь всё и всех. Я усмехаюсь: — Я помню всё, что ты говоришь. — Давай заведем собаку. Большую, пушистую и добрую, м? — нежность в твоём голосе разбавляет что-то похожее на воодушевление. Так вот что ты делал. Вот кого ты хотел мне показать на экране. Ты всегда был тем, кто заботился о животных. А я всегда был тем, кто тобой восхищается. Той добротой, которую ты скрываешь от других. Которую ты даришь выборочно, редко, но прицельно, всецело, без остатка. — Как хочешь её назвать? Мне даже секунды на раздумья не требуется. В детстве я хотел завести собаку, я просил об этом отца. Потом Чэна. Потом забыл об этом. Но имя я выбрал уже тогда. Имя я выбрал после знакомства с тобой. — Тянь-Шань. Небесная гора. Ты смеёшься, так чисто и искренне. Ты смеёшься так громко и хрипло. Ты смеёшься так, что этот день больше не кажется плохим. Ты смеёшься так, что бесцветная печаль растворяется в твоём ярком смехе. Ты смеёшься так, что вместо поцелуев я дарю твоим рёбрам улыбку. Такую же настоящую, как и ты. Я снова забыл принять те чёртовы таблетки, потому что ты — единственное лекарство, которое мне помогает.