CHAPTER V
31 января 2023 г., 21:00
ramin djawadi — love in the eyes
Если б хоть раз Чимин оглянулся назад и проанализировал свою жизнь в Башне, в которой жил весьма долгие годы, то, скорее всего, пришёл бы к одному только выводу — простому и краткому, весьма очевидному в своей беспринципности. Если б хоть раз позволил себе проанализировать прошлое и просчитал бы жизнь новую, то пришёл бы к нему же, наверное. Если бы зрело в нём хоть какое желание в принципе отчитываться за то, что он делает хоть кому бы то ни было, а для начала — себе самому, то, кто знает, может быть, его судьба по итогу сложилась бы сильно иначе. Цвета его персональной морали бы весьма изменились, ряд событий бы обошёл его стороной, сменился бы вкус существования в целом, а принцип «борись», пронесённый сквозь годы, в кои-то веки перестал бы быть актуальным. Но Чимин никогда не был склонен к подобному, так что вывод один, и он прост до безумия: все его проблемы существуют лишь потому, что он, не задумываясь, всегда идёт на поводу у своих ежесекундных желаний. Такое вот его последнее приобретённое правило, один из новейших негласных законов — Чимин всегда получает то, что хочет, раз уж жизнь настолько оказалась к нему благосклонной и оставила дальше бороться после того, как его отмучили на Алтаре Испытаний. Раз уж ему ни разу в стремлении нарушить правило невидимой Печати Верховного на своём лбу, что гласит «не рассказывать», не захотелось поведать кому-либо об этом переломном моменте своего выживания, то, быть может, он и правда заслужил того, чтобы прийти. И в очередной раз победить. Чимин действует просто. Он видит абстрактную цель, видит преграду для её достижения, но не само наличие цели пробуждает в нём чёрную жажду получить, обладать, а, скорее, непосредственно высота той помехи, что мешает забрать то, что так приглянулось. Наверное, можно даже сказать, что конкретные цели формируются только за счёт высоты тех препятствий, которые необходимо преодолеть для успешного финиша — соль не в самом призе, а именно в сложности пути его достижения, и в такие моменты ему абсолютно плевать на то, что же там чувствует кто-то ещё. О нет, простите: жизнь хорошо научила Чимина тому, что любить здесь можно только себя, как и только лишь ты будешь любить себя априори, так что переть против низменных чувств и желаний он смысла не видит. Всё равно по итогу все мы рождаемся в своём одиночестве, в нём же и сдохнем, а у него, вот, торжественный бонус от блядской судьбы: он и жить будет дни свои в одиночестве. И если уж так, то смысл расстраиваться, убиваться и плакать? Это же всё удел слабых, жалких людей, в то время как сам Чимин привык от жизни брать всё даже тогда, когда она, казалось бы, обобрала его, как карманник на рынке. Чосу как-то, когда они собирались потрахаться, но к процессу ещё не приступили, вдруг спросил его: — Насколько я знаю, ты сирота, которого приговорили к повешению, верно ведь? Тебя спасло то, что твоя магия решила проснуться: твою голову из петли в прямом смысле вытащили. Неужели тебе не хотелось попробовать пожить иначе? В конце концов, тебе Бог дал шанс начать всё по-другому. Чимин же, так скажем, в силу своей же натуры, которую сам иронично зовёт в голове простым словом «скотская», даже для вида немного задумался. А затем, скривив полные губы в ухмылке, напевно ответил: — Твой так называемый Бог вообще любит играть со своими творениями, а с ним почему-то никто не играет. Никто даже не думает, что ему можно в отместку напакостить, ты представляешь? По этой причине я решил выживать в тех условиях, которые он же мне и поставил, но только если он любитель забрать у меня всё абсолютно, то я у него ворую по-мелочи. — Ты в него так категорично не веришь? — В кого? В этого вашего Бога? — Ну, да. — А какая мне от этого польза? Он же в меня не поверил, а я смысла в том, чтобы любить безответно, не вижу. Но то дело прошлое: Чосу давным-давно мёртв, убил его всё тот же дядька на облаке, и думать о том, что было меж ними когда-то, пусть даже и долгие годы, больше нет смысла. Чимин снова остался один, и это уже не впервой: опыт имеется годный, можно хоть детям на улице страшные байки рассказывать, да вот только их он тоже не жалует — шумные, вредные, грязные, вши по волосам скачут, как зайцы по полю. Бог снова украл у Чимина единственное его развлечение, и настал черёд некроманта сделать очередной ход вопреки, и идея отмщения не заставила ждать себя столь долго, сколько казалось в самом начале. Он заинтересовал его. Сидя рядом, но в то же время — особняком около кучки этих разномастных придурков, что считают себя лучше других лишь потому, что им достался в наследство от фортуны редкий дар некромантии, он замечает его. Видит красивое скуластое лицо, бледное даже до какого-то нездорового тона, видит равнодушие, лёгкую насмешку с горчинкой и налёт превосходства в чёрных глазах, а затем мимоходом себе позволяет задуматься, насколько мягкими могут быть волосы цвета пшеницы. И ему лишь любопытно — сначала. Незнакомец на другом конце аудитории кажется ему объективно красивым, а ещё — чертовски скучающим. Той самой ледышкой, которую ничто не сможет пронзить и вывести из равновесия, в отличие от высокого смуглого и черноволосого парня с ним рядом, который ещё до входа мэтра даровал всем присутствующим улыбку широкую и довольно забавные, к слову так, шутки. Чимин до этой секунды не думал, почему они сидят настолько близко друг к другу. Ему просто было слегка... Любопытно? Может быть, так. В том самом смысле, когда ты на секунду задумываешься, а после — отмахиваешься от мысли, как от назойливой мухи, потому что ответ на любой из такого рода вопросов не принесёт разуму пользы. Совершенно неважно, кто этот светловолосый юноша и каково его имя. Он просто объективно красив и было бы здорово довести их возможные взаимоотношения до той самой точки, когда обоим может стать липко и жарко — именно так он рассуждает, внимательно наблюдая за мэтром у кафедры, однако же чувствуя, как в штанах под чёрным бархатом мантии становится теснее и жарче. У Чимина давно не было секса, он не привык не получать удовольствие долгое время: жестокое детство сделало его буквально зависимым от подобного рода вещей, но он справедливо считает, что ему ещё повезло — многие дети, с которыми ему довелось иметь дело когда-то, такие же нищие и лишённые родительской ласки, не возвращались назад. А позже они находили в канавах тела. Кому-то очередной извращенец располосовал ножом всё лицо, пока трахал. Кому-то, он помнит, отрезали «слишком болтливый» язык. А кто-то просто не выдержал — не каждый готов днём таскать тяжести, а вечером быть изнасилованным — и утопился в ближайшем пруду, прыгнул под копыта несущейся лошади. Им всем было до тринадцати лет. И почти каждый в итоге получил изменение своего восприятия, а Чимина спасла его философия: ему друзья не нужны. И любовь не нужна. И Бог этот ваш нахер не всрался, и поэтому теперь он верит в себя и в своё умение кончить под кем-нибудь. А под кем именно — не так уж и важно, если член может оттрахать. Он сразу же замечает, когда заинтересовавший его незнакомец переводит взгляд чёрных глаз в его сторону, но первые несколько долгих, невыносимых секунд, позволяет себе несколько выждать: до той степени, когда чужое изучение дойдёт до той стадии, когда взгляд оторвать будет сложно. Он красив, знает. И умён — это ещё предстоит доказать в этом месте, и сильнее, чем многие здесь — здесь все точки будут расставлены при первом же спарринге. Поэтому пусть изучает, сколько угодно, пусть попадается. А затем сам смотрит в ответ, сначала мазнув взглядом по чужому соседу. Говорят, он изгнанный принц — с принцами Чимин дел не хочет иметь, пусть даже тот объективно красив. Принцы, даже если они рухнули в грязь, чертовски заносчивы, считают себя самыми умными, ещё — предсказуемы, а потому невыносимо скучны. Не интересно. И, наконец, сталкивается с чужим пустым взглядом, а незнакомец, повинуясь заданной тактике, его не отводит, конечно же. Но, что удивляет, в этих глазах некромант не видит ни капли заинтересованности, лишь только простое, слепое изучение нового лица в этой Башне, и от этого становится куда любопытнее, ведь эта ледышка, что очевидно, кардинально отличается от того горячего душой человека, но сидит рядом с ним. Значит, эти двое — друзья? Чимин до этой секунды не думал, почему они сидят настолько близко друг к другу. Ему просто было слегка любопытно. Немного, может быть, нездорово, но с желанием приятно провести время когда-нибудь в будущем с одним из этих двоих. Но всё это было до той самой секунды, пока принц не поворачивается и не целует светловолосый висок с такой животрепещущей нежностью, что судорогой мышцы бёдер сводит настолько же сильно, как сдавливает чёрное сердце Чимина простое, но всё же желание наперекор всякой морали заполучить этого светловолосого юношу. Цель была найдена. Преграда для её достижения — чертовски высокая. Игра начинается.***
Это будет долго и, конечно же, сложно — в этом и суть всей затеи. А ещё аморально, для кого-то — и вовсе бессовестно, и Чимин отлично даёт себе в этом отчёт. Наверное, его бы хоть сколько-то могло взволновать стороннее мнение, не являйся он тем, кем является, не люби он себя ровно настолько, насколько он себя любит и не будь ему так откровенно насрать на всё то, что о нём хоть кто-нибудь скажет. Чимин не зря носит нашивку с тремя определёнными буквами на форменной мантии: если у кого-то вдруг возникнут вопросы касательно его поведения, вопрос можно будет смело решить на каком-нибудь спарринге, он вовсе не против — в своих силах уверенный, он, по жизни будучи хищником, решает начать продумывать тактику, не заботясь о пересудах. Необходимо, конечно же, выждать какое-то время: рыбка не клюнет на отложенную для неё одной только наживку, если он поспешит. Будет правильным начать издалека. — Кто эти двое? — этот вопрос он задаёт мальчишке-целителю, в этой дыре такому же новенькому, как и он сам, с которым волей случая (решением мэтра) оказался в паре на магической практике. Ровно так же, как и эти два неразлучника, судя по всему, традиционно, остались один подле другого в большом, прохладном, но сухом зале с выкладкой из мрачного серого кирпича. Когда целитель выныривает из собственных мыслей, понимая, что Чимин к нему обращается, и поворачивает в его сторону голову, удивлённо вскинув тёмную бровь, некромант бесстыдно показывает подбородком на тех, о ком говорит. — Ты знаешь что-то о них? — Я не знаком с ними, но мне... рассказывали, — отвечает его горе-напарник и, очевидно, считает, что дал вполне достойный ответ, раз снова приступает к разминке мышц тела без подозрений о том, что в этом вопросе их с Чимином мнения кардинально расходятся. — И? — он, видимо, единственный здесь, кто не нуждается в подобной унизительной штуке перед «дружественными» спаррингами двое на двое, потому что даже не думает о том, что ему понадобится делать хотя бы шаг. А ещё — потому что уверен, что враг во время реального боя не даст пять минут на то, чтобы размять затёкшие плечи. Поэтому просто стоит, скрестив на груди изящные руки, и смотрит сверху вниз на этого юношу с тёмно-каштановой гривой волос. Явно не стригли давно, вид неопрятный, но когда было не всё равно? Сейчас Чимин ждёт ответа. К слову, этот молодой тоже весьма красив и до невероятного гибок. Бывший танцор? И выговор южный: Чимину во времена своего не самого весёлого детства доводилось наблюдать за караванами или просто торговцами прямиком из Валласа, слушая их гортанную мелодичную речь до самой ночи и выжидая момент, когда можно будет стянуть что-нибудь из одного из шёлковых шатров. Или отдаться за пару серебряных кому-то из них. Да, скорее всего, он бывший танцор. Песчаники любят, когда жарко, ярко и раздражающе празднично, а тела влажные от пота и пахнут маслами и благовониями. Едва ли чей-то родовитый сынок: у таких отпрысков никогда не бывает такого хмурого выражения глаз, они избалованы вниманием и богатствами, да и не отправят в Башню Кноссанта какого-нибудь наследника рода. Взять хотя бы того черноволосого принца, который сейчас растирает его будущей жертве запястье, делая это так аккуратно и нежно, что демонстрирует — не первый раз между этими двумя происходит нечто подобное. У него даже мимика крайне живая, заносчивая, а взгляд карих глаз твёрдый, насмешливый, высокомерный. Спеси уж как-то много для парня, от которого решили избавиться, а еще Чимин не любит засранцев — сам в сто раз хуже, и вся мишура с пародией на настоящую дрянь его раздражает. Может быть, когда-нибудь принцу не повезёт столкнуться с ним в спарринге, но а пока некромант наблюдает за его движением пальцев по контрастной, бледной коже запястьев. На одно только мгновение кажется, что на них он видит отметины. Глубокие, бурые, налитые кровью — и почти даже кажется, что это зрение сильно подводит, пусть Чимин на такое за девятнадцать лет своей жизни ни разу не жаловался. Но светловолосая цель слишком уж резко отдёргивает свою бледную руку, чтобы слишком уж нервно и в раздражении натянуть рукав форменной мантии до самых костяшек. Значит, не показалось — и Чимин чувствует, как улыбка едва трогает губы. И от этого становится ещё интереснее, но пока — всё ещё, увы, недоступно, и пробуждает враз раздражение в адрес мальчишки целителя, который в эту секунду, разминку закончив, выпрямляет гибкую спину и потягивается до хруста костей. И что он делает здесь? Почему ему не сиделось в Валласе? Столько вопросов, но ответы на них всё ещё... не интересны. — И? — повторяет, не выдержав. Целитель же на него косится, однако после вздыхает беззлобно: — А ты доставучий. — А ты самоуверенный, если считаешь, что можешь мне подерзить, — откинув назад со лба чёрные пряди, что лезут в глаза, и пробегаясь по ним пальцами в спешке, отвечает Чимин. — Насколько я знаю, случись что-то вдруг, ты, конечно же, сможешь постоять за себя примерно... никак? И губы этого типа трогает широкая улыбка, фактически детская — настолько лучится она чистейшим концентратом добра, что смрад неискренности и откровенной издёвки бьёт сразу по всем органам чувств. — Я уверен, что ты побоишься испортить своё смазливое личико, самодовольный ублюдок, — и такая же широкая улыбка из тех, что граничит с откровеннейшей нежностью, трогает полные губы Чимина за секунду перед тем, как: — А зачем мне вообще его подставлять? — и ощущает, что глаза его вспыхивают тёмно-серым огнём, как всегда происходит, когда он решает делать красиво. Чимин почти что не слышит, как эти ничтожные дети вокруг непроизвольно-испуганно ахают, стоит тёмно-серым, хмурым клубам дыма заняться прямо около ног этого дерзкого парня, имени которого он даже не знает: всё, что для него имеет значение в эту минуту, являет собой две вещи сразу. Вещь первая: он не получил то, что хотел. Это плохо, да, и такое бывает, но Чимин не из тех, кто сдаётся, не добившись того, чего хочет. Вещь вторая: на примере этого парня всем присутствующим лучше сразу сейчас усвоить одно простейшее правило — к Чимину лучше не лезть. Никогда. И лучше с ним не пытаться дружить. Чимин может за себя постоять и готов демонстрировать это такое ёбанное количество раз, где каждый, он обещает, будет искусством, сколько потребуется для того, чтобы все местные обитатели поняли, что сближаться или даже общаться он ни с кем не настроен. У этой души, что материализуется за спиной этого дурака из Валласа, глаза красные, горят огнём ненависти. Чимин любит призывать грешников той категории, что давно мучаются в агонии где-то там, куда он имеет право заглядывать, но никогда — своими глазами. Такие души самые отчаянно-яростные, будто думающие, что этот призыв как-то сможет искупить их вину перед Богом, в которого все здесь вокруг так яростно верят. Даже не думая, что единственный Бог, который у них есть в наличии, это сам Чимин. Но то, что больше всего понравилось ему за эти девять лет жизни, которые они с его чёрной магией идут бок о бок, так это звук. Души всегда врываются в пространство с загробным воем, столь громким, что только он один пугает соперника до грязных портков. Особенно, если внезапно и из-за спины. Особенно, если соперник — всего лишь какой-то жалкий целитель, который без подстраховки не может сделать и шага. Особенно, когда в тренировочном зале воцаряется тишина гробовая, а полупрозрачные руки в уродливых призрачных струпьях, сотканные из тёмно-серого дыма, смыкаются на смуглом взмокшем горле, смертельно оглаживая. Чимин замечает, как расширяются от страха карие глаза, что напротив — и широко улыбается, не сделав и шага. Видит. И наслаждается, чувствуя, как разливается в груди мрачное удовлетворение: пусть знает, что лучше с ним не оговариваться. Но всё хорошее имеет свойство кончаться, увы, потому что уже через пару секунд крик мэтра Аббоса разрывает гробовую тишину зала для тренировок — душа же даже не дёргается, посколько подчиняется она совсем не ему: — Прекратить! — и Чимин не без сожаления отправляет грешника в то адское пекло, откуда он пришёл совершенно недавно: тёмно-серое облако начинает расслаиваться, становится полупрозрачным и бледным, а затем исчезает, не оставляя после себя ничего, кроме лёгкого разочарования у того, кто его вызвал. Как скучно. Скучны выпученные глаза мэтра, пока этот целитель ловит ртом воздух, скучны его крики о поведении, всеобщий шок, будто никто здесь до Чимина никогда и не дрался вовсе, а ведь он это посмешище даже пальцем не тронул, просьба заметить. Так, припугнул слегка, чтобы знал своё место, но не покалечил, хотя, конечно же, мог бы, если бы захотел. Всё серо, как серы эти стены, но ровно до тех пор, пока некромант случайно не мажет взглядом по всё тому же блондину, которого хочет до сжатых зубов, и по посмешищу, что знакомо местным как изгнанный принц. И внутренне мрачно ликует, потому что видит в нужных глазах... Интерес.
