Солнце в моей голове

Я прихожу домой заёбанный в край. Уставший и измученный тем, кто всё ещё для меня важен. Кто всё ещё пытается вырвать из рук мое личное солнце и не верит в то, что такие, как ты — просто так не уходят. Не верит в тебя. Я заваливаюсь в квартиру на исходе сил, судорожно вдыхаю запах, прикрывая глаза. Говорят, если их закрыть — чувства обострятся. Обоняние. Осязание. Слух. Вкус. Тяну воздух долго, рвано, чтобы не сорваться в блядское разочарование, приваливаясь к стене спиной. Что-то во мне сломается. Что-то во мне вопит, что Чэн прав. Что-то во мне ненавидит Чэна ещё сильнее. Пальцы окоченели на холоде, я едва ли могу их разжать и всё, что я чувствую, закрыв глаза — лютый холод и пустоту. Оглушительную пустоту, которая звоном в ушах, воем под рёбрами. Я не хочу ему верить. Я не хочу даже попытаться это сделать. Я хочу отмотать время назад и просто остаться в том утре, где я, ты и залитая солнцем студия. Я хочу застрять в этом моменте навсегда и не знать что будет дальше. Ведь дальше меня сломали. Ведь дальше слова Чэна о враче. Ведь дальше я пошёл к нему без тебя. Ты всегда ненавидел больницы. Ты всегда морщился от запаха фенола, который я сегодня принёс с собой вместе со снегом на плечах. Ты всегда был настоящим. Ты всегда был только в моей голове. Я выдыхаю. Я пытаюсь сделать это спокойно, а получается шумно и сорванно. Получается с хрипом, врезающимся в стены. Получается с болью, которой давит грудину, всё тело, каждую клетку. Все мое существо болит о тебе. О тебе, которого нет. И не было. Не верю. Не верю, что нечто настолько ослепительно идеальное, настолько поразительно яростное, настолько живое — живее всех живых, Шань, — мог выдумать мой мозг. Я на такое не способен. Я слишком для этого реалист, слишком обычный и слишком никто, чтобы представить тебя, которого не было. Не верю. Ни врачу, ни Чэну. Отчаянно не хочу верить. Тут твой запах. Ледяной ручей, вымокшие камни и драные орхидеи, у которых нет своего аромата. Есть твой. Мягкий, убийственный, самый родной. Есть ты у меня в голове. Ни один самый пиздатый парфюмер о таком даже не догадывается. Ни один не может даже представить настолько хочется убиваться этим запахом. Никто не может его уловить. Потому что ты — только у меня в голове. Мне так сказали, Шань. Я сказал им идти на хер. Я сказал им убиться, я сказал им, что они спятили. Я сказал, чтобы заткнулись. А мне сказали, что солнце в моей голове — всего лишь эпендиома. Всего лишь. Опухоль. Которая меня убивает. Но ты едва ли способен меня убить, Шань. Ты едва ли способен на что-то плохое вообще. Ты едва ли способен причинить мне вред, даже если ты просто в моей голове. Даже если ты эпендимома. Меня зверски тошнит. Меня колотит страшно. Мне плевать на грязную обувь, с которой тает снег, лужей под ногами. У меня колени еле как гнутся и я вваливаюсь в ванную, прямиком к унитазу, застываю над ним с открытым ртом, из которого капает водянистая слюна. Из которого через секунду рвотным позывом хлещет утренним кофе. Хлещет отчаянием от слов врача после компьютерной томографии. Это все бред, правда? Ты настоящий, правда? Невозможно создать нечто настолько совершенное в воображении. Это невозможно. Помнишь ту бабочку, за которой ты наблюдал в парке Лаошань? Белые, почти прозрачные крылья, через которые просвечивало солнце и она, казалось — светилась, сотканная из десятков волшебных неоновых светлячков. Я бы мог подумать, что такое тоже нереально, что такого быть не может. Но она была. И ты есть. Меня выворачивает наизнанку болезненными спазмами в скрученном желудке, из меня уже ничего не выходит, кроме хриплых стонов и ошметков разодранной в клочья реальности, которую я пытаюсь выблевать из себя, выбить её окончательно. Пальцы сжимаются на дужке унитаза и та трещит надтреснувшим пластиком. Треск внутри намного оглушительнее, намного более громкий. Взрывами отчаяния и постоянного на повторе: я-не-верю-не-верю-не-верю. Из глаз льётся солью. Но я не плачу. Это от рвотных позывов, от того, что глаза отказываются воспринимать реальность, с которой так торопился познакомить меня Чэн. Шань, ты бы видел его глаза. Ты бы слышал его голос убитый. Неживой. Безнадёжный. С таким лицом не врут. С таким лицом сообщают: вам осталось жить пару недель. Но это только, если мы не проведем операцию. Это только если мы не вырежем солнце из вашей головы. Это только если мы не лишним вас смысла жизни. Я чувствую твои руки тёплые, живые, настоящие — у себя на вздрагивающих плечах. И меня выворачивает снова. Я уверен, что если открою глаза, то увижу, что давно харкаю кровью. Я боюсь их открывать, Шань. Я боюсь не увидеть тебя снова. Я боюсь, что Чэн прав. Что врачи правы. Что ты ненастоящий. Я пошевелиться боюсь, разнеся тут всё окончательно. Потеряв тебя окончательно. Твои пальцы до безумия отчётливо сжимают плечи, смещаются на голову, зарываются в волосы. Так знакомо. Так больно. Я задыхаюсь, подставляясь под них. Я хочу забрать себе каждую частичку тебя, тебя всего себе. Навсегда. Я хочу проснуться рядом и осознать, что это был всего лишь сон. Я хочу собаку. Помнишь, ты хотел взять собаку, золотистого ретривера? Я хочу чтобы это мы выгуливали её по утрам, чтобы мы её кормили, мы о ней заботились. Мы, Шань. Я и солнце в моей голове. Они долго таскали меня по кабинетам, выкачивали кровь, проводили тесты, брали анализы. Они долго не говорили ничего, пока не получили результаты. А потом они долго молчали, пялясь в пол, пока я сидел напротив. Пока я думал, что перед тем, как вернуться домой — нужно забежать в магазин за шоколадным молоком, ведь ты его так любишь. Пьешь по утрам. Я его купил. Оно там, в коридоре, среди толстой папки с диагнозами и направлением на срочную операцию. Откладывать нельзя. Солнце в моей голове хотят затушить. — Ты узнал, да? — твой голос мягкий, родной-родной-родной звучит глухо в просторной ванной. Тихо звучит, а я всё равно от него вздрагиваю. Я боялся его не услышать. Поворачиваться я до сих пор не решаюсь. И двигаться тоже. Только сплёвываю слюну горькую. Жмурю глаза, а лицевые нервы сводит паскудно. Всё тело сводит предсудорожным. Я выдыхаю осторожно, почти уверенно: — Это ложь. И уши зажать тут же хочется. Свернуться на этом кафельном полу, обхватив руками голову, заорать во всю глотку, чтобы ты ничего не сказал мне. Чтобы тебя не услышать. Чтобы ты не подтвердил их бредовой теории. Чтобы ты окончательно меня не сломал. Чтобы ты настоящим оказался очень хочется. Настоящим солнцем в моей голове. Настоящим не только в моей голове. Просто настоящим. Ты вздыхаешь с ёбаной тяжестью. Ты выпускаешь воздух долго сквозь сомкнутые зубы. Ты позволяешь мне откинуть голову назад, упереться о тебя. Ты теплый. Галлюцинации не бывают теплыми. У них нет пульса, который я пытаюсь сосчитать. У них нет дыхания, которое ловит сбои. И них нет пронзительно янтарных глаз. Ты качаешь головой. Сметаешь капельки пота с моего лба. По-настоящему. Касаешься закрытых век подушечками пальцев, точно требуя их открыть. По-настоящему. Мажешь по бровям ощутимо и так, сука, по-настоящему. — Тебе не соврали. — я глохну на секунду, распахиваю глаза, пытаюсь вдохнуть, но едва ли это получается. Едва ли получается устоять на коленях, потому что голова раскалывается каждым твоим бритвенно-острым словом. Словом ранящим на поражение. — Тянь, тебе пора меня отпустить. — перед глазами темнеет, мир смазывается в одно большое ничего и только твои руки на моем лице, как доказательство того, что я всё ещё существую. — Меня нет. Я не верю. Я задыхаюсь. Я умираю. Ты продолжаешь говорить. Раня меня. Раня себя, потому что у галлюцинаций нет такой разрухи в голосе. Такой безнадёги лютой. Такой больной любви в интонации: — Я у тебя вот тут. — ты касаешься пальцами, давишь ими в область левее уха. С обеих сторон. Ты солнце в моей голове. Ты настоящий только для меня. Руки которого я сбрасываю с себя. Но ты сложной Шань. Ты не привык слушаться, ты привык щетиниться, ты привык противостоять. Ты обнимаешь меня сзади, прижимаясь всем телом. Ты знаешь, что этому не могу противостоять уже я. Ты знаешь, что я жадный до тебя. Ты знаешь, что я подыхаю от одного лишь прикосновения. Родного, приятного, выученного. Как делал сотни раз до этого. Сотни раз, в которые даже не догадывался, что ты не настоящий. Я почти тебя ненавижу. Я люблю тебя больше, чем когда либо. А ещё — тебя, оказывается, нет. — Я живу тобой, блядь. — я говорю, задыхаясь. Я говорю, бесконтрольно находя твои пальцы на своей грудной клетке, которую разрывает адской нестерпимой. Они теплые. Длинные, тонкие и с мозолями. Они настоящие. — А я тебя убиваю. — и это звучит приговором. Это звучит так, словно ты сам собрался меня покинуть. Самоликвидироваться из головы в дальние ебеня, где я не смогу тебя найти. Ты сложный, Шань. И даже если ты моя восхитительно больная галлюцинация — ты сделаешь то, что считаешь нужным. Я тоже сделаю. Я тоже сложный. Я отвечаю, пока ты не успел убедить меня в обратном: — Я отказался от операции.