С кинжалам и раскаленными пистолетами или Долго и счастливо юных Ритвельдов

К концу дня Инеж ускальзывает от родителей и других родственников, активно старающихся развеселить её своими рассказами. Она знает, что им тоже больно: для её каравана Каз стал не чужим человеком за последние несколько лет. Её отец и мать беспокоились о «мальчике с тростью», расспрашивая её о Кеттердаме, о нём каждый раз, когда она приезжала одна. Её дяди, тёти и братья тоже не были равнодушны к её пассии. Инеж всегда знала, что Каз умеет производить впечатление. Она знает что такое чрезмерное веселье для сулийцев — способ заглушить горе. Она не винит их и просто уходит. Уходит, чтобы не мешать своим кислым видом. Она, как ни крути, другая. Сулийка по крови, прожившая большую часть жизнь между морем и Кеттердамом. В этот раз они планировали вернуться вместе и провести неделю в Равке с её семьёй в качестве небольшого совместного отпуска. Эта традиция устраивать несколько раз в год совместные вылазки зародилась четыре года назад, когда Бреккеру пришлось долго восстанавливаться после осколка гранаты, прошедшего ему под сердцем. Инеж тогда придумывала всевозможные способы заставить парня последовать совету медиков и отдохнуть и ничего лучше, чем забрать его подальше от бумаг за город, предварительно оставив Анику и Джесса за главных, и объявить ему выходную неделю не нашла. Первый день он долго ворчал, на второй попытался сбежать, но в итоге сдался горячему чаю с малиной, ароматным пирогам и теплой улыбке девушки. С горячим шоколадом дело бы пошло быстрее, но тогда ему его запретили, и девушка решила, что поцелуи смогут его заменить. Не ошиблась — Бреккер сдался.

Я с вызовом ношу его кольцо! — Да, в вечности — жена, не на бумаге! —

Девушка садится у пруда под раскидистой ивой, где они часто были вместе. Он лежал на её коленях и читал вслух какой-то детектив, попутно ворча, что «нельзя оставлять столько подсказок детективам», что «так грабежи не делаются», что «если детективов рисуют такими умными, то они должны дело за пол страницы раскрывать, а не тянуть кота за яйца на двести страниц». Вечер теплый, но рядом явно кого-то не хватает. На её безымянном пальчике поблёскивает простенькое обручальное колечко из белого золота — единственное напоминание. Напоминание себе, а главное окружающим: они не сдаются, Бреккеры всё ещё вместе. Своим блеском кольцо напоминает о блеске в его глазах в особенно приятные ночи. Девушка глубоко вздыхает, глотая ком в горле, и бросает взгляд на их совместный портрет, вышедший из-под руки мамы Уайлана.

Чрезмерно узкое его лицо Подобно шпаге.

До боли знакомые острые черты лица: гладко выбритый подбородок, выпирающие скулы, немного истончившаяся от образа жизни кожа. Она ровная и по ней очень приятно проводить пальцами. После сна в течении десяти минут на ней остаются следы от подушки, руки или её волос. Царапины на лице заживают гораздо хуже, чем на остальных участках тела.

Безмолвен рот его, углами вниз,

Каз здесь такой же хмурый, как и всегда. Инеж уже несколько раз гадала, нравилась ли бы ей больше картина, если бы Каз на ней улыбался, так же как она улыбалась. Нет. В таком образе он кажется гораздо более родным. Хотя куда ещё роднее. Она видела его задумчивым, коварным, испуганным. Она знает все его улыбки от натянутой, безумной до самой нежной.

Мучительно-великолепны брови.

Чуть приподнимаются в вопросе или при энергичном движении головой; опускаются к переносице при досаде; взлетают вверх при ярости; слегка опускаются при его редком нежном взгляде, принадлежащему только ей.

В его лице трагически слились Две древних крови.

При всех своих повадках истинного керчийца, Бреккер таковым не является: отец чистокровный керчиец, мать чистокровная каэлка — от неё неестественная бледность кожи с розовым подтоном, чуждая смугловатым или желтоватым керчийцам. Волосы цвета вороньего крыла от отца.

Он тонок первой тонкостью ветвей. Его глаза — прекрасно-бесполезны! — Под крыльями раскинутых бровей — Две бездны.

Инеж всегда восхищалась мамой Уайлана и не перестанет этого делать никогда. Его глаза. Его глаза будто живые: настоящий янтарный цвет и выражение застывшее между теплой улыбкой и обдумыванием коварного плана, смотрели на неё. На картине. Она хочет, чтобы они смотрели на неё, а не на ту Инеж на портрете, ту счастливую Инеж, которая не сидит у озера, глотая слёзы и избегая неловких вопросов.

В его лице я рыцарству верна, -Всем вам, кто жил и умирал без страху! —

Девушка тщательно вытирает глаза рукавом плаща. Она уже около месяца не подкрашивает их сурьмой, зная, что она будет щипать глаза при внезапно вырывающихся слезах, при взгляде на какую-нибудь мелочь, связанную с Казом. Проблема в том, что о Казе напоминало последнее время всё. Находится на корабле стало невозможно.

Такие — в роковые времена — Слагают стансы — и идут на плаху.

Он не ушёл. Он не мог уйти. Она бы знала. Он также не мог сбежать с поля боя. Он был там. Он сражался. И она будет. Надо найти в себе силы встать. Оторвать глаза от портрета, озера, его книг, карт, запасной шляпы, оставшихся здесь. Надо сжать всю волю в кулак. Обручальное кольцо даст сил, как Каз всегда давал. Они выбирались из стольких передряг. Они должны были справиться и с этой. Она нежно провела пальцами, по его изображению, потом по кисти своей руки. На портрете они держались за руки. Она провела пальцем по своим губам. Она скучает по нему во всех планах. Ради всех Святых, в которых ты не веришь, Бреккер, будь жив.