PROLOGUE VI: NAMJOON
31 января 2023 г., 21:00
dargaard — underworld domain
И всё-таки жизнь — штука странная, как ни крути, непредсказуемая, как ни загадывай: никто вовек не расскажет тебе, что уготовано тебе самим Богом за тем иль же иным поворотом судьбы, не распишет, как поступить будет лучше и правильнее. Однако же вовсе не нужно быть мудрецом для того, чтобы знать одну житейскую истину: не стоит терзать разум свой минуты, дни, целые годы в попытках понять, поступил ты верно или, мягко говоря, не совсем. Не стоит жалеть, не стоит мучить себя, держа на толстой кованой цепи, что тянется из далёкого прошлого, ведь его уже не изменить и важно работать с тем, что зовут настоящим. А посему... Отпускай! — и железные обручи, что тебе грудь сковали, с лязгом рухнут к ногам, дадут тебе прочувствовать полный, насыщенный вдох. Если ты простил себя прошлого, тебе будут открыты дороги и в будущее, где ты сможешь совершать ряд ошибок, что со временем преобразуются в опыт — и с каждым разом их будет всё меньше, меньше и меньше. Отпускай! — и эмоции, что загнили от того груза, что несёт боль из прошлого, расцветут с новой силой. Они будут не такими, как прежде, конечно: уйдёт всякая нежность, наивность и детскость, будет упущена былая невинность, но это не плохо, ты ведь понимаешь? Самое важное — то, что ты смог стать мудрее, крепче рассудком и духом, и когда-нибудь ты обязательно поможешь кому-нибудь так, как тебе в своё время никто не помог. Отдавая частицу любви к себе человеку, который этого, на твой робкий взгляд, всё же заслуживает, ты познаешь ещё одну истину — то, как важно всё-таки... что-то отдать. Об этом же тоже можно сказать простым — отпустить. Приняв себя, себя полюбив со всеми ошибками, ты сможешь осмысленнее ступать по той тяжёлой дороге, что именуется Жизнью, а хорошо обучившись, сможешь легчайше увернуться от каждой невзгоды, что она тебе уготовит. Отпускай былые ошибки, но создавай из них полотно настоящего опыта, что поможет тебе стать лучше, сильнее, счастливее. Помни об этом, кем бы ты ни был и куда б ни пошёл.***
О магах в их мире не знает только больной. Маги — это ценный, неиссякаемый ресурс, который используется на случай войны и природных невзгод, они охраняются строго и почитаются горожанами не без нотки, правда что, страха. Оберегаемые, словно какая-то святость, они содержатся весьма обособленно и считаются избранными: не в каждом ведь человеке с рождения заточена великая Сила, что так почитается среди обычных людей, и не каждый ведь человек способен совершать такие дела, о которых после барды распевают в тавернах, а крестьяне слагают легенды. Слабейший маг всегда будет сильнее самого сильного простолюдина — это неоспоримая истина. Сильнейший же маг, как говорят, будет способен на то, чтобы захватить целый мир. Правда ли это, Намджун не уверен: в свои одиннадцать лет он не так много видел, а особенных — и вовсе никогда не встречал. Что с него взять, правда, что: сын простого купца, самый дальний путь — в пару городов по соседству, да в сердце столицы ездит с отцом, боясь лишний раз из повозки нос высунуть. Отец его продаёт много разного, но хлеб преимущественно, а хлеб всегда был и будет в почёте: на голод семья Намджуна не жалуется, пусть и живёт достаточно скромно, а работа родителя всегда позволяет чем-то заняться и узнать много нового. Намджун часто с ним ездит куда-нибудь, как правило, папа всегда берёт его с собою на рынок, потому что воришек там настоящая свора, и в одиночку караулить прилавок, обслуживая всех желающих приобрести краюху-две хлеба, очень уж хлопотно. Намджун уверен: он и его лучший друг Моно — два верных стража кошеля. Моно — это уже сильно подросший щенок чёрного цвета, который прибился к их повозке год назад аж в самом Тальвидасе, да так и остался членом семьи и верным сторожем. Он всегда с ними теперь путешествует: помогает Намджуну охранять отцовский прилавок, потому что, в конце концов, тот ещё мальчик, пусть отец и научил обращаться с ножом на случаи из категории крайних. Этот день он, в любом случае, запомнит надолго, а его послевкусие будет нести сквозь целые годы, себя мучая, мучая, мучая и не в силах простить себе то, что случилось. Жара стоит адская: Моно прилёг в сомнительной тени, а Намджун отбивается от назойливых мух с прилавка Дадли Крупье — тот торгует спелыми фруктами, мерзкий тип, тучный и от него всегда пахнет душным парфюмом и потом. Но у них с отцом прилавки находятся рядом, а деньги за место на центральном рынке огромного города уже немалые были уплачены, так что жалобы здесь можно расценивать как какой-нибудь грех. В любом случае, торговля идёт бодро и бойко даже в такую жару: хлеб, как ни крути, у них один из лучших на целом рынке, и отец даже не успевает присесть — людей просто уйма, так что за товаром Намджун следит крайне бдительно. И мальчишку, конечно же, из внимания не упускает. На вид — его где-то ровесник, черноволосый, худющий, как жердь: как-то сразу понятно, что сирота, который всего своим трудом добивается. Пухлые губы, лицо по-девчачьи красиво, но глаза чёрные очень холодные, можно даже сказать, что потухшие, будто у мёртвого, однако при этом блестят, но нехорошо как-то, как при лихорадке. Одет, как подобает: в обноски, даже штаны грубо залатанные в районе коленей, да и коротковаты уже — у Намджуна мама швеёй подрабатывает, он знает толк в том, как одежда на людях обязана выглядеть. И ботинки дырявые. Да и в целом у парня пугающий вид: такое ощущение неожиданно проникает к самому сердцу, будто перед ним замирает некто из гроба восставший. И до ужаса сильный, раз может позволить себе замереть у прилавка, склонив к плечу черноволосую голову, и произнести хрипловатым, будто со сна, но высоким, слегка надломленным голосом: — Привет. Я могу попросить тебя угостить меня хлебом? Всего лишь щипком: от вас не убудет, ведь так? Я три дня не ел, никому здесь не нужно пока ни тюк дотащить, ни объездить мальчишечью задницу. Намджун же... в смятении. Обернись он к отцу за советом, незнакомец сразу же что-нибудь стащит, а ему потом всыплют, да и родитель с бродяжками довольно жесток: ни крошки не даст, прогонит взашей, ещё и отлупить не забудет, а паренька жалко — не нужна ему порка, жизнь его, видимо, и без того не щадит. — Пожалуйста, — просит тот шёпотом. А если Намджун своевольничает и его всё же покормит, то будет шанс, что тот будет приходить сюда снова и снова. Друзей приведёт, ограбит их лавку и будет всё очень плохо: такое уже как-то случилось с Анастасией, торгующей мясом на другом конце площади — разок покормила бродяжку, так те её в итоге ограбили, а после того, как она страже хотела на них донести, в подворотне прирезали. — Если тебе будет нужна когда-нибудь помощь, ты сможешь ко мне обратиться. Я обещаю, — просит бродяжка. — Я один, меня Чимином зовут, друзей нет у меня, наглеть я не буду. Я терпеть не могу побираться, но я голоден просто до ужаса. Всего щипок, парень. Ты мне поможешь? Цыкнув, Намджун сильно хмурится. А потом, оглядевшись по сторонам, будто воришка какой, произносит негромко: — Обещай, что как только я тебя покормлю, ты больше сюда не придёшь. Договорились? Мне не нужна твоя помощь когда-нибудь, просто пообещай, что у меня не будет проблем из-за тебя и ты ничего не своруешь, пока я отвернусь за той краюхой, которой хотел пообедать. — Ты хочешь поголодать из-за... меня? — вскинув чёрные брови, удивляется парень. — Но ведь... — Порядок, — тот лишь отмахивается. — Я поем, как приеду домой. А вот когда ты поешь — чёрт его знает, поэтому пообещай, что... — Я обещаю, — обрывает его этот Чимин. — Я обещаю, что ничего не украду и не вернусь сюда больше, но я запомню, что ты когда-то помог мне, чтобы при случае отплатить тебе той же монетой. Договорились? Принципиальный. И гордый. Намджун никогда не видел бродяжек такого высшего сорта. — Договорились. — Как зовут тебя? — Намджун. Ким Намджун. — Приятно с тобой познакомиться. И... спасибо большое, что ты согласился меня покормить, — усмехнувшись невесело, благодарит его новый знакомый. Намджун же, в свою очередь ему на это только кивнув, оборачивается, тянет руку к буханке, чтобы отдать этому парню её всю целиком — от него не убудет. И улыбается, когда чёрные неживые глаза зажигаются каким-то детским, добрым огнём в тот самый момент, когда тот её получает. — Спа... — начинает он было, однако же... — Это что ещё за херня, мать твою?! — голос отца Намджун узнает из тысяч других — вмиг подскочив, руки вперёд выставляет и начинает тараторить быстро и громко: — Папа, стой, это не то, что ты думаешь, он не воровал, это я его покормил... — Бродяжек подкармливаешь?! — у родителя лицо идёт красными пятнами: ударив сына по лицу сильной ладонью, хватает замершего от испуга Чимина за худое запястье и сильно так встряхивает. Падает из грязных пальцев буханка, сам же бродяжка от голода и свойственной ему слабости в ногах прогибается. Намджун, от удара опешивший, только и может, что кричать своё: «Отец, не надо, пожалуйста!», но тот непреклонен: все в мире торговли отличнейше знают, чем чреват прикорм бездомных подле прилавка, и для сына, который по его стопам должен пойти, это будет жестоким уроком, что отобьёт всё желание повторять в будущем эту несусветную глупость. Это опасно. Верить бродягам нельзя. И плевать, что все смотрят: Намджун, рыдая, на ноги подскакивает, бежит сквозь толпу было с криком «Не надо, отец! Умоляю, не надо!», но за прилавком тоже надо следить, потому что товар умыкнут сразу же, даже не разобравшись, а надо ли вообще воровать. А до ушей всё доносится: «Стража! Этот мальчишка украл мой товар!». Чимина же, сука, повесят. Повесят за то, что Намджун так оплошал, пустил доброту в своё сердце и посочувствовал грязному тощему парню в обносках, который не ел несколько дней. — Отец, пожалуйста, стой! — криком от самого сердца. И свечением — неожиданным, ярким совсем ослепляющим — из недр души. Намджун, тот самый мальчишка, из-за которого этим же вечером повесят другого мальчишку, под коллективное аханье вспыхивает внезапно пробудившейся силой у всех на глазах. И начинает... Жить.
