CHAPTER III
31 января 2023 г., 21:00
ramin djawadi — not today
Изначально это было безумие. Концентрация его абсолюта, что дурманила разум, поглощала все чувства, заставляя гореть в каждом закате именно так, будто тот был последним. Безумие, что грудную клетку сдавило в тисках, всякой воли лишило, и у самых истоков это было так странно, однако вместе же с тем так всепоглощающе и так с головой, ощущениями — словно в холодную воду после тёплой постели. Душа, разлагало, калечило — и так было впервые, от эмоций подобного рода голова кругом шла так, что казалось: ещё самую малость — и в самую пропасть, в адское пекло, но без сожаления. Позже это стало зависимостью. Болезненной, тайной зависимостью, над которой не имеешь ни толики власти. Он и не хотел, если быть откровенным, её контролировать, у него никогда не было таких полномочий, ибо всегда рядом был тот, кто держал эти вожжи — держал крепко за плечи, сжимал, не позволяя рассыпаться, но колени всё равно подгибались, а глотка срывалась под натиском звуков, что рвались от самой прогнившей души. В такие минуты даже не думалось, что провалил свою главную цель и, к сожалению, выжил. Чуть позже зависимость превратилась в тёмную тайну. Тайну, что держишь у сердца, как нож под подушкой — не подходи, я буду защищать её до последнего. Никому не позволю коснуться и опорочить то самое, что и без лишних касаний обуглилось и сгнило насквозь. Но дышать стало легче, потому что больше он не один. Ежедневно терзаемый ненавистью к себе самому, он больше не влачил своё существование, но нашёл кого-то такого, кто за руку держит, хорошо заземляя воспалённый рассудок. Кого-то такого, кто всё-таки его принимает со всеми ожогами прошлого, шрамами от не позабытых детских привязанностей, и понимает отчасти.«— Отец, перед тем, как уехать в Кноссис, я хочу предстать перед Вами в образе мага, что прошёл Испытание. Простите, что не выполнил даже это своё обещание. Приношу извинения за то, что вернулся живым.
— В тебе нет ничего выдающегося. То, что ты выжил — это просто удача.
— О нет, отец, то, что я выжил — это большое несчастье, и мы с Вами оба в этом уверены. Но, очевидно, Богу угодно, чтобы мы мучились».
...но только отчасти. Он выдыхает тихо, прерывисто, хватает губами воздух доверчиво, слепо, всем телом дрожа и чувствуя по коже танец лёгкого, тонкого лезвия, что отмечает себя острой режущей болью. Всем своим телом хорошо ощущая, но совершенно не видя из-за повязки чёрного цвета на веках, что лежит так плотно к глазам, что их даже открывать бесполезно. Но он бы так и так не открыл, ведь пока что ему не разрешили, тем самым связав по рукам и ногам немым запретом на лишние действия, а ещё — прочными, смоченными в масле верёвками, чтоб не натёрло, пока он будет извиваться и биться в сладкой тёмной агонии, что бьёт по лицу и душе невообразимым контрастом прикосновений холодного лезвия и его языка. Это сводит с ума, как ведёт невозможность двинуть рукой: они надёжно привязаны к изголовью кровати, и всё, что доступно — это только отдаться тому, что сейчас ощущается остро, неправильно, совсем, как неправильно-правильно чувствуются толчки внутри горячего тела сразу после того, как лезвие, пустившее достаточно крови высокой породы, падает на пол с едва слышным стуком. Он порочен, он густо смазан, он был готов к этому, но Тэхён знает то тело, которое сейчас берёт размашисто, медленно, столь хорошо, что с первых движений заставляет задушенно всхлипнуть. А может быть, всё дело в шёпоте, который ощущается горячим дыханием прямо на ухо, низком и хриплом, сдавливающим что-то внутри грудной клетки как-то особенно: — Benégreos... — валласский язык мелодичен и ярок, как и темперамент людей, что им пользуются, но Юнги его совершенно не знает, а Тэхён пользуется им достаточно редко, в Кноссанте предпочитая коммуницировать на общем для двух соседствующих стран диалекте. И именно по этой причине Юнги всегда тихо скулит, когда его изгнанный принц на самых низких эмоциях переходит на свой родной во время соитий — звучит потрясающе жарко. Просто звучит потрясающе. — Крови немного, — губами в губы, и маг огня позволяет себе вольность коснуться их своим языком, дабы почувствовать густые оттенки солоноватости, что сейчас кипит в его венах и вытекает наружу под правым соском, окропляя белую кожу. — Ты такой чувствительный, знаешь? Совершенно не похож на себя повседневного, — тихий смешок, укус за ушную раковину — голос Тэхёна на контрасте с тихими стонами звучит утробным мурчанием большой хищной кошки, и Юнги сегодня рад оказаться добычей. — Мне льстит, что только я тебя таким знаю, — и ещё один глубокий толчок, так, как нужно, окуная в концентрат удовольствия, что вперемешку с этим шёпотом в уши заставляет взвыть протяжно: «Пожалуйста» и излиться непозволительно рано, так, чтобы до хруста прогнуться в спине. Сейчас у них — чувство открытости и в спину — тысячи взглядов, однако... плевать. Плевать на то, что слухи наверняка уже давно дошли до отца, плевать, что он будет думать об этом... или же вовсе думать не будет: зачем ему думать о том, кто даже просто сдохнуть не смог, хоть и обещал? ...— Что значило то красивое слово, которое ты мне прошептал? — Не знаю, как точно перевести, но оно означает удовлетворение тёмной и низменной жажды и вместе с тем — похвала. Ты был хорош в этот раз, и как всегда... — с негромким смешком Тэхён убирает с чужих глаз прядь светлой чёлки. — ...потрясающ во тьме. Я тебя похвалил, Мин Юнги. А теперь, пожалуйста, спи. Но утром же он зашипит от глубокой царапины, а потом натянет рукава чёрной мантии до самых костяшек: верёвка была хорошо смазана, но его коже всё равно тяжело даются подобные игры, которыми они с его пропастью, его болезнью и болью, любят предаваться под покровом ночи. Однако это нормально. Юнги комфортно именно так, только лишь так он чувствует себя в безопасности — когда ему больно, когда ему совершенно не дают права выбора, когда его мучают, мучают, мучают, ведь он заслужил. Только лишь так он может восполнить желание сдохнуть, которое Бог ему столь настойчиво велит выбросить из головы, в то время как родной отец всё-таки жаждет прийти в склеп с визитом. Просто пока он слышит над ухом этот тихий, вкрадчивый смех своей зависимости, своего соседа по келье, он чувствует себя полноценным.***
— Почему ты не ешь? Юнги поднимает взгляд на него, чтоб ничего не заметить, кроме блеска взволнованности в тёмно-карих глазах. У них ночью был долгий, тягуче-ленивый, но от этого не менее потрясающий секс, и это действительно уже напоминает болезнь: он не понимает уже, болен ли он от прикосновений к своему телу мученика или от чувства определенного члена внутри, уже столь знакомого, жаркого, что даже мысль о тех ощущениях провоцирует сладкое томление внизу живота. Вызывает желание выждать момент, когда он вновь сможет хныкать капризным ребёнком, сладко стонать и умолять немного о большем. Юнги плевать в такие моменты, чего именно должно быть всё-таки больше: удушья, порезов, порки или же, наоборот, нежных влажных поцелуев по телу и бесконтрольной нежности, какую он в своё время не получал. Ему просто надо почувствовать что-то, что-то такое, что выдернет из чёрного кокона, в котором он жил столько лет, но едва ли он может сказать, что он изгнанного принца Валласа именно любит, как могут любить, допустим, супруга или любовника. Если смотреть с точки зрения их отношений вне занятий тёмной любовью, то Юнги определённо привязан к нему чисто по-человечески: у них похожие судьбы, похожее мировоззрение, похожее всё, даже принципы, пусть и характеры разные в корне. Они могли бы зваться друзьями, но друзья не делят друг с другом постель с такой частотой, однако даже если думать о Ким Тэхёне как о партнёре без присущих обязательств, то Юнги, вроде, согласен: для всех они — пара, что значит, что никто не будет стараться набиться в любовники, а между собой они всё же приятели, которым есть, о чём разговаривать, и если Тэхён вдруг неожиданно влюбится, то Мин отпустит его в вольное плавание без всяких раздумий. А если смотреть с точки зрения их отношений в постели, то... У Тэхёна огромнейший опыт. В конце концов, не зря же валасский король изгнал среднего сына «налаживать связи» сразу после того, как застал в постели с другим юношей. Там не было чувств, Юнги знает, только эмоции и желание выплеснуться, и тот юноша был далеко не первым в постели такого роскошного принца, но оказался единственным, на ком тайна раскрылась. Культура Валласа, на самом-то деле, весьма иронична: при всей строгости, с которой там содержат наследников, Тэхён всегда убегал из дворца наблюдать за простыми людьми и рассказывал, что мужеложество вовсе не наказуемо. Даже очень поощряемо: зачастую в борделях юношей больше, чем девушек, есть заведения, где танцуют молодые мужчины, за отдельную плату делая больше, а у богатых купцов всегда есть их любимые мальчишки-танцоры, которых те охотно потрахивают, а потом продают, как коров. Он об одном таком был очень наслышан, отчасти из-за таланта мальчишки, на который желал взглянуть каждый в их высшем обществе снобов, а отчасти — из-за того, как история кончилась: в один день паренёк пробил своему хозяину голову насмерть, и только рождение магии спасло его от мучительной казни. Но особям королевских кровей, даже тем, кому ввиду наличия магии править не суждено, всё равно надо о наследниках думать, а о мужеложестве нужно забыть. Даже если член на женщин, как у того же Тэхёна, никогда не вставал. И когда ему хватило ума сообщить об этом отцу, то после учёбы в одной из башен Валласа он был отправлен... «налаживать связи». — Я не голоден, — отвечает Юнги, апатично разглядывая помещение трапезной, то и дело натыкаясь на взгляды, которые маги, пойманные с поличным, опускают к себе обратно в тарелки. Они все знают, кто он. Они все знают, как он силён — а он здесь сильнее, чем многие, но для отца никогда не достаточно, и советника самого Короля нельзя в этом винить. Они все боятся, но уважают Юнги, несмотря на то, что ему лишь девятнадцать — он младше огромного пласта живущих здесь магов. Возможно, каждый из них осуждает их связь, как осуждает и то, что они вдвоём перестали скрывать свою друг от друга дурную зависимость, очаровательную в своей нездоровости, но, однако же, все они парадоксально мечтают оказаться на месте кого-то из них: слишком красивы, слишком умны, слишком сильны. Временами Юнги смотрит в своё отражение в зеркале и думает о том, что, быть может, если он себя изуродует, то к нему будут относиться ещё осторожнее и перестанут вообще лишний раз подходить. Начнут спрашивать меньше, наблюдать ещё больше — так он думает, а потом понимает, что дело-то не в лице. Дело в его родословной, а кровь нельзя отравить. Дело в том человеке, которого они видят в нём все поголовно. Мало кто здесь замечает Мин Юнги, когда смотрит в лицо сыну советника. — Ты снова делаешь это, — нахмурив чёрные брови, принц Валласа цыкает злобно, а от привычной широкой улыбки не осталось и тени: значит, Юнги углубился в свои мысли так плотно, что стало непонятно, о ком он именно думает. — Делаю что? — Думаешь о своём отце. Прекрати. Он ублюдок. Bastaqus. — Он всё ещё мой отец, Тэ. — От этого он не перестаёт быть таким же ублюдком, как и мой чёртов папаша. Забудь о нём, как я забыл о своём. Я умоляю тебя, — и сжимает своими горячими его контрастно холодные пальцы, и Юнги вздрагивает оттого, насколько его обдаёт волной жара, что отдаётся сладкой тянущей истомой в паху. — Что это было за слово?.. — интересуется робко, а Тэхён только вздыхает, чтоб головой покачать и ответить: — Дословно: человек, лишённый принципов и уважения и недостойный того, чтобы его любили родные ему люди, — и сжимает его руку своей ещё крепче. Это совсем не любовь, понимает он вечером, ощущая эти же пальцы на своей обнажённой спине. Они водят по бледной, туго обтягивающей мышцы коже, очерчивают каждый позвонок выступающий, в то время как сам Тэхён его грудь выцеловывает, оставляя отметины, что наливаются кровью, и не прекращая толкаться в него снизу вверх. Это совсем не любовь, понимает Юнги, обнимая за шею и невнятно выстанывая определённое имя в этот великолепнейший рот. Имя того, кто, он уверен, единственный на этой бесконечно одинокой и пустейшей земле сможет его хоть как-то понять и заставить хоть что-то, но чувствовать. Это совсем не любовь, понимает, когда они снова попадают в ритм друг друга и синхронно приходят к финалу: Мин позорно пачкает их животы, а его падший принц горячей сильной струёй изливается глубоко внутрь на выдохе резком, приправленном тихим измученным стоном кого-то безмерно уставшего. Не в физическом смысле, потому что спустя несколько коротких минут перерыва Юнги прикусывает ребро ладони, утыкаясь лицом в подушку и едва-едва держится, чтобы сохранить равновесие, однако колени, которыми он упирается в влажную от пота перину, предательски разъезжаются в разные стороны, в то время как Тэхён, раздвинув его ягодицы, бесстыдно вылизывает. Только с ним Юнги видит звёзды в алмазах. Только с ним он может позволить себе быть настолько открытым и слабым, насколько это возможно; только ему может подставлять свою задницу, не боясь чувствовать стыд за какие-то казусы во время соития; и лишь на его язык он может насаживаться с такой дикой отчаянностью, рассыпаясь от ласки этих потрясающих губ, чувствуя себя бесстыдным и грязным. Это совсем не любовь. Просто когда-то давно их обоих обидели, прокляли родные родители всего лишь за то, что они родились, и теперь, прямо здесь, оба упиваются болью, что одна на двоих, и этой самой обидой, а ещё — просто друг о друге заботятся, как о них никто никогда не заботился. Если спросить у Юнги, что это тогда, раз не то самое светлое чувство, то он не ответит, потому что уверен, что ещё никогда не любил в этой жизни, кроме, разве что, смерти, однако даже и та упорно не отвечает взаимностью.***
Он впервые видит его на одном из занятий по практической магии. Новенький, как и многие тут: только недавно по всему государству и близлежащим к Кноссанту странам прошла волна выпускных Испытаний, и теперь в Башне Кноссиса всё чаще и чаще можно встретить новые лица, все, как один — потерянные, невероятно серьёзные и с отпечатком страдания, которое недавно пришлось пережить, но что именно привлекает внимание Юнги в этом незнакомом ему юноше, так это... Спокойствие. Холодное, иррациональное для этого места, скучающее ровно настолько, что граничит с ледяным равнодушием или же вовсе — бездушностью, и именно поэтому Мин не может оторвать заинтересованный взгляд от него какое-то время. Короткое, да. Но, кажется, именно этого окажется вскоре достаточно. Говорят, что глаза — это зеркала души человека, но у этого юноши они мертвы, будто он отжил своё ещё в самом начале пути. Юнги ещё не доводилось видеть таких глаз до этого времени: в них нет ни тени усталости, боли или чего-то такого, что присуще всем тем, кто только отмучился на Алтаре Испытания, а сейчас находится в неизвестном для себя месте с чётким непониманием того, как теперь жить. Если быть точным, в них нет... ничего. И одновременно, кажется, в них скрываются все абсолютно ответы на вопросы этого мира и всего остального, что лежит за границей. Этому черноволосому пухлогубому юноше, что сидит в противоположном конце аудитории с группой других некромантов, но всё же отдельно от них... как будто искренне плевать на то, что вокруг него происходит. Будто он это всё уже видел, всё уже проживал и будет проживать и в следующей жизни, если таковая имеется, поскольку даже в том, как он лениво плечами ведёт, Юнги замечает усталость и равнодушие такого характера, когда от всего, что творится, уже в горле ком встал и не двигается. Ровно, однако же, до той секунды, когда он не поворачивает голову медленно-медленно и даже как-то изящно, и не сталкивается с Юнги глазами, а тот своих не отводит, потому что смысла не видит: он уже пойман за своим наблюдением, а отвести глаза — значит, сдаться, признать, что он заинтересован в таком незнакомце. Да, Юнги, может быть, интересно, однако не в том самом смысле, а, скорее, по причине того, что вопрос невольно встаёт в голове: что же такого этот юноша пережил, что так рано завял? Взгляда не смеет от чужих мёртвых глаз отвести. А потому замечает лёгкую, почти невесомую, но всё же усмешку и то, как вспыхивают эти бездонные чёрные омуты таким же могучим, нехорошим огнём интереса. В них вызов читается вдруг, мол, что смотришь? Жить надоело? Или же, наоборот, хочешь получше узнать? Так давай познакомимся? Однако это не трогает. Юнги невероятно комфортно, он чувствует себя в безопасности, пока он слышит над ухом тихий, вкрадчивый смех своей зависимости, своего соседа по келье, который, словно почувствовав, слегка поворачивается под пристальным взглядом этого незнакомого юноши и награждает светловолосый висок поцелуем, даже не подозревая, что за ними так наблюдают в эту секунду.
