PROLOGUE III: YOONGI
31 января 2023 г., 21:00
l'orchestra cinematique — rains of castamere
А порой бороться за своё право на жизнь становится невыносимо, и начинает гложить чувством бесконечной вины за свою дурацкую слабость. Оно разъедает каждую душу, делает немощным любое, даже самое мощное тело, терзает сердце до желания саморазрушиться и задавить себя в корне: не хочется жить, когда понимаешь, насколько ты отчаянно слаб. Но люди вокруг, ведь они не такие — каждый из них, сука, борется, старается быть лучше вчерашнего, чтобы завтра стать сильнее, чем были сегодня. И не сравнивать себя с остальными всё никак не выходит: постоянное чувство, что ты всегда будешь хуже, за что бы ни брался, что бы ни делал, заставляет руки опускаться всё ниже. И ты свой путь, выходит, теряешь? Не ищешь дорогу, свою не прокладываешь? Останавливаешься, не сделав и первого шага, ударившись о высоту начальной преграды? Или у тебя всё-таки есть свой путь, просто он отличается от пути тех, кто тебя окружает, и звучит пронзительно горько? Обвиняй! — сам себя. В том, что ты хорош, но недостаточно, в том, как ты постоянно оглядываешься, трусишь, боишься не справиться и извечно ожидаешь тычков, что ты чего-то не можешь, а, не дождавшись, сам себя не тычешь, а сталью прокалываешь. Удар за ударом, прокол за проколом, весь в крови испачканный, плачешь, кричишь до срыва связок, а потом без сил падаешь с негромким: «Я не могу», чтобы за это вновь себя обвинить. Обвиняй! — и поднимайся с колен. Для того, чтобы иметь причины на ненависть к себе самому, нужно делать хоть что-то, а для того, чтобы делать, нужны чёртовы силы и новые взгляды на всех вокруг, но не на своё сердце, конечно. Никогда на него: то, чего ты действительно хочешь, не имеет значения — перед долгом все равны, а по итогу победителей нет и не будет: если ты слабый, то тебя просто не станет. А как винить-то тогда? После смерти, как говорят, пустота. А пока ты дышишь, есть долг. Есть обязательства. Есть те, кому не везёт. С самого начала у них нет ничего, и тогда они восстают из самой пыли, разбитые, сломанные, но не сломившиеся — у них взор горит чёрным пламенем ненависти к суке-судьбе, которая не просто что-то забрала, а просто-напросто не дала изначально. В них ни веры нет высшей, ни сострадания, ни какой-либо привязанности — всё, в чём они могут быть крепко уверенными, символизирует их собственный дух. Но они ни от чего не зависят — только лишь выгрызают у предначертания хотя бы надежду на то, что не погибнут внезапно, сделав следующий шаг. А есть те, кому жизнь дала все блага, а надежду дать подзабыла. Бросила к ногам и красоту, и богатство, и лоск, а затем, улыбнувшись, шепнула: «И не забудь о том, что золото имеет форму несгибаемых прутьев». Ведь все знают, что просто так никогда ничего не даётся: если ты свободен духовно, то у тебя ни благ нет, ни близких, а если физически, то перед лицом стоит чувство долга нерушимой стеной. И тебе сдаваться никак нельзя: потому и предаёшь себя в жертву, рыдаешь, в своей слабости не переставая захлёбываться, и душишь, душишь слезами себя, тиранишь сердце измученное в робкой надежде, что когда-нибудь хоть кто-то тобой будет доволен. Хоть кто-нибудь, потому что веры в себя нет абсолютно, и всё, что ты можешь — сжирать себя заживо, почему-то уверенный, что у тебя ничего никогда не получится. Твой путь — он не путь борца, а обвинителя. Да вот только обвинять ты обязан не обстоятельства, а лишь только себя самого за беспомощность. Никто, кроме тебя, не виноват в том, что ты чего-то не можешь. Помни об этом, кем бы ты ни был и куда б ни пошёл.***
Наверное, к этому можно привыкнуть. К ощущению собственной слабости и тотальной никчёмности, к пониманию, что ты не удался и не достоин того, чтобы носить ту фамилию, что раскатистым громом гремит по стране — немощный, ни на что не способный, только и может, что плакать и говорить: «Я обещаю исправиться», а по итогу терпеть провал за провалом. Неудачу за неудачей выносить на детской спине неприемлемым грузом; ловить на себе полные отвращения, жалости взгляды, что давят к земле не хуже булыжника. От этого детские худые ноги трясутся, от этого душа кровоточит, идёт чёрными страшными пятнами, окропляя злым, неизведанным — ощущением ненависти, но не ко всем, кто окружает и поставил крест на глупом неспособном ребёнке. К этому можно привыкнуть — к тому, что в тебя не верит никто, никто не заступится и не утешит. В конце концов, здесь всё правдиво, заслуженно и весьма справедливо: не пристало сыну Советника самого Короля не иметь каких-то особых талантов — не тот мир, не то положение, совсем не то время, где можно позволить себе немного поблажек. К пятну позора на семейном портрете в лице той ошибки, что именуется существованием, можно привыкнуть. С болью ударов можно смириться, сжав зубы, признать, что не такой, недостойный своей же фамилии. Говорят, человек ко всему привыкает, но с самого раннего детства невозможно свыкнуться с мыслью, что ты мог бы чего-то достичь, но почему-то... не можешь. «Сыну Ловеннаса, Дью, только семь лет исполнилось, а он уже так искусно владеет своими умениями: заставил служанку принести ему булочки с кухни, вы представляете? Растёт настоящий маг, как их там называют? О, менталист!» «Дочь Тарана делает большие успехи. Достойная имени, достойная рода!» Это то, что он слышит всю жизнь. Это то, к чему он стремится, едва сумев удержаться на своих двоих и говорить первые фразы. ...У Юнги в его десять на руках вздутая кожа. Каждый волдырь невозможно болезненный, он боится лишний раз прикоснуться к израненой коже, но пытается взять быка за рога и преуспеть в том, что зовут не талантом, а упорным трудом: то тут, то здесь в тишине пустых коридоров фамильного замка можно услышать характерный гул пламени, что прерывистый, быстрый и стремительно растворяется в камне, потому что долго свою силу он не может держать. Может быть, потому что отец до чёртиков прав и его единственный сын и вправду слабак. А может быть, всё дело в том, что в своём стремлении стать лучше, таким, о ком родитель мог бы сказать если не с гордостью, то хотя бы без раздражения: «Да, это мой сын», Юнги забывает о том, что его магия имеет свойство калечить и ранить. Волдыри разрываются от температуры: ощущение острое, щипучее, ноющее — он, всхлипнув, снова изо всех сил старается, игнорируя слёзы по детским щекам. Он не достоин того, чтобы плакать — до ужаса жалкий, хилый и слабый, даже зваться магом огня прав не имеет, не то, чтобы кому-то сказать: «Да, я сын Советника самого Короля». У тихого мальчика слишком громкое имя и оно его так оглушает, что трезвон в ушах стоит, не замолкая. А чувство вины перед отцом за все неуспехи и промахи растёт всё сильнее — каждый вздох, каждый взгляд, каждое чётко бьющее по сердцу: «Ты опять облажался» пронзает Юнги из аристократической семьи Мин не хуже остро отточенной шпаги, и потому он старается. Книги читает, тренируется до крови из рук, несколько раз успевает себя даже поджечь, но отец всегда говорит: — Недостаточно. Юнги привык быть тем, кто всегда носит на шее ярлык «Безнадёжен». В свои десять лет он слабее любого другого ребёнка из семьи потомственных магов, постоянно слышит об успехах детей из других семей-членов Совета и всегда ощущает ненависть к себе самому из-за того, что никак их не может догнать. Вот и привык себя во всём обвинять, как винят все вокруг. За то, что убил свою маму рождением. За то, что не оправдал ожидания ни отца, ни покойного дедушки. За то, что только и может, что плакать и не справляться с задачами. В тот день, когда к нему приходит окончательная трактовка смысла всей его жизни — бессилие и постоянный взгляд на всех снизу вверх — Юнги из рода Мин думает, что, наверное, этот чёртов дождь никогда не закончится: небеса содрогаются регулярно и оглушительно громко с перерывом всего в пару мгновений, разрываясь после напополам яркими вспышками молний, а на пустой, размытой ливнем улице нет ни единой души. Дедушка всегда говорил, что такое бывает в исключительном случае: когда сам Бог злится на людей за все прегрешения. Бог милостив: он терпит долго, а в один момент, как и всё в этом мире, вдруг больше не может терпеть и проливает на землю горькие слёзы в лице дождя, даруя тем, кто его обидел, невыносимые тяготы. Топит коровники, заливает поля, убивает посевы, демонстрируя людям наглядно, что пора вставать на путь искупления. Да вот только те никогда не понимают, трактуют волю неверно. Бога злить запрещено, это Юнги знает с самого-самого раннего детства, с тех пор, как научился первым словам, но такого ненастья ещё не видел ни разу: с первым грохотом божественного посоха там, наверху, люди начали рассыпаться по улицам, что те бусины из ожерелий катились по полу, в панике стараясь спасти внутри домов то, что можно было спасти. А потом хлынуло. — Вы замёрзнете, юный господин, — произносит слуга, услужливо протягивая тёплое покрывало. — Заболеете. Тогда Ваш отец будет очень расстроен. Отца запрещено расстраивать тоже. Это Юнги тоже узнал ещё раньше, чем научился вообще разговаривать: родитель у него — нравов достаточно строгих, как и подобает тому, кого зовут Советником самого Короля, а значит и ждёт от своего наследника что здоровья, что силы, что мудрости, да вот только всё ещё таковых в нём никому вокруг даже отдалённо не видится, что того весьма злит. Возможно, в гневе отец его страшнее Бога в стократ, он точно не знает. Бог никогда не поднимал руки на десятилетнего мальчика с примочками на детских ладошках — он просто шлёт тучи и заставляет реки выходить за черту берегов, в то время как удары отца очень больные и рассекают до крови что губы, что нос. Но Юнги не привык когда-либо жаловаться: ему, на самом-то деле, даже и некому. Сегодня он, когда сын не смог удержать два огненных шара дольше, чем на десять секунд, разозлился настолько, что разбил ему тарелку об голову. Та раскололась, упала на пол, а у Юнги так голова заболела и в глазах помутнело, что он рухнул на пол и его незамедлительно вырвало. А отец только сморщился: его лица даже видеть было не нужно, чтобы это в очередной раз понять — всю брезгливость впитали звуки низкого голоса, когда тот произнёс очевидное: — Чёртов слабак. Лучше бы ты никогда не рождался. Позорище всего рода Мин! Поэтому сейчас Юнги кутается в принесённое покрывало и упирается пустым взглядом в окно, изучая бесконечные, быстрые капли дождя. Его всё ещё немного мутит, всё ещё трясётся тщедушное детское тело от боли — в том числе там, в юном сердечке, но он к такому привык.Привык быть слабейшим.
Ему всего десять, но он уже взрослый и всё понимает. Понимает, что его слабость есть позор для всего могучего рода, осознаёт, что отец никогда его не полюбит: за то, что не просто маму убил, так ещё и зазря. Лучше бы сам подох — он ему говорил и такое. Юнги всё понимает, как понимает, что непогода погубит множество жизней тех, кто нуждался в посевах. Ему всё-таки уже целых десять — совсем взрослый, почти что мужчина, и уже совсем скоро его отдадут на обучение туда, куда направляют всех одарённых детей: это он тоже знает и, наверное, ждёт. Но не потому, что робко надеется, что, возможно, хоть там он найдёт тех, кто его будет любить — такого испорченного, слабого, убившего маму. Всё дело куда в более тёмной надежде, которая поселилась в его тщедушной душе в тот момент, когда отец, взглянув на него сверху вниз, вдруг ухмыльнулся и головой покачал: — Домой после обучения ты не вернёшься. — Да, знаю, — кивнул ему маленький Юнги, шмыгая вздёрнутым носиком. — Знаю, что меня направят в Башню магов на службу. Прости, что ты не увидишь, как много плодов мне принесёт обучение. — Нет, я не об этом, — покачал тот головой. — Ты не переживёшь выпускной экзамен, Юнги. Его зовут Испытанием. Сдохнешь в одном из подвалов. И Юнги, наверное, до ужаса слабый. Эгоистичный, раз, являясь ребёнком, уже отчаянно хочет познакомиться с мамой — может, хоть она там, на небе, его, наконец-то, полюбит, раз здесь, на земле, он такого не заслужил. Но в тот момент, когда он слышит эти слова, такие дремучие, тёмные, жёсткие, в его груди расцветает что-то вроде надежды. Надежды наконец-то отмучиться и перестать быть позором для всех. И он, глядя отцу прямо в глаза, вспыхивает такой яркой силой, что видит на чужом лице удивление: да, определённо, его смерть принесёт всем только покой. Он бы убил себя сам, но не хочет позорить род ещё больше, да и рука не поднимется — он всё ещё слабый. Главное теперь для него — дожить до Испытания в одной из тренировочных башен, чтобы отдать Богу душу в одном из подвалов. Юнги в тот день хорошо осознаёт свою цель. И свою смертность, да, тоже. Потому и сияет от мысли о своей новой цели — скорой кончине. И, наконец, начинает по-настоящему... Жить.
