PROLOGUE V: SEOKJIN
31 января 2023 г., 21:00
ramin djawadi — winterfell
И всё же, коль жизнь не принесла по душу твою ни добра, ни смысла, ни справедливости, то, может быть, смиренно принять все удары будет разумнее? Проникнувшись чувством глубокого горя, что нога об ногу рядом идёт, поёт свою грустную песню под аккомпанемент струн души, вразумить, что если совсем не бороться, а осознать чистоту искренних помыслов, осознать, что нет в жизни эмоции краше, нежнее, чем... всё же любовь? Даже если тебе этой любви вовсе не дарят: черпать её, такую прекрасную, и в противовес всему чёрному дарить, дарить и дарить. Прочувствовав всем своим существом, осознать, что в том, что взаимности нет, отсутствует что-то плохое. Даже если невзаимность сия характеризуется любовью ко всей жизни в целом. Даже если эта самая жизнь никогда тебе ничего не давала взамен, то стоит отбросить все грустные мысли и просто сказать себе: Принимай! — и ты не будешь вознаграждён, может быть, потому что в этом мире всё непокорное, несправедливое, но зато, умирая, будешь уверен: ты никому ничего плохого не сделал, ты изо всех своих сил старался быть добрым и дарить это добро от самого сердца. Принимай! — потому что а вдруг повезёт? Здесь можно уповать лишь на удачу: глядя на небеса по ночам, разрешай себе думать о том, что где-то там, далеко, может быть, есть человек, который когда-нибудь тебе, наконец-таки, встретится и оценит тебя по достоинству. Подарит любовь так же взамен, как ты дарил её всему миру до, и будет с тобой настолько же ласков, как ласков был ты со всем тем, что тебя окружает. Если добротный меч под силой удара вдруг переломится, его можно будет поправить только над пламенем. Сильно погнув, возможно, перековав его полностью, изменив до непоправимого. А если бы меч был из хорошего сукна, он бы никогда не сломался, принимая удар за ударом. А если бы внезапно порвался, так шить всякий умеет, не то, что ковать. Помни об этом, кем бы ты ни был и куда б ни пошёл.***
— Эй, мелочь, нужно ещё свечей. Принеси, — архивариус уже очень стар, так что голос у него соответствующий: за столько лет службы в одной из множества Башен он говорил не так часто, чтобы связки его не проржавели, словно дешёвый нагрудник у рыцаря, да и сейчас рот открывает только в случае крайней нужды. Сокджин, закутанный в грязно-белую мантию, что говорит о его принадлежности к низшему слою жителей этого места, быстро кивает и бежит в сторону склада, шурша полами по холодному каменному полу — негоже заставлять мэтра ждать. Мэтр, если его разозлить, может быть очень суровым: недаром от него все бегут, как от огня, и с помощниками всегда были хлопоты. Сокджин, собственно, первый, кто у него как-никак задержался. Характером он покладист и мягок, лишён, как здесь говорят, остроты, и нежен душой. Может быть, иногда даже и чересчур, раз о нём шепчутся тут, называя душевнобольным — это ж как мало гордости есть в человеке, если он позволяет с собой так обращаться? Может быть, в нём когда-то давно были зёрна этого чувства. Однако сейчас они растворились, а секрет достаточно прост: выбора особого нет. Вот и приходится с мэтром пытаться ужиться. — И поторапливайся, если не хочешь, чтобы я тебя высек, щенок! — вслед раздаётся. Архивариус больно сечёт. Возможно, потому, что у него самого семья погибла во время Первой войны, что была около сорока лет назад, или, кто знает, быть может, просто из-за того, что сам по себе — человек весьма жёстких нравов. Но он Сокджину, которому десять, даже нравится чем-то: старик мудр чертовски, а ещё, когда не бьёт и не кроет всеми проклятиями, на которых свет держится, неохотно, однако рассказывает щепотку различных историй. Правдивых или же нет, сложно сказать, но обучает своему делу отменно, и раз выбора нет, а при Башне магов, таковой не имея, хочется жить, то нужно учиться тому, что дают. Сокджин всё принимает. Всё понимает. Всё стерпит. Всегда всё в себя впитывает. Ему не дают возможности учиться азам — не тогда, разумеется, когда в нём не раскрылась его природная магия, которую нужно уметь контролировать, и, возможно, из-за этого он чувствует себя немного… неполноценным, наверное, потому что все былые помощники уже приступили к обучению, а он всё никак. И, скорее всего, вот так и останется: подрастёт, похоронит учителя и займёт его место. Что, наверное, не так уж и плохо — в конце концов, кому-то же надо уметь обращаться с хрупкими свитками и не менее хрупкими книгами. Знание — это тоже своего рода магия, просто особенная, и не каждому она, вообще-то, по силам. Вот и он владеет чем-то особенным, что доступно не каждому. Разве это так плохо? Сокджин всегда кропотливо всё изучает. Любую мелочь, любую деталь, хоть что-то, что может помочь расширить его кругозор, он жадно растворяет в себе, запоминая, будто молитву, ведь учиться хочет ужасно, пусть и не может, а потому и вынужден регулярно таскать свечи для старца, который с годами совсем стал зрением слаб. Нужно это, правда, сделать до безумия быстро, хотя спускаться вниз, на первый этаж, по сырой лестнице несколько опасно и долго. А потом это ещё и тащить снова наверх… — Что надо? — смотрительница склада смотрит на него с недоверием и слегка прищурившись, как смотрят все здесь: что уж поделать, Сокджин — сирота, он зависим от обитателей Башни, и они считают, что он вообще должен радоваться, что оказался здесь. Никто не скрывает: кормить лишний рот — это убыток, так что необходимо приносить пользу, вносить, так сказать, вклад. Ну, и быть благодарным, конечно, и радоваться, что ему выпала хоть какая возможность быть рядом с теми, кого зовут избранными. Он и рад, честно, хоть и не совсем понимает, по какой причине тогда, пять лет назад, Верховный выбрал его. Система проста ведь: маги сейчас — на вес золота. Их берегут, за них платят из королевской казны, и если неожиданно где-то находится очередной распустившийся дар, то его сразу же забирают в одну из таких Башен. Затем обучение, важный экзамен и, если маг достигает успеха, то переводится в Башню столицы — для прохождения службы Короне. Маги нужны для того, чтоб воевать. Маги — это сильный, почти бесконечный ресурс. Проблема только в том, что природная сила пробуждается в носителях максимум лет в десять, а Сокджин всё ещё… ничего. Единственный, кто всё ещё — абсолютно никак, а ещё его здесь некому защитить от нападок тех, кто когда-то с ним был в одной лодке, а сейчас шагнул чуточку дальше, чтобы с презрением хмыкать через плечо и качать головами в насмешке. Возможно, Верховный в кои-то веки ошибся, а его сила никогда не проснётся, кто ж знает. Но Сокджин здесь, в тепле и одет, его кормят, а он помогает и терпит, и в этом нет ничего страшного, правда. Он готов служить столько, сколько потребуется, а уж коли сила его не пробудится, то действительно займёт место мэтра в их Северной Башне. А вдруг жену даже найдёт? Магессу прекрасную, которой будет абсолютно плевать, что он простой человек. — Свечи для мэтра Вископа, — негромко отвечает Сокджин, и женщина со вздохом спрашивает, сколько именно ему необходимо. Сокджин знает, что многие здесь его всё же жалеют, но самому себе никогда не позволяет делать подобного. Даже если у него никогда не будет магии, пусть — он справится с этим. В конце концов, у него и так за душой ничего, он даже родителей своих не помнит в глаза, его буквально из сиротского дома Верховный забрал, увидев у самых дверей, и он привык жить с пустотой в сердце. Он правда привык ко многому здесь — примет и это. Просто тогда пустоты этой будет чуточку больше.***
— Долго! — рявкает мэтр, чтобы затем дать пощёчину. — Тебя за смертью, щенок, посылать! Сокджин слизывает кровь с губы и опускает глаза виновато: он правда слегка задержался, потому что споткнулся и упал на треклятой лестнице, колено рассёк — кровоточит вон, штанину уже пропитало, но это ведь мелочи. Ему даже до обидного унизительно быть сейчас таким перед мэтром: в конце концов, тот попросил его прийти побыстрее, но Сокджин спешил так отчаянно, глупо, что задержался в итоге. Сам виноват. Получил за дело, так что обижаться и нечего — просто принять. Колено, правда, болит невыносимо. Куда сильнее лица. Сокджину десять, и его глаза режет слезами, но не из-за того, что ему себя жалко — нет, он действительно сейчас облажался, — а по причине того, что он снова не оправдал доверия, запорол такую простую задачу. Да кто вообще в таком случае сделает его архивариусом, когда все тут поймут, что к нему силы никогда не придут? Никому в работе олух не нужен. — Да кому ты вообще здесь такой нужен, скажи мне?! — словно мысли его прочитав, орёт тем временем Вископ, а Сокджин... неожиданно чувствует дорожки слёз по щекам. Они горячие, кожу до противного тянут и совершенно непрошеные: плакать он не хотел, разумеется. Не потому, что ему обидно до боли, не потому, что все уже продвинулись дальше, а он остался стоять, а потому что... И правда, что. Никому он здесь не нужен такой: глупый, бесполезный сирота без толики сил, и это убивает изнутри, калечит и ранит. Как ни старайся принять — идти ему некуда, его нигде не ждут, нигде не полюбят. Сокджин, наверное, не должен был вовсе рождаться. Определённо не должен был, иначе бы его родители не оставили его на пороге сиротского дома: само его появление — это ошибка, так и что ж ему остаётся, кроме как ошибаться до конца дней своих, даже если он сам того не желает. — Отвечай, ты, салага! — рявкает архивариус, хватая с полки талмуд об истории магии и с силой опуская на сгорбленную детскую спину. Спасибо, что не по голове, как в прошлый раз было. Тогда в ушах гул стоял три дня целых, и даже говорить было сложно. — Никому, мэтр, — шепчет Сокджин, которому десять, вздрагивая от боли и ненависти к себе самому. — Громче, щенок! — и ещё один удар, уже ближе к затылку. — Посмотри мне в глаза и повтори! Но Сокджин, которому десять, не может смотреть: знает, что мэтр ненавидит слёзы и горечь, которые он источает; знает, что плакать не должен, но не может иначе сейчас: будто всё в нём неожиданно с петель срывается в это мгновение, и он всей душой ощущает собственную бесполезность, беспомощность. Он настолько ненужный. У него нет ничего. Он даже свечи, чёрт побери, не смог принести быстро. — Кому ты здесь нужен, салага?! — Никому, мэтр… — Громче! — и ещё один удар приходится, наконец-то, по голове, сильный настолько, что в глазах сразу темнеет. Сокджин действительно умирает душевно прямо сейчас, чувствуя свою бесполезность и простое желание прекратить мучить окружающих фактом того, что живёт. Он только всё портит. Всё портит. Всё портит. — Никому, мэ… — и голос сдаёт с потрохами: срывается, перерастая в глухие рыдания, когда Вископ обрушивает на него ряд ударов книгой. Сокджин умирает, возможно. Раздавленный принятием своего унижения и пониманием, насколько же отвратителен, он исчезает как человек. Растворяется в чувстве абсолютной никчёмности и осознания: а ведь он правда не нужен. Как бы ни старался быть к чему-то причастным, нужно принять: нет в этом мире места, в которое он смог бы податься. Нет того знания, каким бы смог овладеть в совершенстве. И что-то в этот момент в нём обрывается, чтобы вспыхнуть в груди обжигающе ярко: будто пламя всех факелов резко усилилось, потому что светло становится не просто как днём, а до рези в глазах. Вископ ахает и роняет книгу. Сокджин, не веря глазам, смотрит на то, как ярко светятся его руки. И начинает… Жить.
