PROLOGUE II: JUNGKOOK
31 января 2023 г., 21:00
ramin djawadi — valar morghulis
А может быть, есть множество других, альтернативных путей? Не так часто есть сила духа на то, чтобы сопротивляться определённым событиям, не так много можно встретить возможностей для того, чтобы закалить свой характер, не все рождаются теми, кто способен перевернуть весь мир ради достижения личностных целей и, уж тем более, не каждый, совершенно не каждый способен идти по головам остальных для того, чтобы доказать себе в первую очередь, что на что-то всё же способен. Эмоция — острая штука. Когда она режет, то может вспороть глупое приземлённое тело своей эфемерностью: вертикально, от грудины до паха одним изящным движением, как острый нож пронзает подтаявший кусок масла. Опасна эмоция тем, что, как правило, она заставляет смертного совершать на её пенистом гребне невероятное количество самых страшных ошибок, но ещё возможно и то, что как раз именно волна чувства и может в один день спасти, сохранить, заставить преграду отступить назад из-за невероятнейшей силы, что скрывается в том, кто не привык демонстрировать себя настоящего без лишней надобности. Кто-то идёт напролом. Их слоган звучит ёмко и громко: «Борись!», и он настолько пугающ, насколько отталкивающий — когда кто-то вот так рубит с плеча, невольно делаешь два шага назад, чтобы и тебя ненароком не зацепило. Те, кто прорезают серость рутин своим упорством и хрустом костей под подошвами, как правило, не интересуются теми, кто попадает под их удар, и это может быть либо страшной ошибкой, либо спасением — ни за что не узнать, чья голова полетит: врага или потенциального друга? чьего-то сына или жены? матери или простого сиротки? Когда ты думаешь только лишь о себе, ты до ужаса слеп: раскрываешься, подставляешь другим свою спину, и кто-то более хитрый, тот, кто знает цену что себе, что своему чувству собственной значимости, над которым так усердно трясётся, оберегает, не в силах сопротивляться мирским порокам, имеет все шансы на то, чтобы нанести миллионы страшных ударов, быстро скрываясь в тени. Их жизненный принцип тоже прост и логичен, а звучит увиливающим на перепутье множеств дорог: «Избегай». Избегай! — и ты непременно спасёшься. Но если тебя всё же поймают, у тебя будет миллион аргументов в защиту, у тебя будет твоя привычная скорость удара — ты ведь, как кобра, стремительный, быстрый и легко умерщвляющий, если тебя в угол загнать. Далеко не каждая ядовитая тварь имеет в себе цель погубить — она обороняется только тогда, когда чувствует, что ей на пятки наступает кто-то более сильный, и бьёт исподтишка, резко, на гребне эмоции. Избегай! — а коль те, кто безумно крушат черепа, оставляя за собой воронки смертей, проложат дорогу, иди по ней за их спинами: ты не из тех, кто имеет шансы на то, чтобы проложить свою сам, а потому просто хитро отдайся, поддайся, позволь себе разыграться и насладиться моментом. Не давай спуску эмоциям: они — это твой главный козырь и, нет, ты не коварен, ты просто тоже хочешь начать выживать и спасти свою шкуру, просто у тебя нет дорог, но есть методы. По устранению, по достижению целей, по тому, как подать себя так, чтобы быть нужным и значимым. Но твои чувства, они самое сильное, что есть у тебя. Ты ими поражаешь и всех вокруг удивляешь — не только из-за того, что они у тебя разрушительны, а хоть потому, что не каждый уверен, что они у тебя в принципе есть. Храни их под сердцем, заботливо взращивай и никогда ни за что никому не показывай, пока не поймёшь, что иначе без шансов. Спасай себя. Помни, что ты одинок на этом пути. И что никто никогда тебе не поможет, если речь будет идти о выборе между тобой и кем-либо ещё — не доверяй людям настолько, чтоб думать, что ты кому-то можешь быть столь важным, что он остановит пожар, если вы загоритесь, и в столпах ревущего пламени будет согласен вступить с тобой в самый важный сердечный союз. Но всегда будь с собой честен и понимай, чего именно хочешь, даже если тебя захлестнул океан ощущений и в сердце разгорелось невозможное чувство. Не теряй контроль до последнего. Сопротивляйся всему, что в будущем способно причинить сердцу боль. Помни об этом, кем бы ты ни был и куда б ни пошёл.***
В помещении царит полумрак, что расслабляет внимание, снижает всякую бдительность, растворяясь в приторной духоте благовоний, что кружат голову при этой невероятной жаре: за окном давно царит убивающий зной, марево кутает в свои объятия крепче рук самой отчаянной матери, и Чонгук ощущает себя огарком свечи, что плавится последний раз перед тем, как остаться в памяти бесформенной лужицей воска. Из распахнутого настежь окна не дует ни капли, а яркий жёлтый камень соседних домов создаёт впечатление бесконечного лета и жаркого солнца — душит яркостью и обилием красок. Он, наверное, к ним никогда не привыкнет, как никогда не привыкнет к тому, что отныне приходится носить на себе столько разных, но дорогих украшений: те придавливают к земле всё его существо, и Чонгук ощущает, как затекают мышцы под обилием ожерелий, колец, как сильно давит на черноволосую голову драгоценным бандо из белого дорогого металла, название которого он даже не знает, но видит, как по стенам рассыпаются яркие блики от вставок из драгоценных камней яркого синего цвета. Девушки, которые столько времени его отмывали в большой ванной, разлив пахучее масло в тёплую воду, были с ним невозможно нежны. Заботливо массируя голову и втирая в кожу на теле нечто такое, что пахло невозможно приятно, говорили ему, что его жизнь отныне определённо наладится — теперь станет легче и лучше, дороже и проще, приятнее и веселее. Говорили, что впредь всё будет прекрасно, и Чонгук в свои десять верит их ярким, нежным улыбкам, когда они сушили его волосы сукном и украшали их всё тем же бандо, приговаривая, как сильно ему идёт синий цвет. Чонгук ещё совсем-совсем юн: он склонен верить всему, что говорят о нём взрослые, имеет свойство думать о том, что им нет повода лгать, а ещё полагает, что они ошибок не совершают совсем никогда. Зачем очаровательным девушкам вводить его в заблуждение, обещая отныне счастливую жизнь, о которой он, ребёнок не самой дорогой проститутки, взращённый в борделе, может только мечтать? Они приехали, сказали, что им можно верить — и действительно посадили его в карету с подушками мягче всех тех, которые Чонгуку приходилось трогать до этого. Посадили — и долго-долго везли, до этого города, где провели в дом, затем — в огромную роскошную комнату, от вида которой перехватило дыхание, а после он встретил тех трёх прекрасных девушек и чувствовал себя предельно неловко из-за своей наготы, а ещё — из-за грязных разводов в воде. Когда купание кончилось, а он, по словам этих девушек, стал выглядеть, как настоящий сказочный принц, те ещё раз сказали ему, что бояться не стоит, и оставили его на кровати, абсолютно нагого, но со всеми этими побрякушками на голове. Просто нужно чуть-чуть подождать, добавили, с трепетом ему улыбаясь, и закрыли дверь на замок. Чонгуку десять, и он склонен к тому, чтобы слушаться, потому что эти девушки отнеслись к нему куда мягче и ласковее, чем относилась до этого собственная мать — шлюха, что понесла от клиента, о чём он слышал с самого раннего детства. Они сказали, что всё будет прекрасно и больше ему опасаться не стоит, и он смиренно изучает яркое небо и не менее яркие жёлтые камни за прорезью квадрата окна какое-то время, пока замок в двери снова не щёлкает перед тем, как заставить ту распахнуться, являя глазам худого, одетого в шёлк молодого мужчину со смуглой кожей и аккуратной бородкой. — Ты такой красивый, ребёнок, — шепчет, в глаза ему глядя, тот, кого со временем сын простой проститутки Чонгук, проданный в рабство, узнает под именем Соли ́ и личиной купца из небольшого города с Юга страны. Но пока же ещё незнакомец наклоняется к его лицу близко-близко, проводит костяшками пальцев по округлой детской щеке, и Чонгук ощущает, как от него душно пахнет сладкими пряностями, но застывает покорно, как мышь перед ядовитой змеёй, глядя в чужие глаза. — Так прекрасен, Чонгук, — и мужчина наклоняется к основанию шеи, чтобы вдохнуть смешанный с маслами запах. — Так невинен, — и эти пальцы, сухие, горячие, обрамлённые кольцами, скользят по внутренней части бедра. Чонгуку десять, и он, разумеется, видел, как подобное делали с другими мальчиками и девочками в его родном борделе, однако не думал, что такое может произойти и с ним тоже. Чонгуку десять, и он не уверен, что всё, что происходит прямо сейчас — это правильно и так можно делать в действительности. Чонгуку десять, и он почему-то вдруг понимает, что, несмотря ни на что, его всё-таки обманули те три прекрасные девушки перед тем, как выйти за дверь и ничего ему не оставить, кроме тлеющего в груди тошнотворного чувства смирения.***
— Чонгук-и, тебе нужно быть красивым сегодня, — мурлычет ему на ухо Авия, одна из тех самых трёх девушек, что некогда позволили ему наивно и слепо поверить, что рай на земле — вещь возможная, а детство конкретного человека имеет все шансы на то, чтобы зваться счастливым. Одна из тех самых трёх искусительниц, что некогда оставили его на растерзание хищнику куда более зрелому, крупному, сильному, предав доверие и заставив понять, что такое настоящая взрослая жизнь, в том самом возрасте, когда о ней знать ещё совершенно не нужно. Но Чонгук зла не держит, спустя год уяснив для себя простейшую вещь: каждый в их мире выживает, как может, и его жизнь — это ещё не самое худшее, с чем можно столкнуться, просто достаточно выбрать нужный подход. Это странно — думать о таких вещах в одиннадцать лет? Он точно не знает, но ему никто не давал времени на попытку понять себя и в себе разобраться: сейчас он существует в моменте чувства собственной значимости, хорошо понимая, что если он хочет выжить, то и выглядеть ему нужно так, чтобы его захотели оставить в живых. Пусть дерётся и борется кто-то другой, пусть грызётся и пытается биться, для Чонгука здесь нет других вариантов, кроме как всегда подчиняться — иначе его непременно лишат не просто всей роскоши, но и попросту жизни. А Чонгук умирать точно не хочет. Пока не готов и не дошёл до нужных пределов. Поэтому, да, когда Авия говорит эти слова, разворачивая мальчика к зеркалу, он бросает короткий и равнодушный взгляд в отражение, но лишь для того, чтобы в очередной раз увидеть свои пустые глаза в эпицентре драгоценных камней и ярко-синего шёлка с вышитым на нём серебристым узором. Всё как всегда. Ничего не меняется в мире, где ценится роскошь, а он её самый важный предмет. Чонгуку двенадцать, и иногда ему кажется, что Соли помешан не только лишь на контроле и подчинении; не только лишь на его гибком теле и его красоте; не только лишь на том, чтобы каждый видел и каждый завидовал, но и на этом чёртовом цвете, который уже снится в кошмарах. Чонгуку двенадцать, и каждый день на протяжении лет, глядя в свои же глаза в отражении воды в ванной, он не видит ничего, кроме двух чёрных пустот, в которых нет ни души, ни любви, ни желания собственной гибели. Чонгуку двенадцать, и когда-то ему было страшно находиться в этой пропахшей сотнями ароматов клетке из золота где-то на жарком Юге, что так далёк от того самого места, которое он и домом-то, в принципе, не мог назвать никогда, а потому не скучает. И уже давно не боится. У него никогда не было дома. Ни то место, где его унижали, ни это, где им восхищаются так, словно он самая великая ценность, невозможно назвать тем самым местом, куда стремишься попасть, где чувствуешь себя защищённым, хотя при нём всегда теперь головорезы, что охраняют покой. Стерегут его тело, не душу. До его души в этом месте дела нет никому — даже её обладателю. Чонгуку двенадцать, и он точно знает, что для выживания ему необходимо быть красивым сегодня, несмотря на то, что месяц назад Соли в порыве гнева рассёк ему скулу, оставив шрам на смуглой от загара коже. А потом рыдал, зацеловывая и извиняясь до бесконечности. Это такая странная форма любви у него: фанатично любить до боли в костях, а потом срываться на малейшую эмоцию в детских глазах и вновь валяться в ногах, целуя подошвы ступней и рассказывая, насколько он ценен. Чонгуку двенадцать, и он понимает, что мёртв внутри, потому что ему давно даже не больно и ещё дольше — ни капли не страшно. Его жизнь — сбитые в кровь из-за тренировок детские ноги, что упражняются с рассвета и пока не стемнеет. Потому что когда солнце заходит за горизонт, ему нужно быть в другом месте с целью ублажить того, кто, вроде как, его обожает. Настолько, что рассёк ему скулу. От этого уже не сбежать, но вот последствий и себя самого у него выходит избегать ну просто прекрасно — таков его метод борьбы за право на жизнь в этих условиях, потому что тогда он просто свихнётся. И ему ни капли не стыдно, когда он, взглянув в отражение, обнаруживает на своём же лице улыбку, полную фальшивого самодовольства — копию той, что дарит ему Авия прямо сейчас, придерживая за узкие плечи. — Я всегда красивый, родная. Иначе просто не может и быть.marcus viana — maktub II
…Он знает, как выглядит со стороны, когда появляется в середине большого шатра, забитого пьянствующими купцами со всего света: многие уже наслышаны о «мальчишке Соли», невероятно гибком танцоре с шёлковыми веерами, который притягивает к себе не один десяток взглядов, пленит сердца естеством плавного танца, а выглядит так, будто вышел из самой прекрасной сказки Востока — редкий алмаз, невероятная ценность, великолепные формы и жаркая страсть, которую он дарит каждому, кто смотрит его выступления.Чонгук знает, что он невыносимо прекрасен, и каждый день своей жизни он бросает на то, чтобы любой, кто видит его, верил в эту же истину.
Чонгук так до неприличия юн и жизни даже не знает, но тщеславно купается в этом чувстве превосходства над окружающими: ему так сильно нравится, как все они, разом затихнув, смотрят лишь на него, стоит музыке только вознестись к своду шатра, что это сводит с ума, даёт чуть больше сил на то, чтобы прожить ещё один день. Избегая, бороться, доказывая кому-то своё право на жизнь, потому что выгрызать его он никогда не будет готовым. Чонгук, будучи, да, совершенным, но всё же ребёнком, не должен, прогибаясь в узкой своей пояснице и изящно перебирая ногами, прикрывать себя в ритм музыки огромной парой тяжёлых вееров и впитывать без остатка это желание, что возникает в чужих глазах. Не должен упиваться мужской похотью чёрного цвета, но он упрямо делает это, подпитываясь и напоминая себе, что он чего-то, но стоит. Всегда будет стоить. Знает, что свежий шрам на скуле его ни капли не портит, как не портят глаза с плескающейся в ней мертвечиной, как не портит душа, что сгнила и разложилась. Его сердце не должно покрываться чёрной коркой мрачной торжественности, когда он выступает и упивается собственной властью над этой толпой. Но он упивается. Бог свидетель, как же сильно он упивается, каждый раз осознавая, как много силы имеет над диким мужским естеством. Он уже не может иначе, потому что он здесь один, и все взгляды прикованы только к нему: не к музыкантам, что играют далеко в стороне, не к Соли, который правит весь бал, чтобы укоренить несколько десятков связей за один вечер, а к нему одному. Он гвоздь программы, самый вкусный десерт, самый сладкий нектар и невероятно драгоценный алмаз, о котором ходит невероятное количество слухов. И сегодня он подтверждает их все, сияет так ярко в этой жаркой и душной ночи, а после будет сиять ещё ярче от ненависти, когда Соли снова придёт в его комнату и будет творить всё, что захочет. Но, разумеется, потухнет и выгорит, стоит только прийти учителю танцев — его мышцы снова будут растягивать до мучительного крика из самых глубин: безапеляционно, жёстко и с хлёстким «Терпеть!». Потому что если ты хочешь выжить в жестоком мире, где ценится лишь совершенство, ты постоянно должен что-то терпеть. Наплевать, что в двенадцать глаза смотрят мёртво. К чёрту, что сам ты не получаешь от своего выживания ни капли от удовольствия тех, кто тебя лицезрит. Важно лишь то, что ты дышишь, а об остальном Чонгук подумает позже, пусть и ненавидит свою жизнь так сильно.Вся его жизнь — это существование ненавистью и постоянный побег, чтобы выжить.
Тем, что окрашивает душу и сердце в цвета смерти и боли, тем, что даёт ему сил держать веера — ненависть острая и всепоглощающая, она ранит, калечит, терзает, а люди воют, сходят с ума, потому что его танец резкий, как на ножах, от этих эмоций, и всем абсолютно плевать, что все они, как на подбор, абсолютно безрадостны. Его сила в ненависти. Всё в той самой эмоции, что срывает вопли, аплодисменты, торги, когда он заканчивает — так происходит всегда, но он наверняка знает, что Соли его никому и ни за что не продаст, потому что сам утоплен в этом безумии, когда ненавидишь так сильно, что влюблён до муки неправильно. Соли любит его настолько, что сходит с ума, отождествляет с божеством, что спустилось к нему с небес для того, чтобы проклясть одним только своим существованием, и потому избивает, чтобы раз за разом целовать ему ноги. Соли — безумец, но разве Чонгук, которому только двенадцать, таким же не стал? Он отдаёт себя всего этим танцам. Это единственное, что он может и почти что любит, но только из-за того, что это утешает его расплавленное чувство собственной важности. Он знает, что когда ты горишь тем, что делаешь, это цепляет, хватает за струны души каждого неравнодушного, а его господин не просто неравнодушен, он настоящий зависимый, поэтому не переживает, уверенный, что всё будет в порядке. Однако когда один из купцов предлагает непомерно высокую цену, Соли отвечает, смеясь, что всё возможно. И что-то лопается внутри так оглушительно громко, надрывается с треском, потому что господин не может продать его как скотину. Но может ведь. Возможно, попозже. И именно в это мгновение, стоя перед сотнями мужчин разных национальностей в абсолютном бессилии, Чонгук как никогда осознаёт понятия смертности и незначительности: до него были другие, после тоже наверняка будут. Он не останется двенадцатилетним мальчишкой навечно, запретно желанным и невозможно красивым. Он превратится в юношу, чтобы потом — в мужчину, после — в старца, которому даже лишний раз двинуться будет достаточно сложно. А потом бесславно умрёт, как гибнет всё в этом мире. Но пока что Соли только смеётся и говорит, что всё возможно, а Чонгук не дурак, чтобы знать: когда господин говорит «возможно», то оно означает, что «я воспользуюсь им ещё раз, а дальше — он твой». Потому что тот, кто предлагает, кажется, имеет не один десяток караванов по Югу. Потому что Соли нужен каждый из них, а что такое Чонгук? Мальчик-раб, танцор с веерами. Соли торговец и делает то, что ему, в первую очередь, выгодно, а Чонгук не настолько уж ценен, чтобы терять огромные деньги. И когда все расходятся до утра, а хозяин приходит к нему в комнату, чтобы сделать пару грязных, влажных вещей — что-то внутри него резко взрывается в момент первых касаний кожи о кожу, как ломается подсвечник об чужую голову с грохотом. Как ломается череп Соли, заливая кровью всё вокруг абсолютно: постель, шелка, Чонгука и его разбитую душу, а ушам детским больно от этих предсмертных криков, на которые сбегаются и Авия, и Мендос, и Тривия. Он смотрит на них, не веря в то, что этот труп у его ног — из-за него. Его детских рук дело. Авия поднимает нечеловеческий крик, зовёт стражу, которую Соли всегда отпускал восвояси, чтобы им двоим никто не смог помешать, и кричит что-то о казни «нерадивого гада», неожиданно из чего-то прекрасного становясь отожествлением настоящей гадюки. Чонгуку так страшно в этот самый момент, как никогда не было раньше, и что-то внутри оглушительно в нём разрывается вновь, чтобы вся комната озарилась ярким свечением, таким светлым и чистым, что аж до рези из глаз — будто все звёзды осыпались к нему прямо в покои, чтобы дать своё благословение. Соли мёртв отныне, но мальчик Чонгук, его раб, танцор и любовник, ощущая в себе прилив невиданной силы, видит в глазах всех сбежавшихся страх и понимание того, что происходит. И, широко улыбаясь впервые за долгие годы, наконец, начинает по-настоящему... Жить.
