PART ONE: PEACETIME. CHAPTER I
31 января 2023 г., 21:00
dargaard — arcanum mortis
— Уже завтра... — день накануне первой волны крайне тяжёлый: этот панический шёпот слышится из всевозможных щелей и весьма раздражает. Нельзя сказать, что здесь его не раздражало абсолютное всё все эти годы, однако сегодня — тот самый день, который разделит жизнь на две половины. Вариаций немного: на этап старый и новый, а не особо везучим — на этап живой и... не очень. — Уже завтра нам всем предстоит пройти Испытание... — Не сдохните там! — А ты не боишься? — Я? А чего мне бояться? Я сильный, а вот ты, дорогая, как-то не очень... Слабаки, то есть, простите, обучающиеся юные маги Западной Башни, готовые к выпуску, сейчас разбились на два неврастенических лагеря: одни под себя ссутся от страха пред ликом старой доброй тётушки по имени Смерть, другие же, напротив, напыщенны, словно павлины в саду их жилища, поскольку уверены, что уж кто-кто, но они наверняка выживут. Они же столько учились! Они так старались! Жаль, что, очевидно, каждый забыл, что это работает немного не так, а надежду лучше и вовсе выгнать за дверь на весь завтрашний день, поскольку здесь её быть не должно. Он не надеется. Давно ни на что не надеется, кроме как на себя самого, и, может быть, именно в этом сокрыта причина, по которой он абсолютно спокоен, а разговоры о возможной кончине, которые сейчас так активно обсасываются, ему до омерзения тошны. Столько раз пройти по границе живых с мёртвыми и отдать концы здесь было бы, конечно же, грустно, однако факт фактом: стране нужны сильные маги, а их здесь кормили из королевской казны вовсе не для того, чтобы в конце по головкам погладить и позволить уйти жить в какой-нибудь лес. Поэтому, да. Невзирая на то, что они все много лет этой участи ждали, сейчас самое время перестать ждать хоть чего-то. Итоговое Испытание никогда не приносило магам ничего хорошего, он знает об этом не понаслышке: немногие из тех, кто успел здесь задержаться после его прохождения, могли думать о нём без содрогания или неожиданно схлынувшей с лица крови во время расспросов — он видел этих людей, что уходили туда, в подвалы этой треклятой Башни, а затем возвращались побелевшими призраками. Он видел, как отражалась на лицах всех выживших тень яркой потерянности, глаза расширялись в ужасе только от мысли, а за все годы слов ни один не нашёл, чтобы ответить на единственный простейший вопрос.«Что же там было?»
И те самые маги, которых теперь зовут квалифицированными, откровенно терялись, начинали всем телом дрожать: кого-то даже хватали припадки, а был, говорят, случай, когда счастливчик от переизбытка эмоций скончался на месте. Если подумать, то это так странно, на самом-то деле: вот он, относительно жив, где относительно — это буквально, ибо все те, кто возвращаются, напоминают лишь тени прошлых себя, но вот уже ничком лежит на полу, мгновенно отдав Богу душу. Смотрит на могучий свод потолка глазами, ещё не стеклянными, но уже утратившими живой блеск, и больше никогда и слова не скажет. Потому что да, сдал, прошёл Испытание, но всё же не выдержал — оступился на финише, опустил руки и перестал всё же бороться. Бесславно подох, породив ворох новых вопросов.«Что же там было?»
Люди, они так слабы. Ни воли, ни выдержки, ни умения пережить, выплюнуть и растоптать подошвой сапог, откинув прочь гадкие мысли и воспоминания. От них зачастую не остаётся совсем ничего — ни искр былого веселья, ни жажды продолжать как-то жить, так уж что говорить о попытках остановить бесконечный поток одних и тех же травмирующих душу вопросов? Тех самых, что больными кинжалами изрыгаются из пастей тех крыс, что ещё не столкнулись с котом, в адрес другим, таким же, блять, крысам, которым посчастливилось удрать от своего палача?«Что там было?»
«Это правда настолько ужасно, как говорят?»
«Ты можешь хоть слово сказать?»
«Было сложно?»
«Тебе было больно?»
Чимин видел реакции тех, кому задавались эти вопросы: жалкие, разбитые пережитым создания, что, заикаясь, выдавливали из себя набор звуков перед тем, как, чаще всего, хлопнуться в обморок или, что тоже не редкость, быстро отрицательно замотать головой и удалиться собирать вещи для переезда в главную Башню. Ту, что находится в столице их государства Кноссант — славном, как говорят, городе Кноссисе. Видел десятки разных реакций, одна на другую похожих, но сам никогда не спрашивал. Зачем, если и без того ясно, что хорошего в Испытании мало? — Возможно, — задыхаясь от быстрого ритма, произносит Чусо — его однокурсник, — возможно, — повторяет ему прямо на ухо, желая, по-видимому, казаться томным и страстным, — это наш последний секс. Кто знает, может, скоро мы оба погибнем, а? Завтра я, а послезавтра — ты? Чимин в этот момент предпочёл бы не думать, что они со стороны похожи на двух спаривающихся собак, где он — та самая течная сучка хороших кровей, на которую вскочил неопытный потрёпанный кобелёк, которому просто сфартило. Сучка, которая и сама не до конца понимает, почему решила дать шанс этому юнцу себя поиметь, но, вроде бы, это неплохо. Кажется, помогает расслабиться. Может быть. Иногда. Достаточно редко, но всё лучше, чем гнить в этих стенах, день за днём убиваясь над книгами и в зале для практик, ведь так? — Тебе не кажется это драматичным? — он дрыгается в него, наверное, жалко, но зато ожидаемо верно: Чимин сам развивал в этом болтливом придурке умение обстоятельно, со вкусом его поиметь — так, чтобы совсем хорошо, потому что в том поначалу вообще не было каких-либо зачатков любовника. Кажется, он даже был девственен. И, вроде как, нецелован: помнится, полгода назад Чимин всё же позволил ему впиться в свои полные губы во время очередного не самого плохого соития, так тот от эмоций не удержался и кончил. Прям внутрь, к своему ужасу, потому что Чимин ненавидит, когда происходят такого рода эксцессы. Почему всё-таки он?.. Почему нельзя было найти кого-то достойного? Или хотя бы не такого болтливого и очевидно влюблённого? — Ну же, Чимин!.. Раздражает. — Заткнись и трахай меня, — шипит он, чувствуя, что спина всё-таки предательски взмокла, а член пульсирует, влажно вздрагивая каждый раз, когда внутрь гибкого тела грубовато вбиваются. Именно так, как хотелось больше всего, заставляя выдыхать с лёгким свистом и мычать сквозь плотно сжатые губы. Шуметь нельзя. Прогуливать приёмы пищи, в общем-то, тоже, но какое же счастье, что они оба наказаны и вынуждены разгребать местный склад: в принципе, этим они и занимались, задыхаясь в пыли и морщась от паутины вокруг, просто в итоге немного устали и решили отдохнуть... с пользой для настроения. Пусть даже если старые, пропахшие старостью короба и не менее старая масляная склянка не могли дать гарантий того, что секс обязательно будет удачным. Но та искра, разожжённая страхом быть увиденными, да и само место соития делают своё грязное дело. Как, наверное, и мерзкий червячок страха перед завтрашним Испытанием, отрицать существование которого было бы глупо: Чимин уверен, что все с их курса сейчас сидят перед своими тарелками, будучи серого цвета, и у них ком поперёк глотки встаёт. Никто не хочет напоминать свою тень. И умереть тоже не хочет никто, иначе, как говорится, ради чего это всё? А с другой стороны, Чимин уже давненько привык к одной детали своего бытия: жизнь — штука жестокая, бить может больно, но любимое её развлечение: дать надежду, а после — жестоко забрать. Ты много старался, чтобы ничего не достичь. Ты боролся с самим собой до последнего, но в итоге наступил на горло гордости и попросил немного еды, чтоб по итогу оказаться на плахе. А затем спастись с неё чудом. Чтобы сейчас уже точно погибнуть, ведь так? А что? Это в духе судьбы: дать, чтоб забрать. Поманить, чтоб по итогу наставить палок в колёса. И здесь больше всего раздражает бессилие: Чимин с жизнью бороться давненько привык, это бесспорно, и у него есть привычка наперекор судьбе забирать то, что он хочет, однако сейчас — первый раз за все девятнадцать лет жизни, когда он совсем не знает, чего ожидать. Потому и боится. А бояться он не привык. А бояться он не умеет. Система, на самом деле, до простого тупа: все они под протекцией местного Верховного мага обучаются в Башнях, чтобы затем отправиться на это Испытание — финальный экзамен, о котором ничего неизвестно, кроме того, что пригодиться там может всё абсолютно, даже то, что ты краешком уха слышал во время учёбы. После этого, да, ты становишься полноценным магом, который продолжает своё обучение непосредственно в Башне столицы, ведь, как говорят, магия не имеет границ, а истинный маг обучается до конца дней своих. Но есть нюанс. Ты всё ещё можешь подохнуть на этом экзамене. А ещё — всё ещё можешь там выжить, но никогда не стать прежним собой, а себя Чимин любит больше всего в этом мире, потому что больше ему любить попросту некого... да и не за чем, знаете ли. В любом случае, никогда не узнаешь, а вдруг умереть — это не самое страшное, потому что чёрт его знает, чем эти столичные промышляют в своей Башне, ведь так? Хотел бы Чимин знать, чем отличается местный паёк от элитного, того, что в Кноссисе. И одновременно, вроде бы, и не особо так жаждет сравнить. …Когда смотрительница склада приходит с проверкой, тот вылизан дочиста, а Чимин ощущает себя до странного спокойным и удовлетворённым жизнью хотя бы сегодня — возможно, всё дело в том, что перспектива поголодать (и натрахаться) выглядит куда привлекательнее, нежели вернуться в келью с толпой бледных лицом идиотов, которые уже успели жидко просраться от страха. Даже смотреть сейчас на светящуюся любовью и обожанием рожу Чусо куда лучше, чем погрузиться в тягучую атмосферу уныния. Чимин не знает, почему выбрал его: они не друзья — у него нет друзей, потому что он в них не нуждается, — но ему было необходимо где-то в пятнадцать ощутить в себе что-то, кроме собственных пальцев. Что-то, что могло бы помочь ему кончить, а этот придурок оказался рядом в нужный момент с его глупым «люблю тебя». Может быть, дело в этом, кто знает. Ведь когда тебя любят — это приятно, особенно когда ты в ответ не: ты лишён обязательств, что влечёт за собой такая привязанность, и тебя ничто не может побеспокоить. А если приятным сюрпризом оказывается также и то, что правильно трахаться можно научить достаточно быстро — это прекрасно вдвойне. В конце концов, всё же Чимин слишком хорош во всём том, что касается секса — слишком рано начал им в силу нужды заниматься, слишком большой опыт имеет. Но, наверное, во всём вышесказанном смысла не так уж и много, ведь, в любом случае, он лишается этого уже на следующий день. Чусо, как и вся группа экзаменуемых из первой волны, в которую его записали, погибает на Испытании.***
Поднимают раньше обычного: рассвет в узком проёме окна кельи, Чимин видит, только лишь занимается за высокими стенами всполохом холодного розового, разбавляя сумрачный тёмный. Поднимают раньше, чтобы оставить время на подготовку, скорее, моральную — физически Чимин уже и без того чувствует в себе определённого рода желание сдохнуть, да побыстрее уже, но почему-то находит себя вцепившимся пальцами в холодный камень оконца, до рези в глазах и замирания в сердце впитывающего вид восходящего солнца, что едва-едва видно из его сырой послушнической комнатки, которую он делит с двумя другими ребятами. Вернее, делил: те тоже попали в первую волну испытуемых, и всю ночь он проспал в одиночестве, слушая завывание ветра. Сейчас никто не сможет ему помешать всё же немного дать слабину и взглянуть напоследок на то, как природа просыпается вновь. Солнце заходит за горизонт каждый вечер, чтобы поутру снова подняться, окропляя золотом мягких лучей ночную прохладу, и раньше это не имело такого значения, какое имеет сейчас, когда он, может быть, видит это в последний, чёрт возьми, раз. В голове — ни мысли из категории: «Если я выживу, я стану другим человеком». Не потому, что Чимин свято уверен, что всегда поступает по совести (скорее, напротив: свято уверен, что таковой вовсе лишён), а потому что больше всего ему прямо сейчас хочется выжить и выйти из этих тёмных подвалов собой, а не тем, во что превращались до этого многие. Гнилым, завистливым, целеустремлённым собой, обожающим себя до безумия и совсем не думающим о чувствах других — так о нём отзывались здесь, в Башне, но большинство из этих болтливых созданий вчера отправились на небеса, а он всё ещё здесь. Смотрит на чёртов рассвет и плевать, что губы от страха и холода, скорее всего, посинели. У Чимина никогда не было ничего из того, за что он бы мог зацепиться, чтобы в итоге скучать или же банально бояться потери. Ни денег, ни дома, ни семьи, ни друзей — ничего из того, что носило бы в себе слишком тяжёлый для его плечей оттенок привязанности. С самого раннего возраста он привык делать всё в одиночку: с тех самых пор, как сначала его оставила мать, затем — старик Ларион, лица которого он уже даже не помнит, а благодарности ни к одной, ни ко второму, совершенно не чувствует. У Чимина никогда не было ничего из того, что было у многих других, даже жажды жизни как таковой не было тоже, лишь желание доказать себе самому, что он чего-то всё же достоин. Был момент, тогда, давным-давно, в прошлом, когда его только освободили от казни: вдруг показалось, что всё теперь поменяется, ведь ему кто-то дал второй шанс, однако сейчас, стоя напротив окна тесной кельи на трёх человек, двое из которых погибли в мучениях, он понял одну простую деталь. Всё его существование здесь скрасило ту яркую чёрную вспышку, что пронзила насквозь тогда, в детстве, неся в себе желание жить и неконтролируемое ощущение счастья — сейчас его будни совсем обесцветились, оставив лишь всполохи белого, серого и чёрного с алыми переливами похоти. Однако и эти краски померкли вчера со смертью Чусо. Чусо, к которому Чимин, как и ко всему из того, что его окружает, ничего не испытывал, а потому не скучает ни капли и даже не побоится сказать, что ему всё равно, но... Но этот рассвет… Он родился, живёт и умрёт когда-нибудь — сегодня же здесь, как и планируется, или же завтра, или, кто знает, быть может, через три дня или тридцать грёбанных лет, но рано или поздно это случится, и всё для него, возможно, закончится: оттуда ещё никто не возвращался, чтобы ему рассказать, он бы с удовольствием, если честно, послушал. Он родился, живет и умрёт когда-нибудь, но солнце всё также будет вставать утром, опаляя мир робкой надеждой золотистых лучей, проходить свой путь по небу и садиться с другой стороны, даруя тёплые, яркие краски заката. Возможно, закат этого дня Чимин уже не увидит, и от этого вдруг даже очень печально. Он бы хотел его запомнить, как и запах могучего леса неподалёку от башни: шум листвы в кронах слышно даже отсюда, в том месте, где он, как и все годы до, был сам по себе. Местные маги не любят его, но уважают как одного из самых сильных на курсе, и боятся, как, по словам их Верховного, будут бояться и там, в Кноссисе. Тяжело любить человека, кто не просто совсем не стремится ответить взаимностью, но и воспринимает в штыки любую попытку сближения, откровенно презирая чувство привязанности. Чусо тогда, четыре года назад, лишь повезло, что Чимину хотелось, чтобы его поимели. Но не повезло с тем, что он был ослеплён глупым сладким чувством любви по душу того, у кого она давным-давно сгнила. Чимину любовь не нужна. Он и без неё прекрасно живёт уже как лет девятнадцать. Девятнадцать — потому что ни хрена не уверен, что родная мать любила его хоть один чёртов день. Разве можно бросить того, кого любишь? Чимину любовь не нужна. Он в неё и вряд ли умеет. За девятнадцать лет не смог научиться.***
Его вместе с другими четырнадцатью рабами идиотской системы ведут в один из мрачных подвалов, скрытых за массивными тяжёлыми дверьми, скованными цепью: Чимин и раньше обращал на них внимание, но никогда не имел возможности заглянуть внутрь — уж слишком строго в Башне всегда каралось непослушание. Пусть даже если он сам, являясь одним из самых магически одарённых послушников, имеет печальную известность того, кто может нарушить местный закон, тяжесть наказания за вторжение в эти места невообразимо пугает: едва ли кто-либо стал с ним церемониться, невзирая на то, что обычно руководители делают на него огромные ставки. Половина жизни Чимина сопровождалась немым за ним наблюдением во всех смыслах этого слова: преподаватели тщательно следили за его успехами и успеваемостью, а также за соблюдением им местных норм и обычаев: например, мужеложество здесь карается тремя ударами плети по голой спине, а также лишением пищи на неопределённое время, но Чимин ничего не мог поделать с собой — члены в себе он полюбил, а отказывать себе не привык. И, да: даже при таких невесёлых раскладах всё равно умудрился найти себе паренька, с кем четыре года кряду проводил крохи свободного времени — в конце концов, нет никого на этом свете хитрее, чем юноша с природной для этого возраста жаждой плотских утех, который вырос на улице. А сейчас и это, быть может, закончится. Жаль даже, наверное. — Мне страшно, — скулит кто-то сзади, пока они под конвоем спускаются вниз по сырым, скользким ступенькам, чувствуя себя неуютно от узости тёмных стен, в которые чья-то рука понатыкала факелы. И пусть Чимин прямо сейчас всё же дозрел до готовности принять судьбу абсолютно в любом её проявлении, но даже ему становится неуютно в своей серой послушнической мантии от гробового молчания сопровождающих: будто ткань не самого хорошего качества начинает жать на кадык, в вороте становится душно, а ладони противно потеют, спровоцированные мерзкой змеюкой волнения, без спроса поселившейся где-то в груди. Чимину не страшно в привычном для окружающих смысле, но становится сильно не по себе, когда они спускаются вниз, оказываясь в небольшом зале с уродливым алтарём посередине, вокруг которого столпилось большинство их некогда преподавателей и, конечно, Верховный. Некогда белый или серый камень сейчас предстал глазам потемневшим, омрачившимся копотью, а свечи в руках всех тех людей, что когда-то учили его, как не бояться той силы, что течёт прямо по венам, заставляют тени всех здесь собравшихся отвратительно плясать на неровной выкладке стен. А затем эмоции будто разом сажаются его подсознанием прямо на цепь, когда тяжёлая дверь за вошедшими закрывается с грохотом, отрезая путь отступления — такое всегда не к добру, чёрт возьми, а Чимин в таких ситуациях всегда спокоен и собран. Он не замечает их сразу, но, отойдя от первого неоднозначного во всей красе впечатления, видит мгновенно, как, наверное, они бросаются в глаза всем присутствующим здесь: уродливые, потрёпанные, даже на вид страшные кандалы на алтаре никто не чистил, кажется, примерную вечность, и если хорошо приглядеться, то можно заметить на них толстый слой ржавчины. Или же вовсе не ржавчины. На кандалах, что лежат на алтаре. — Первый, кого я назову, должен будет подойти и лечь на Алтарь Испытания, — басит внезапно Верховный, оглядывая сбившуюся в одно стадо группу, где паршивая овца предсказуемо — всё тот же Чимин, что стоит в стороне в одиночестве. — Анжело Бевис! И вперёд выходит малец, с которым Чимин часто попадал на совместные занятия практикой: парнишка никогда не отличался ничем от других, был весьма заурядным, и сейчас трясётся также, как и все, кто остался за его спиной. Член стада. Раб жестокой системы, неспособный бороться, и поэтому его тоже не жаль. Чимин смотрит на то, как сокурсника кладут на алтарь. Наблюдает, как идут быстрые, годами отточенные приготовления, а затем слышит лязг ключа в кандалах. Впитывает в себя весь вид Верховного, что начинает читать какое-то заклинание монотонным голосом, но к чему готов совсем не оказывается, так это к тому, что несчастного Анжело начнёт ломать и гнуть прямо на этом самом Алтаре Испытания, а потом с пухлых губ даже срывается тихое: «Блядство!», потому что Бевис начинает не просто кричать, он воет так громко, будто не от мира сего, и это... страшно до ужаса. Когда другие послушники начинают один за одним так же истошно кричать, плакать и выть, в закрытые двери долбиться, умоляя их выпустить, то он не удивляется совершенно ни капли. Даже тому, что один остаётся стоять неподвижно и наблюдать за происходящим чуть дальше. Даже тому, что бедняга Анжело умирает в муках прямо на этом чёртовом столе из светлого камня, опадая на тот изломанным, неожиданно окровавленным телом. Не удивляется, видя, как один за другим погибают, не выдерживая выпускного экзамена, некогда те, кто робко подсаживался к нему за парту, спрашивая тихим, испуганным голосом: «Можно? Тут везде занято». Старательные и не очень, таланты, бездарности, юноши, девушки — все они, как один, вскрикивали напоследок отчаянно громко, чтобы предсказуемо отдать Богу душу, обмякнуть и навсегда начать смотреть на мир пустыми глазами. Не удивляется, когда понимает, что является последним, пятнадцатым, в этом списке идущих на смерть. Только улыбается криво, глядя на то, как скидывают очередного послушника с Алтаря Испытания, но не от ликования чёрного, как его магия, цвета, а, скорее, от абсурдности всей ситуации: он снова один. Совсем, как с утра. — Выживи, — это то, что произносит негромко Верховный, когда на нём закрепляют нагревшиеся от чужого тепла кандалы. — Ты заслужил жить куда больше, чем думаешь, и если ты выдержишь, равных по силе тебе в Кноссанте точно не будет. И начинает читать.***
Чимин плохо помнит, как его, обессилевшего, снимали с Алтаря Испытания: кажется, тело парализовало животными болью и ужасом в тот самый момент, когда эта пытка сознания, напоминающая раскалённую лаву в голове, костях и венах, наконец-таки кончилась — его будто ломали, не щадя, раз за разом, протыкали сознание раскалённым железом снова и снова, заставляя тонуть в пучине агонии без всяких определённых картинок. Может быть, позже ему удастся собрать их воедино. А может, и нет, и слава Дьяволу, если так будет, потому что вспоминать подробности выпускного экзамена у него нет никакого желания. Он даже не сразу осознаёт, что умеет говорить в принципе, чего не скажешь о том, чтобы стоять, да и аккуратно сложенные трупы тех, кто не пережил этих мук, не внушают уверенности, что он прямо сейчас сможет встать с этого пола и, поблагодарив всех присутствующих за тёплый приём, быстро уйти в свою келью. Вчера там наверняка так же лежал труп Чусо, а сегодня под ночь его сожгут на общем костре вместе со всеми, но Чимин, наверное, уже будет на половине пути в Башню столицы: быть в этой, Западной Башне, дольше положенного ему теперь хочется ещё меньше обычного. — Поздравляю, Чимин, — в голосе Верховного он, к своему удивлению, слышит вдруг облегчение. — Ты выжил после того, как возлёг на Алтаре Испытания. Это даровано очень немногим, но ты это сделал. Ты справился, и теперь поедешь в столицу, где оденешься в чёрное и будешь жить и обучаться в Главной Башне при покровительстве самого Короля. Но, а пока, — и неожиданно ладонь его загорается ярко-жёлтым, столь ослепительным, что из глаз сразу слёзы текут. — Я заклинаю тебя, дорогой мой Чимин: ты ни слова не сможешь произнести о том, что происходило в этих подвалах. Говорить о нём даже не сможешь. А если найдёшь способ нарушить данную заповедь — погибнешь на месте. И с силой прикладывает ладонь к чиминову лбу.
