Солнце в моей голове

Я не знаю как ты это делаешь. Я не знаю, почему каждое твое слово я воспринимаю чудовищно серьезно. Почему мы проговорили всю ночь напролет. Почему ты сказал то, что убило меня окончательно: — Тянь, рано или поздно — ты и меня перестанешь видеть. Раньше, чем умрёшь. И вот тогда начнется ад. Тогда тебе будет нестерпимо больно. Морфий не всегда помогает, знаешь? Морфий не всегда помогает, знаю. А сильнее предстоящей боли убивает другое. Убивает другое. Убивает: — Я люблю тебя, Тянь. Убивает: — Если ты не согласишься на операцию — я уйду прямо сейчас. И ты не сможешь меня видеть. А я буду наблюдать за тем, как ты умираешь. Не заставляй меня делать этого. Не заставляй меня мучиться, Тянь. Отпусти. Моё последнее желание — знать, что ты будешь здоров. Сначала я не поверил. Сначала я чувствовал твою сухую теплую ладонь в своей. Сначала я был слепым идиотом, который наивно полагал, что я смогу остановить тебя. Тебя, Шань. Пусть и прочно засевшего в моей голове. Пусть и видимого только мне. Остановить тебя, который сложный. Который всегда знает что ему делать. Который делает то, что должен, даже если это фактически нереально. Твоя ладонь стала легче, не такой привычно тяжёлой, как всегда. Стала терять пергаментный цвет, выцветая, расслаиваясь, точно слой за слоем с неё снимали жизнь, сбрасывая её бледной трухой мне под ноги. Я понял, что ты не просто уходишь — ты исчезаешь. Целенаправленно. Упорно. Закрыв глаза, потому я, потрясенный, смотрел на тебя с ёбаным отчаянием, захлёбываясь им. Когда тебя почти не стало — я не выдержал. Я никчёмный, я слабый, я одичало влюбленный. Я выпрашивал у судьбы ещё хотя бы сутки с тобой. Ночь с тобой. Бесконечность с тобой, которая закончится сегодня на операционном столе. Раньше обратный отсчёт приводил меня в восторг. В новогоднюю ночь, например. Во время уроков, когда всего десять секунд до оглушительного звонка отделяют от долгожданной свободы. В то время, когда я зависал взглядом на крошечном экране поверх лифтовых дверей, считая этажи до тебя. Считая секунды до того, как я смогу добраться до двери студии. Мне нужно было всего три. И даже они тянулись медленно, а я ускорялся настолько, насколько вообще мог. Потому что там ждал ты. Солнце в моей голове. Сейчас обратный отсчёт — спусковым механизмом, готовым взорваться в любой момент — миной в мозгу. Сейчас обратный отсчёт непозволительно быстрый, стремительный, страшный. Ведь с каждой секундной я на шаг ближе к операции. С каждой секундной я на шаг дальше от тебя. Каждую дополнительную секунду — я готов вымаливать у дьявола, у бога, у врачей, у кого угодно, кто подарит мне ещё немного янтарных глаз и безукоризненно рыжих волос. Ты смотришь на меня с разрушающим теплом. Ты всегда так на меня смотрел, но сейчас это особенной жгучей болью в ноющем сердце. В больном. В желающем остановиться насовсем. Но ты упрямый. Ты взял с меня слово. Ты вынудил меня сказать, что я буду жить. Ты не принимаешь отказов — физически на это не способен, когда они касаются чего-то важного для тебя, Шань. Я важен. Я подыхаю, Шань. Мне страшно, что когда я открою глаза — тебя уже не будет рядом. Тебе уже будет всё равно. А меня будет рвать на части воспоминаниями. Болезненно сладкими, чудесными, не настоящими для остальных и самыми реальными для меня. Самыми нужными для меня. Самыми худшими для меня. Самыми убийственными. И тот ад, который существовал снаружи, вне нас, вне нашего общего — обрушится мне на голову фатально отрезвляюще. Уже обрушивается. Мне в спину уже демоны дышат. Мне в подреберье уже разъяренные черти вонзают раскаленные вилы. Мне уже нестерпимо, хотя ты всё ещё здесь. Всё ещё держишь меня за руку крепко. Всё ещё смотришь своим убийственно ласковым янтарём, который я пытаюсь запомнить. Который я в себе консервирую. Которым я буду вмазываться многим позже. Когда не смогу с тобой вот так — глаза в глаза. Когда не смогу с тобой вот так — рука в руке. Когда не смогу дышать, задыхаясь сраной реальностью, где нет у орхидей запаха. Где они не пахнут совсем. Где тебя нет совсем. Даже в моей голове. Шань, давай притворимся. Притворимся, что ты есть. Притворимся, что ты осязаемый, реальный, настоящий. Живее всех этих нахуй живых. Всех этих нахуй не нужных. Шань, давай притворимся, что у нас впереди не писк аппаратов, скальпель на сорок или чёртов гамма-нож и просверленный череп, а большая и чистая. Долгая, до самой старости. До самой смерти в один день. Давай притворимся, что я не буду жить без тебя. Что ты не исчезнешь, не потухнешь гигантским огненным шаром в моей голове, сковывая льдом черепную коробку. Давай, как нормальные люди. Давай сначала, пожалуйста, умоляю. Давай заново с последнего места сохранения. С парка Лаошань. С тебя настоящего. С меня до оцепенения восхищённого тобой. С той бабочки белой, поразительно красивой. И ты смотришь на неё так, что я теряюсь. Ты смотришь на неё так, что дышать становится немного больно. Ты смотришь на неё, как на самое прекрасное, что видел в жизни. Какой же я глупец, ведь тогда я не понимал, что смотрю так же на тебя. Давай с того момента и на всю жизнь. Я хочу прожить её заново с не меняющимся, злым, щетинистым тобой. С тобой настоящим-настоящим-настоящим, не моей иллюзией, не моей галлюцинацией самой восхитительной из тех, что у меня могли быть. В палате тепло и сухо, но мне осточертело холодно, Шань. Мне хочется согреться в твоих руках, но в них я могу лишь задыхаться от безысходности. В них я нашел смысл жизни. В них я нашел свою смерть. Над нашими головами мерцает люминесцент. Я ощущаю твой вспотевший лоб своим. И я подыхаю внутри бесчисленное количество раз за одну лишь секунду. Я не понимаю рычу ли я с этим острым надрывом невыносимой внутри или в реальности. Мой хриплый сорванный голос разрывает душу. Почти мне. Уж точно тебе. Я хочу, чтобы наши последние минуты были лучшим воспоминанием. Понимаю — что они будут самым больным. Потому что ком в глотке с треском ломает трахею, а я с треском рассыпаюсь в твоих руках. Родных, сука, руках. Теплых, блядь, настоящих. В руках, которые я выдумал. В плен которых попал. Из которых я никуда, Шань, никуда. От тебя уже никуда. Даже если ты просто солнце в моей голове. Следствие болезни для других. Целая вселенная для меня. — Нам пора. — ты напоминаешь совсем тихо, а я слышу, как дрожит твой низкий голос. Я слышу, как тебя душит тем же, чем и меня. Но я ещё держусь. Я сглатываю ком, сглатываю подступающие слёзы, которым не место в счастливом моменте. В моменте, который должен остаться счастливым, даже если через какие-то минуты тебя уже не будет рядом. Не уходи, блядь, умоляю. Останься солнцем в моей голове. Просто останься, мы начнем заново, мы… Я отстраняюсь медленно. Я намеренно тяну время. Я пытаюсь пожить ещё немного тобой. Дотрагиваюсь до твоей щеки, горячей, там веснушки. Ровно пятнадцать. И в каждую я влюблён. В каждую я вкладываю особый смысл, в каждой я вижу неотъемлемую часть тебя. Себя, Шань. Я никогда не пытался нас делить. Я не хочу разделять нас сейчас. Ты ластишься, подставляешься под ладонь, потираешься щекой и рёв нечеловеческий под рёбрами крошит кости децибелами. Твоя ласка — это больно. Ты — это больно, Шань. Очень. Меня почти срывает, я чувствую, как ведёт губы в больной судороге, закусываю их. Тот, кто был моим спасением, спасателем — захлёбывается тоже. Твоя дрожь передается телесным, ментальным, физическим. Через пальцы на твоей щеке, через твою руку на моём сердце, откуда ты её не убираешь уже очень долго. Которой ты ловишь биение взбесившейся конвульсией мышцы, что обещает биться и без тебя. Биться, но не быть живой. Я киваю еле заметно. Потому что, да — нам пора. Ты не смотришь на меня. Ты опустил свои прекрасные глаза, поднимаясь с больничной койки. Ты помогаешь подняться мне, подхватывая под предплечье, когда мне нестерпимо хочется рвануть вниз. Разъебаться об пол кафельный. Забыть всё, что помнил. Забыть тебя или запомнить отчётливо, навеки. Запомнить, чтобы подыхать каждый день без тебя. Ты ведёшь меня в ванную, где двое еле как помещаются. Я и солнце в моей голове. Всё тот же люминесцент. Всё те же стены. И мы двое в зеркале, через которое ты глядишь мне в глаза так убито и отчаянно. Так одиноко. Так невозможно, Шань. Ты пытаешься улыбнуться, через слёзы, которые крупными каплями у тебя из глаз. Из глаз, которые светлее стали, подсвеченным янтарём. Подствеченными разорванными капиллярами. Подсвеченными разрухой внутри и огнём, которым сжигает годами выстраеваемое «мы», оставляя только одинокое на все жизни вперёд «ты». Теперь я понимаю почему мне было тебя так мало. Теперь я понимаю почему тянулся к тебе так отчаянно жадно. Почему мне всегда тебя остро не хватало. Даже в твоих обязательно. Даже в цепкой хватке твоих сильных рук, которые теперь опускаются на мои собственные. Я позволяю тебе полностью управлять мной. Я отдаюсь без остатка, как тысячи раз до этого. Я и подумать не мог, что люди, которых разрывает от внутреннего испепеляющего могут быть настолько красивы. Ты настолько красив, Шань. Я жалею, что не смотрел на тебя каждую секунду своей жизни. Что тратил их на что-то совершенно неважное, не нужное, бесполезное. На работу. На сон. На себя. Я оказался окончательно помешанным на тебе только сейчас. Только когда пришло время тебя отпускать. Затушить солнце в моей голове. Звук дребезжащего триммера рушит тишину. Моя рука на этой дрянной дрожащей херне. Твоя рука на моей. Первое движение получается само по себе — от виска и до затылка. Темные отросшие пряди опадают вниз и я срываюсь за ними. Я скулю и надеюсь, что ты этого не слышишь. Глаза печёт, выжигает, а ты продолжаешь срезать мои волосы. Так мягко. Так спокойно и аккуратно. Не спуская глаз с моих. Твоё лицо кривится пронзительной с каждым движением, с каждой крупной слезой, с каждым судорожным вдохом сквозь зубы и оскал боли. Я почти не узнаю себя. Без волос. Без тебя. Моей самой прекрасной несбывшейся. Моим проклятьем. Я разжимаю кулак, выпуская всё ещё работающий триммер, который валится к клокам волос, неаккуратно разбросанным по полу. Я поворачиваюсь к тебе, прячусь в тебе. Тычусь мокрым лицом в надплечье, где спокойствием пахнет. Пахнет тобой. Пахнет ручьём, камнями и огненными орхидеями. Не выдерживаю, вдыхаю твой запах порциями, потому что дыхание спирает. Спирает от нежности родной кожи. От твоих рук, крепко жмущих к себе. Всё твоё существо отзывается простуженным, умирающим: не отпущу. Ломает во мне что-то окончательно. Я прошу последнее, что могу от тебя требовать. Последнее, чего я хочу сейчас. Последнее, что ты можешь дать мне: — Останься со мной до конца.