Солнце в моей голове

Этот кабинет мне никогда не нравился. Ты знатно постарался превратить его в неживое, пустое и колючее. Стены вообще могут колоться? Эти — однозначно да. Иглами в кожу, под неё, едва не до сердца. Даже приглушённый свет не помогает, освещая мягким лимонным твой стол. Тоже пустой. И почему всё, чего ты касаешься в последнее время кажется мне пустым, Чэн? Что такое могло произойти у тебя внутри, что оно вырывается наружу этой глухой, тёмной пустошью? Каких дьяволов ты там за рёбрами прячешь, которые, сбежали из адских котлов и сунулись к тебе, где ещё страшнее. Страшнее и выхода явно нет. Вот и сидят теперь одни, в глухоте и пустоте, мечтая о пламени, кострах и ожогах. Это странно, Чэн — болею тут я, а проблемы у тебя. Может, тоже к врачу? Может, тоже на лекарства? Может исправим всё это дерьмо, пока окончательно не закрылись друг от друга? Эти вопросы я задаю себе каждый день. Эти вопросы сами по себе всплывают в голове во время грозы, когда молнии рассекают небо белым, грозным, когда гром колотит окна, заставляя их дребезжать, а машины внизу взрываются воем сигнализации. Внутри меня взрывается прошлое, отчаянно просящееся в настоящее. Внутри меня снова плачет ребенок семилетний, который боится небесных взрывов. Внутри меня снова плачет ребенок, который доверяет в этом мире только старшему брату, который самый сильный из всех. Самый умный. И самый добрый. Который умеет прогонять страхи своими тёплыми серыми глазами и рассказывать истории о боге молнии, который так развлекается. Мне уже двадцать два, а я еле как удерживаю себя, чтобы не пригрозить дождливому небу и богу, который прячется над свинцовым облаками: это тебе не игрушки, мужик. Мне стыдно признаться, но именно в твои сказки я всем сердцем верю. Как в Санту, который тащил мне кучу подарков. Которым оказался ты. Ну не бывает таких щуплых Сант, без огромного пуза, с темными бровями, серыми добрыми глазами и ямочкой на левой щеке. Пойди найди такого и дорога обязательно приведёт к тебе. Сейчас в Санту я не верю. Я, кажется, инаковерец, раз теперь верю лишь в солнце. Культ тенгри, Чэн, слышал о таком? Я верю лишь в солнце в моей голове. Ты веришь в черт знает что, потому что мало говоришь. Потому что не открываешься и отзываешься загадками, которые мне не удаётся расшифровать. Даже сейчас, смотришь так внимательно, а я вижу в твоих глазах неконтролируемую скорбь, которая тебя изнутри пожирает. Я видел это лишь однажды, Чэн. Однажды, сидя на небольшой веранде, где я весь вечер ждал маму, а дождался только тебя перепуганного, взъерошенного, перепачканного и с копотью на щеках, которую размазали крупные капли параллельными пересекающимися между собой. Тогда я понял, что Евклид ошибался. Тогда я понял, что даже всем известным законам этого дрянного мира доверять нельзя. Тогда я узнал, что смерть всегда рядом с нами и приходит она слишком быстро. И забирает она слишком близких. У тебя в кабинете накурено терпким запахом табака, а стопка документов, с которыми я вчера закончил в сроки, так и лежит нетронутой. Кажется, эта срочность, этот бесполезный сбор информации о свидетелях преступления — был тебе совсем не нужен. Ты адвокат от бога, Чэн. Но ты не можешь оправдать себя в моих глазах. Ты не можешь словами объяснить какого хера от меня хочешь, кроме безосновательных просьб отойти от Шаня подальше. Кроме просьб выпустить из своих рук солнце, без которого я выжить не смогу. — Как ты себя чувствуешь? — ты снова прикуриваешь. Это уже третья за десять минут. Чэн, если ты думаешь, что едкий дым сигарет сможет заполнить тебя хоть чем-то — оно так не работает. Я уже проверял, поверь. Как бы дерьмово это не звучало, нас может заполнить только живое, настоящее, теплое. Люди. Человек. Лишь один. Один и на всю жизнь. Я же знаю, что у тебя такой есть. Вот он, рядом совсем, в соседнем кабинете, куда ведёт прозрачная дверь, в непривычном для него классическом костюме с растрепанным галстуком, который Шэ Ли стянул не до конца. Он поглядывает на тебя, отвлекаясь от работы. Смотрит, хмурясь, с беспокойством, которое охватывает и его. Тут все стены этой дрянью пропахли. Он взмахивает мне рукой в приветствие, а я киваю, чуть растягивая улыбку. Ты смог его изменить. Ты повлиял на него настолько, что из ядовитой змеи он превратился в того, кто помогает людям. Чэн, я и подумать не мог, что он согласится защищать тех, у кого нет денег на адвоката. Я и подумать не мог, что он будет браться только за дела, где на жертву будут нападать даже в зале суда. Я и подумать не мог, что он не может пройти мимо несправедливости против детей чьи родители без гроша в кармане, которым приходится бороться с жизнью в одиночку. С правосудием в одиночку. Ты всегда задаешь мне один и тот же вопрос. Ты всегда знаешь, как я на него отвечу, но ждёшь чего-то всё равно. Ты, словно бы, не можешь принять того факта, что у меня всё хорошо. Действительно хорошо. Поразительно хорошо. Хорошо настолько, что это кажется сладкой иллюзией. Но, Чэн — это моё настоящее. Моё солнце в голове. Моя подозрительно великолепная жизнь рядом с ним. — Я в порядке, Чэн. — я в который раз пытаюсь убедить тебя. Сам я уверен в этом, как ни в чём другом. Я сам живу этим и каждый раз удивляюсь тому, как мне повезло. Счастье не так просто найти. Не так просто его удержать. Не так просто с ним ужиться. У счастья веснушки на переносице и щеках. Пятнадцать на левой и семнадцать на правой. У счастья огонь, поцеловавший волосы. У счастья есть имя. Имя, которое ты произносишь с осточертелой болью. Имя, которым ты давишься каждый раз, когда его видишь. Имя, которое причиняет тебе столько страданий непонятных мне. Имя, которым тебя вырубает на пару секунд, а потом хуярит под дых не раз и не два. Имя, которое в этот раз ты произносишь сам: — На самом деле Шань… — ты запинаешься, останавливаешься, морщищься так, словно в тебе что-то умирает прямо сейчас. Словно в тебе места живого нет и сплошные болевые пронзают бритвенно-острой каждую уязвлённую клетку тела. Ты не выдерживаешь, выдыхаешь шумно, прикрывая рот рукой и тут же тянешься к виски. Не к стакану, где ещё четверть налито, а к бутылке. Запрокидываешь голову, ещё раз выдыхаешь, зажмуривая глаза. Глотаешь так отчаянно, усасываешь горечь без остановки до тех пор, пока кислород в лёгких полностью не заканчивается. До тех пор, пока ты не отшвыриваешь бутылку, в которой ещё немного виски. Отшвыриваешь её в стену, о которую осколками в разные стороны бурые стекляшки. Звонкие и острые. И пятно на стене мягко-коричневое стекает вниз, до самого плинтуса, собираясь на полу неправильной лужей. Моё удивление сменяется жгучим разочарованием, которое разрывает диафрагму от того, что мне трудно дышать. Рядом с тобой, Чэн — трудно дышать. Рядом с тобой, меня охватывает блядская тревога, которую развеивают лишь теплые шершавые руки. Руки, которые подарили свой запах орхидеям. За дверью твоё солнце, подозрительно похожее на настоящую серебряную луну застывает от грохота. Стоит спиной к двери, напряжённый и сдержанный. Не поворачивается. Он знает, что сюда ему входить не стоит. До наших разговоров наедине не допускаются ни моё солнце, ни твоя луна. Нашим разговорам — молчаливыми свидетелями появляющиеся на стенах трещины и разрушенные почти до основания мы. Я ненавижу эти наши разговоры. Но я безумно люблю тебя. Ещё больше я люблю Шаня, которого мне приходится от тебя прятать. Он гордый, Чэн. Он сильный, Чэн. Он противостоял мне долгое время, не давался в руки, был недосягаемым небесным светилом, которым можно было любоваться лишь издали, сжигая сетчатку, сжигая себя целиком. И я не против был сгореть полностью. Я не против был стать прахом себя прошлого — слишком уверенного в себе, слишком одинокого, слишком зацикленного на себе. Всё меняется, Чэн. И я — изменился. Теперь я уверен только в нём. Я не одинок больше. Я слишком зациклен на нём. На нас. Он противостоял мне, Чэн. И тебе тоже сможет. Он не из тех, кто сдается и слушает кого-то. Он умеет бороться и делает это профессионально. Безжалостно. В нем энергия солнца, лучи которого падают на дробленные осколки, что на полу, отсвечивают знакомым янтарём. Янтарём, в который я по уши, в который я по самое не могу, который во мне бесконечной любовью и преданностью. Ты когда-нибудь встречал янтарные глаза? Потрясающие, нереальные, почти рыжие. Почти такие же, как его волосы. Как силиконовый браслет на запястье. Я почти подыхаю, смотря в них. И это самая потрясающая маленькая смерть, что когда-либо могла со мной случиться. Случается каждый день. И я обожаю это. Я живу ради тех пронзительных смертей, что полной остановкой дыхания и сердца. Я живу ими. Та вселенная, которую ты видишь, поднимая голову к ночному небу — ни в какое сравнение с ним. С веснушками-звёздами, самыми яркими, с глазами солнечными вспышками, со сверхновыми под ребрами от каждого его прикосновения. Та, что спряталась в нём — гораздо шире, безграничнее, теплее, в бесконечность прекраснее. Ты просто присмотрись и ты поймёшь, Чэн. Ты поймёшь, что добровольно от собственных вселенных не отказываются. Их берегут. О них заботятся. За них борются. Не на жизнь, а на смерть. Я не часто тебя таким видел, Чэн. Я не знаю что тебе сказать, потому что этими осколками ранит не только стену, где виднеется маленькая трещина. Я вижу эти расколы в тебе. Их много так, Чэн. Им уже четыре года, Чэн. И их больше становится в каждую нашу встречу. Ты сидишь, низко склонившись над журнальным столом, врезаясь пальцами в уложенные гелем волосы. Тебе плевать на испачканную стену и испорченную прическу. Тебе плевать, что там за дверью — твоя луна за тебя беспокоится, так и застыв над столом, не в силах опустить напряжённые плечи, не в силах пошевелиться, только прислушиваясь, как бы с тобой ничего не случилось. Ты дышишь сорванно, ожидая, пока алкоголь впитается в кровь, разнесётся ею по организму, даст по мозгам долгожданным успокоением. Но, Чэн, оно не поможет. Твоя реакция на Шаня сегодня переходит все границы. Обычно ты на него очень злишься, но не сегодня. Сегодня ты раскалываешься, рушишься передо мной. Ты на краю, а я не успеваю тебя словить. И ты падаешь-падаешь-падаешь. Ты оказался ещё более хрупким, чем разбитая бутылка. Сегодня я увидел, что супергерои тоже могут умирать внутри. Тихо и страшно. Со вздохом тяжёлым и смертельно усталым. С тяжестью, которой жмёт к полу, туда, к осколкам, что с лёгкостью вспорят кожу. — У тебя с Шэ Ли что-то случилось? — я пробую. Я пытаюсь понять тебя, Чэн. Я пытаюсь угадать что с тобой. Почему тебе так нестерпимо. Почему у тебя взгляд затравленный и сожалеющий. Почему ты смотришь так, словно кто-то умер, а я об этом ещё не знаю. И ты не знаешь как мне сказать. Тревогой накрывает прежде, чем я успеваю закрыться от неё. Тревогой и острой необходимостью личного солнца в голове. Его рук не хватает зверски, которые единственные способны унять тремор, что схватывает всё больше. До того, что мне трудно удерживать ополовиненную сигарету, которую я еле как доношу до рта, пока ты не смотришь. Пока не видишь что за херня со мной творится. Тяну дым долго, не прерываясь, чтобы побольше, чтобы сильнее горечью гортань разодрало. Чтобы до головокружения и без этого сраного тремора. Ты уже не сможешь успокоить и сшить меня, распадающегося на части в кресле твоего кабинета. Это сможет лишь Шань. Он делает это каждый день золотыми нитями и кусачими поцелуями. Он делает это ненамеренно, но до невозможности правильно. Он делает, как никто другой. — Он тут не причем. — ты качаешь головой, поднимая на меня глаза полные густого сожаления, полные проклятого прости-прости-прости-прости-меня-прости. А я не понимаю почему ты молишь о прощении, ведь не сделал для меня ничего плохого. Ты просто пытаешься держать меня подальше от Шаня, но и сам знаешь, что это невозможно. Куда бы я не уехал — он всегда придет и туда. Он всегда найдет меня, где бы я не оказался. Ты это знаешь. Ты почти смирился. Я не понимаю почему тебе сейчас так больно. Я не понимаю, почему ты говоришь ебучими загадками. — Тянь, тебе пора посмотреть правде в глаза. Ты выдыхаешь рассеянно, оглядываясь на разбитую бутылку, сверлишь напряжённым взглядом пятно, расплескавшегося виски. А я снова тебя не понимаю. Я перестал тебя понимать. Но не доверять. Я перестал видеть в тебе своего героя, но я всё ещё надеюсь его встретить. Я прогоняю тебя из своего дома, но ты продолжаешь туда возвращаться. Мы на разных концах этой огромной вселенной, но всё ещё пытаемся найти точки соприкосновения. Ты говоришь о правде. Я говорю о том, что с тобой стало слишком сложно. Ты говоришь смотреть, а я ничерта не вижу. — Какой правде? — я повышаю голос. Я почти кричу тебе Чэн, потому что мне кажется, что ты меня не слышишь. Я устал, так смертельно устал от того, что ты не можешь смириться с Шанем. — Оставь нас в покое, это уже ненормально. Ты переходишь границы. Ты натыкаешься на колючую проволоку, с пущенным по ней током. Тебя ебашит разрядами, прогнившие острия вспарывают твои ладони, но ты не останавливаешься. Ты борешься за что-то, что для тебя важно. Мне приходится бороться с тобой. И если это когда-нибудь закончится, я либо выйду победителем, либо умершим в схватке. Хэ никогда не сдаются, да? У нас это семейное. Семейный дар. Семейное проклятье — это с какой стороны посмотреть. Ты вжимаешь сгоревшую сигарету в пепельницу, безжалостно тычешь тухнущий уголёк в стекло. Мне кажется что со мной ты поступаешь так же. Эта мысль проносится приступом тошноты. Приступом безнадёжности, которая повисла тут вместо сигаретного дыма. Вместо лёгкого шипения окончательно потухшей смольной, я почему-то слышу треск ломающихся костей. Твоих. Моих. Я и наконец понимаю — тут не с освещением проблемы, просто ты бледнеешь. Быстро, стремительно, точно из тебя всю кровь выкачали. А с ней и всю жизнь, потому что смотришь ты убито. С такой ёбаной безнадёгой, что внутри всё сжимается пронзительной судорогой. Господи, Чэн, не смотри на меня так. Не смотри так же, как когда сказал, что мамы больше нет. Ты трёшь лицо руками, вдыхая побольше воздуха. Вдыхая до того, что останавливаешься на пару секунд наверняка чувствуя боль в лёгких. Сейчас для тебя боль моральная сильнее физической. И одну ты пытаешься перекрыть второй. Не получается. Твоя ладонь смещается на лоб, который ты морщишь. Откуда они, Чэн? Откуда столько морщин на нём, которые я замечаю только сейчас? Когда ты успел настолько постареть в свои двадцать девять? — Ненормально — это то, что происходит сейчас с тобой, Тянь. — ты говоришь тихо, говоришь обессиленно, приваливаясь к спинке кресла. Ты говоришь с ранящим отчаянием. — И мне пиздецки страшно за тебя. Один раз. Всего один раз, Тянь, посмотри правде в глаза. Это не просто просьба. Это мольба. Это тебя убивает затягивает и без того потухшие серые глаза туманной дымкой потери страшной. Потери невосполнимой. Потери, которую ты не сможешь предотвратить. А ведь ты супергерой. Потери, которая не по зубам даже супергероям. — Какой нахер правде? — я спрашиваю, морщась. Мне сложно смотреть на то, как ты крошишься от каждого сказанного слова. Тебе сложно их говорить, хотя ты стараешься изо всех сил. И я всё ещё ничерта не понимаю. Затылок паскудно напекает ебучей тревогой, которая грозится перерасти в потерю сознания. И я не могу больше тут находиться. Меня оглушает этот треск, который у тебя внутри. Которым тебя разрывает. Тебе поскорее нужно к своей луне, которая умеет созидать, глядя на тебя ядовито-жёлтыми любящими глазами. Мне поскорее нужно к своему солнцу, которое прогоняет пустоту и одиночество, которым я пропитываюсь рядом с тобой. Я поднимаюсь, кивая на папку с документами, чтобы ты не забыл. На папку с документами, которая явилась очередным предлогом, чтобы мы ещё немного сломали друг друга. Чтобы мы ещё немного изъелись ржавчиной сожалений о прошлом и туманном будущим, в котором ты не можешь видеть со мной Шаня. В котором я не могу видеть себя без него. В котором хочешь ты того или нет, но я буду держать в руках своё солнце. То солнце, что у меня в голове. — Тянь, я… — ты выдыхаешь сорванно, не давая мне выйти. А ведь дверь уже открыта, уже нараспашку и первый шаг за порог сделан. Но я останавливаюсь, потому что твоего отчаяния на бесконечности больше. Потому что твоей болью меня разносит настолько, что я еле удерживаюсь на ногах. Что я почти поворачиваюсь, чтобы вернуться на исходную точку каждого нашего разговора, который ведёт в одно большое никуда, где одни лишь страдания. Твой голос становится твёрже, но почему-то дрожит. Твой голос становится бесцветным, но между строчек читается обречённость. — Завтра у тебя приём у врача. Умоляю, пусть Шань тоже придёт. Я хочу чтобы он тоже это услышал.