Пять раз в жизни Восемь, когда дарили руку, и один раз, когда подарили сердце, а в процессе он нашел (еще одну) любовь, и они жили долго и счастливо

Отступив на пару шагов назад, Гэвин критическим взглядом осмотрел дело рук своих. Да, определенно можно было сказать одно — это шедевр. Гэвин вообще по жизни не особо был склонен к искусству, но этот, так сказать, арт-проект увлек его невероятно. Может, таким образом он прорабатывал какие-нибудь комплексы? Или страхи? Или даже фрейдистские заморочки? Наверняка. Гэвин, однако, результатом гордился и немного восхищался. И теперь пришло время презентовать его широкой критически настроенной аудитории. Так что, в последний раз окинув взором гениальное творение, Гэвин открыл дверь каюты и крикнул в темный коридор: — Девять! Минуту царила зловещая тишина (нет, Гэвин не собирался отказываться от своих убеждений — тишина на этом чертовом корабле была самая что ни на есть зловещая, да и звуки ничем не лучше), а потом до его слуха донесся тихий и — безусловно — зловещий шелест. И скрежет. И скрип. И, когда Гэвин уже подумал позорно струсить и захлопнуть дверь, Девятка вырос в дверном проеме во всей своей двухметровой красе. Его пронзительный взгляд остановился на Гэвине, хвост свернулся вокруг ног несколькими кольцами, а руки он сложил на животе, становясь внезапно похожим не на грозного и убийственного ксеноморфа, а на строгую кумушку возле детской площадки. Такую, которая из тебя всю душу вынет, если посмел сказать нехорошее слово или достать сигарету. Гэвин ухмыльнулся ему пошире, потому что вид у Девять был до крайности забавный. — Заходи, — взмахнул рукой он, отступая внутрь. То, что он хотел показать, пряталось за переборкой, отгораживающей часть каюты. Изначально Гэвин ждал, что и Коннор, и Девятка обнаружат его маленький секрет сразу же, но они удивительным образом «уважали его личное пространство» и только заходили в коридор, сверлили дверь взглядом и уходили, не пытаясь проскользнуть внутрь. Гэвин не раз и не два радовался, что успел собрать все необходимое заранее — чтобы теперь развлекаться в длинном перелете, волнуя воображение и любопытство ксеноморфов. — Ты наконец-то решил показать, что ты там прячешь? — сказал Девятка, неторопливо заходя внутрь и огибая переборку, — это какой-то… Гэвин и представить не мог, что здоровый ксеноморф способен издать такой звук и подпрыгнуть всем телом, цепляясь за стену. Хвост Девятки хлопнул совсем рядом, оставляя глубокую царапину на переборке и вызывая у Гэвина красочные воспоминания о снесенных головах. А следом Девять с такой же скоростью спрыгнул на пол, бросаясь вперед — и замирая прямо перед шедевром Гэвина, в паре дюймов. — Что это? — выпалил он. — Как ты… зачем это? Гэвин скрестил руки, ухмыляясь во весь рот. Его творчество явно произвело фурор! — Это Чаки, — представил он. — Мой новый лучший друг! Девять бросил на него взгляд, полный удивления и, возможно, самую малость ужаса. Так, словно Гэвин сошел с ума, и Девять совершенно не знает, что он может выкинуть в следующий момент. Ха, как будто это Гэвин раскидывал по всему кораблю части своего тела! — Как ты это сделал? — пробормотал Девять, снова переводя внимание на статую и обходя ее по кругу. — святая мать, я решил, что это труп. Труп Восемь! Фу. Просто фу! Хотя теперь, когда Девять сказал об этом, Гэвину пришло в голову, что Чаки и правда похож… на труп. — А нечего было разбрасывать по всему кораблю части тела! — заоправдывался он. Чаки во всем своем великолепии стоял, опираясь на длинный хвост (залить его эпоксидкой и красиво свернуть было не так уж и просто), запрокинув одну руку за голову (потому что Гэвину хотелось придать ему «расслабленности» и «непринужденности»), отставив ногу вбок и залихватски изогнувшись. Только лицо выглядело по-странному умиротворенным и спокойным. Коннор оставил сброшенный каркас в своем логове за грузовым отсеком, у лица были закрыты глаза — и, черт! — это действительно напоминало посмертную маску. Фу! И честно, сначала, когда Гэвин нашел руку, ему хотелось выкинуть ее. И хвост хотелось выкинуть. А потом он обнаружил в машинном отделении вторую руку и часть каркаса с груди, прикола ради приставил лапы к грудным пластинкам — и эта ослепительная идея его захватила. Эпоксидка чудесно фиксировала и треснутые пластинки изнутри, и куски друг с другом, только с лицом пришлось повозиться, так как оно было слишком тонким, светлым и почти прозрачным, и… — Но зачем? — наконец спросил Девять. — Зачем тебе это, Гэвин? Это был хороший вопрос, но у Гэвина не было на него ответа. Ему просто было скучно, а куски «хитина» казались такими прикольными, что жалко было засовывать их в утилизатор. Коннор тоже к ним интереса не проявлял, и если и подозревал, что их все разыскал и собрал Гэвин, то ничего не сказал. Зато теперь-то он скажет, это точно. Гэвин окинул «Чаки» свежим взглядом. Шедевр! Хоть сейчас в музей. Парень выглядел как самый настоящий ксеноморф. Даже немножко угрожающим. И игривым. И угрожающим. — Как думаешь, Коннору понравится? — поинтересовался Гэвин. Девятка оторвался от созерцания. — Ты уверен, все-таки, что не ударялся головой? — спросил он. Нахмурился, посмотрел на «Чаки», снова на Гэвина… — И все же, как бы я ни хотел сказать «нет», но… проклятье, Гэвин! Да, я уверен, что Восьмерка будет в восторге. — В полном восторге, — самодовольно кивнул Гэвин. И Девять тоже кивнул. — В полном.