Пять раз в жизни Восемь, когда дарили руку, и один раз, когда подарили сердце, а в процессе он нашел (еще одну) любовь, и они жили долго и счастливо

Выскочив из корабля, Девятка хлопнул ладонью по сенсорной панели, закрывая шлюз, и нырнул в высокую — куда выше его роста — траву, покрывающую равнину. Вся растительность этой планеты состояла из травы: травы пониже, травы повыше и гигантской травы, образующей шарообразные «леса». По крайней мере, так ему показал бортовой журнал — исследовать эту неизвестную планету у Девятки желания не было. Он не признал бы, что паникует, не перед экипажем — они все были проверенными бойцами, но Девятка не любил демонстрировать чувства, — и все же именно это он сейчас и ощущал: глубоко под каркасом и кислотными мешками сжималась паника. От человека ему почти не удалось добиться связных ответов — а Девятка отказывался считать «Восьмерка мертв» связным ответом, — возможно, переводчик просто был неисправен, а человеческие языки Девятка никогда не понимал так хорошо, как Восемь. Особенно этот конкретный ответ. Хотя сейчас, наедине с собой, Девятка готов был признать, что на время утратил контроль, слишком уж шокирующим было то, что он увидел, когда забрался в корабль. Во-первых, что это за развалюха? Что заставило Восемь оставить свой корабль, свой экипаж — и Шесть, к которому Восемь всегда проявлял куда больше терпения, чем следовало бы! — и вместе с непонятно откуда взявшимся человеком улететь в неизвестном направлении на едва не разваливающейся вокруг него шкурке от яйца? Да, Восемь всегда был авантюристом, но не настолько же! Все жалобы Шесть, что Восемь, дескать, закрутил с человеком бурный роман, Девятка привычно пропустил мимо ушей: Шесть всегда был излишне обеспокоен моральным обликом братьев и считал, что Восемь должен держаться подальше от любых отношений и особенно от секса. Особенно от секса, всегда подчеркивал Шесть, выставляя палец (не раз и не два Девятке хотелось этот палец откусить). Девятка помотал головой, отгоняя образ Шесть с откушенным пальцем. Так что, во-первых, развалюха. Во-вторых… человек, серьезно? Девятка ненавидел людей. Восемь тоже ненавидел людей — и ненавидели их они совершенно заслуженно. Все худшее в их жизни было связано с людьми, и представить, чтобы Восемь затеял какую-то интригу с человеком, было совершенно невозможно. И все же он с этим человеком улетел и не убил его где-то между той планетой и этой — а значит, этот непонятный человек зачем-то был ему нужен. В хитроумных интригах Восемь разобраться порой было нелегко. Даже самому Девятке. Прошлая его попытка закончилась тем, что Восемь сел на корабль и улетел — и вот к чему они пришли! Девять отказывался видеть в этом свою вину! Итак, во-первых, развалюха. Во-вторых, человек. И — наконец — в-третьих… рука! Девять до сих пор чувствовал этот шок: момент, когда они проникли на корабль и обнаружили там незнакомого человека, к плечу которого была приращена рука Восемь. Процесс явно не прошел гладко, судя по обширному воспалению и бредовому состоянию подопытного. — Я такое видел раньше, — сказал их доктор (как хорошо, что предусмотрительный Девять взял его с собой!), — это возможно… но зачем? Тут здравый смысл отказывал Девять. Как можно было провести такую операцию в подобных условиях? Или были другие условия? Или кто-то насильно сделал это с Восемь? Зачем, святая мать, кому-то понадобилось приделывать руку Восемь человеку? Звучало как бред. То, что корабль был аварийный и на нем не было ни крошки припасов, уже меркло на фоне всего остального. Пробежав до края равнины — там, где «поле» переходило в «лес», — Девять выпрямился, вытягиваясь во весь рост, прислушиваясь, приоткрывая рот, чтобы впитать запахи. Он не знал, как звучит эта планета обычно, нормальны ли суетливые крики каких-то животных в траве или те чем-то напуганы. На корабле Девятки было достаточно припасов, чтобы не беспокоиться об охоте, а вот на корабле Восемь почти не осталось пищи. Восемь, Восемь, нужно было как можно скорее найти Восемь. Он не мог быть мертв! Его запах на корабле, на человеке был совсем свежим, и теперь у Девятки все зудело от этого запаха. Воображаемый запах заставил его прикрыть глаза — и целое мгновение понадобилось, чтобы понять, что никакой он не воображаемый… Трава впереди зашуршала, и из высоких зарослей выскочил Восемь. На плече — плече здоровой руки, как в шоке зачем-то отметил Девятка, — висела туша какого-то местного животного, толстого и безволосого, напоминающего гусеницу или тихоходку, или как там называются эти жирные многоногие личинки… Они застыли друг напротив друга, и несколько мгновений Девятка просто смотрел на Восемь, неспособный выдавить ни слова: на его поблекший каркас, потускневшие глаза и красный индикатор, и каким истощенным он выглядит, и какой напряженный у него взгляд. — Ты… подрос? — брякнул он и тут же едва не хлопнул себя хвостом по голове. Потому что да, Восемь подрос, но как будто это было главным! Восемь всегда был поменьше — из-за того, что делился с ними пищей и линял реже, и Девять до сих пор кипел внутри как в тот самый раз, когда до него дошел этот немудреный факт. Уж слишком уверенно Восемь все проворачивал. Но теперь он был такого же роста, и это было… непривычно и здорово… и… Рука? Его левой руки не было на месте (ну естественно, умник, она осталась у человека в корабле!), и ни намека на отрастание новой руки, только несколько кривовато налепленных нитей паутины, фиксирующих огромную рану. — Привет, — сказал Восемь. И бросил тихоходку прямо к ногам Девятки. — Что ты с ним сделал? Девять моргнул, не сразу понимая, о чем речь — но вид у Восемь был взволнованный, испуганный даже, и от этого Девятка сам начинал нервничать. Как будто он уже не нервничал. — Я его не тронул, — поспешил объяснить он, — клянусь. Но, Восемь, как ты… Он умолк, потому что Восемь оказался рядом и уткнулся лицом Девятке в плечо, и его запах ненадолго лишил Девять дара речи. — Спасибо, — прошептал Восемь. Его хвост коснулся хвоста Девять — мимолетно и почти робко. — И за то, что прилетел за мной. У Девятки было столько вопросов, но он благоразумно промолчал, давая Восемь время справится с чувствами. У него был очень больной запах, и как бы Девять ни хотелось надавить, но… Нет. Наконец Восемь выдохнул, отстраняясь. — Ты голоден? — спросил он, снова превращаясь в гиперуверенного и непрошибаемого себя. Дернул тихоходку за сегментированную лапу. — Помоги-ка отнести. На ужин будет свежее мясо.