Пять раз в жизни Восемь, когда дарили руку, и один раз, когда подарили сердце, а в процессе он нашел (еще одну) любовь, и они жили долго и счастливо

Свернув за угол, Гэвин уперся руками — руками! Господи! — в переборку и закрыл глаза. Все кружилось перед ним, пол то и дело уходил из-под ног, внутри кипело и булькало… Что именно там булькает, Гэвин даже не хотел знать. И он знал, он ведь знал! И даже, вроде как, был согласен! Просто он никогда себе по-настоящему не представлял, что будет, когда появится этот загадочный «Девятка». Не предугадал, что будет чувствовать, увидев такую всепоглощающую нежность. Его затуманенный анабиозом мозг все еще пытался осмыслить идею, что Коннор не мертв — не мертв, — и он смутно помнил свои видения в бреду: Коннор, которого точно не могло быть с ним (ведь Гэвин видел своими глазами, как его убили), и другие ксеноморфы, которых тоже точно не могло быть с ним (потому что они точно разорвали бы Гэвина на куски за все хорошее и сожрали бы), и как один из этих ксеноморфов, ужасающе похожий на Коннора, засунул ему в ухо какую-то гадость и задавал вопросы, на которые Гэвин все равно не способен был ответить… И колпак анабиозной камеры. Из которой Гэвин вылез пятнадцать минут назад, едва не наделав в штаны, когда обнаружил на месте своей руки (с которой он уже успел попрощаться) это огромное нечто. Это Коннора, сообразил он после бесконечно длинного нервного срыва и сопровождающей его истерики, этот маленький шрам — ожог кислотой, как говорил Коннор, — красовался у основания большого пальца, и как, ради всего святого, такое было возможно?! Никак! Потрясенный, Гэвин побрел куда глаза глядят, пошатываясь от слабости и деревянности мышц, заглядывая во все каюты подряд, пытаясь понять, на каком он свете… Пока не наткнулся на них. И сразу понял, что вот это «Девятка» и есть. Потому что описания Коннора, когда-то казавшиеся довольно смутными, на деле были идеально точными. «Девятка» сидел рядом с Коннором на широком лежаке, обвив хвостом так заботливо, что волоски на затылке вставали дыбом, и на его коленях стояло большое блюдо с какими-то розовыми кусочками, которыми он осторожно кормил Коннора, и на звук они оба обернулись… Не выдержав, Гэвин треснул свежеобретенной рукой в переборку и отшатнулся, обнаружив вмятину. Черт. Черт! Коннор не был мертв. Никаких ошибок, это был он, только вместо левой руки красовалась здоровая нашлепка из волокнистой белой ткани. И Гэвин едва не заорал, едва не бросился к нему бездумно, и только его взгляд привел Гэвина в чувство. Заставил вспомнить, что произошло. Как… как сам Гэвин вообще еще жив? Как спасся из тех джунглей, и почему, если Коннор тоже выжил, он не закопал Гэвина там, предварительно оторвав голову? Неужели именно он Гэвина и спас? Это объясняло бы руку (Гэвин точно знал, что еще одна истерика ждет его попозже, когда до него дойдет весь смысл этой руки, но сейчас все затмевалось самим фактом выживания). Коннор ненавидит его. Ненавидит! И заслуженно! Гэвин снова треснул переборку, на этот раз оставляя глубокие царапины. — Не повреди ее, — раздался голос прямо за спиной. Точнее, голос раздался в голове, а сзади Гэвин услышал ксеноморфское чириканье, и эти звуки заставили его подпрыгнуть на месте, резко разворачиваясь. — Делаю что хочу! — выпалил он. — Чего тебе надо? Девятка, это был тот самый Девятка — стоял в проходе и рассматривал Гэвина, как странное и немного противное животное, которое обманом завладело частью тела Коннора. Он… и правда был похож на Коннора — и в то же время не похож. Поза, движения, выражение лица, все отличалось. Все было не таким. — Слежу, чтобы ты не сломал то, что принадлежит Восемь, — сказал он спокойно. Он не казался угрожающим, хотя Гэвин и помнил, как быстро и легко это может поменяться, — но сейчас не мог себя заставить думать об этом. Его распирало от эмоций. — Это подарок! — он видел Девятку впервые в жизни, а уже ненавидел. — Что, Коннор забыл с тобой посоветоваться, поэтому ты бесишься? — Бешусь, — неожиданно легко согласился Девятка, — еще бы. Но Восемь хотел бы поговорить с тобой. Я попросил его подождать. — Подождать, пока ты меня тут прикончишь? Как собирались другие ваши родичи? Девятка прищурился, и даже маска на лице немного потемнела. — Была такая идея, — произнес он. И Гэвин вдруг… остыл. Все бессмысленно — накатила мысль. Если Коннор что-то и испытывал к нему, Гэвину, то теперь этого точно не осталось. А этот Девятка заботится о нем. Он наверняка не натворил бы такого… — Я не могу с ним говорить, — сказал он глухо, опуская голову и рассматривая свои босые ступни. Хотя бы ноги все еще были его собственные. — Он меня не простит, никогда. — Меня он простил, — ровно сказал Девятка, — возможно, тебе тоже повезет. И что это должно было означать? Гэвин вскинул подбородок, рассматривая лицо Девятки в поисках малейшего намека, что это сарказм, — но тот смотрел серьезно, все такой же неподвижный. — А если нет? — А если нет, то я выкину твое тело в космос, — спокойно сказал Девятка. — Но надеюсь, обойдется без этого. Ты пойдешь или тебя отнести? Гэвин сразу же снова разозлился. — Да пошел ты, — буркнул он, — дойду без тебя! Хотя надо было, конечно, требовать отнести. Гэвин бы посмотрел, как он еще сильнее бесится. Но… предстоящий разговор с Коннором заставлял его ладони — ладонь — потеть, а перед глазами проступали мушки, и бесить этого черного хрена можно будет как-нибудь потом. — Мы с тобой еще познакомимся поближе, Гэвин Рид, — сказал Девятка, отстраняясь и позволяя Гэвину пройти. В его голубых глазах стыло обещание, — пообщаемся. Обязательно. — Заметано, — ответил Гэвин.