CHAPTER VII
31 января 2023 г., 21:00
faun — räven
Жарко до невозможного. Зрение мутное, между сухими губами горячо и влажно чертовски, а разум меркнет, прочь улетая яркой искристой звездой в иссиня-чёрное небо сознания. Улетая, обещая вернуться нескоро и оставляя вместо себя лишь только выжженный похотью дол в том самом месте, где когда-то безбожно давно ощущались эмоции, а теперь, прогнив до остова, оставило тьму и одно лишь желание, жгучее, ядовитое, всепоглощающе чёрное с прожилками по-животному красного. Такое же чёрное, как и эти взмокшие волосы, что волной разметались по обтянутому в бархат плечу в момент оргазменной вспышки. Настолько же жгучее, как румяная от удовольствия кожа чужого лица, которую он чувствует у себя на шее в это мгновение. Такое же по-животному красное, как губы искусанные, что открываются в беззвучном крике во время сладкой и такой ожидаемой судороги, что окропляет пальцы вязким и тёплым. Его же собственный пик удовольствия яркий безумно при всей этой неправильности и, да, возможно, запретности, но и он пачкает Тэёну ладонь будто в ответ, в то время как сердце гонгом стучит в ушах одной только фразой.«Ты не Юнги».
***
Это начинается внезапно и, как часто бывает, просто так и по прихоти: проносится чередой плохо связанных между собою событий, сумбурных и ярких, однако же полностью погруженных в рутину и скуку; в серость и ожидание, которое назойливо щекочет Чимину каждую вену, по всему телу ощущаясь отвратительным внутренним зудом. Последнее некромант, при всём понимании, ненавидит больше всего: становится острее обычного, горит чёрным насыщеннее и кусается куда ощутимее, чем кусался до этого. Кто-нибудь скажет: «Чимин, но ведь ты столько лет высиживал магию, терпя неудачи и нервные срывы, что же ты тогда сейчас сильно нервничаешь?». И если б Чимин снизошёл до объяснений тонкостей своего мировоззрения, он бы сказал вопрошающему, что между порывами похоти и приумножением собственной мощи есть колоссальная разница. Над тем, что даст ему ощущение превосходства над окружающими, он готов работать годами, но когда чего-то хочет порывно, сиюминутно, то терпится хуже. Абсолютно не терпится, если быть точным. А ведь Юнги на него даже не смотрит. После того, как Чимин вывел его на эмоцию — чёрную, злобную, яркую — и определённо запомнился, даже раздражающе не повернул головы. Не захотел отомстить, лишь только и ходит рядом со своим южанином проклятым — в одиночку отловить невозможно. К какому-то дню, счёт которым некромант уже давно здесь потерял, Чимин начинает вдруг чувствовать, как истончаются нервы. И новый сосед, который предстаёт сущим кошмаром, не добавляет спокойствия. Не тихий, потому что тихого было бы можно стерпеть, а вовсе не затыкающийся, повествующий о временных течениях, любви к себе, ближнему и жизни в целом. Чимин зол, у него под чёрными глазами — тени в точности в тон, и, как-то не выдержав, он сообщает Намджуну, что себя до истерики любит, и на этом, пожалуйста, всё, закрой рот свой, если жизнь дорога. ...Так и случается, что по итогу некромант беспардонно и в раздражении появляется на пороге чужой кельи с нервным тиком левого глаза, и говорит, говорит, говорит слишком много, что ему вовсе не свойственно. Ноет и жалуется, злится и сетует, психует и даже бьёт кулаком по стене, чтобы разозлиться сильнее, когда Чонгук начинает заливисто ржать, в то время как Тэён в кулак фыркает. Потому что ему наверняка невозможно приятно, в конце концов, видеть, как страдает самая большая заноза в задницах обитателей Башни. Та самая, что, вроде как, с ними, но одновременно и нет, как беспризорная наглая кошка, которую ты каждый день кормишь, но всё никак не можешь погладить — кусается и громко шипит. Понятное дело, каждый из них троих знает, что они с Чимином ни хрена не друзья, а их отношения — эксплуатация, вложение в долгосрочное будущее: кто знает, как жизнь повернётся? Некромант проводит с ними достаточно времени, они даже обедают вместе, но в разговорах участвует с большой неохотой, предпочитая слушать то, о чём говорят остальные, и при этом всегда, абсолютно всегда выглядит невыносимо то ли скучающим, то ли мёртвым внутри, излучая бесконечно терпкую ауру негатива и похоти. Последнее ощущается особенно сильно: Чимин, очевидно, не привык долго сексуально воздерживаться, вот и лезет на стены ещё и по этой причине, пусть и честно никогда не сознается, а Тэён в свои девятнадцать достаточно умён для того, чтобы понять, как сильно тому всё-таки колется. Это проявляется в мелочах: в ленивом взгляде из-под пушистых ресниц, в мелких покусываниях нижней губы, когда они друг с другом общаются, ярко налитой кровью от частых движений по ней языком, но вот только замечает это, кажется, лишь он один, потому что Чонгук то ли не заинтересован ни капли, то ли просто пока что дурак, тугой до таких мелочей. Самое ужасное то, что Чимин не делает это специально, но Тэёна, тоже не привыкшего себя долго сдерживать, от красноречия чужого гибкого тела, торкает едва ли не хуже, чем от тех самых молний, которыми он, в силу природы своей, может едва что не жонглировать. Один из мэтров в северо-западной Башне, из которой он прибыл, когда увидел Тэёна впервые — болезненным девятилетним мальчиком с огромными глазами-блюдцами, младшим сыном кузнеца из столицы, нелюбимым отцом ввиду природной чахлости, потрепал его по голове и рассмеялся. «Молнии абы кого не выбирают», — сказал он тогда. Молнии, добавил, немного подумав, являют собой страсть и горячность, честность и красноречие, обаяние и любознательность, а также силу и игривость характера, так что Тэённи ещё непременно раскроется. Как только познает себя. С тех пор десяток лет уж минул, однако сейчас, когда ему уже девятнадцать, Тэён как никогда понимает, что имел в виду мэтр. Как минимум, разбирается в том, что касается страсти, горячности, любознательности и обаяния — точно, потому что вдруг ловит себя, осознав, что в разговоре с Чимином — Чимином! Тем самым ядовитым Чимином, который не думает ни о ком, кроме себя! — точно так же, только лишь телом, ловит намёки и посылает свои. Безотчётно, конечно, но атмосфера между ними двумя в какой-то момент начинает искрить недвусмысленно, становясь насыщеннее, тяжелее, темнее, порочнее. А потом, спустя две недели контактов из тех, что, повернувшись, случайно и совершенно внезапно встречаешься глазами с другими, две недели натянутых нервов и игр подсознания, это... просто случается. Внезапно, словно снег на голову посреди знойного лета, и Тэён правда не знает, как это случается, потому что за все прошедшие дни смирился с рождением тёплого, тягучего чувства к тому, кто его даже не знает, а Чимин ненормально и пугающе зависим от идеи получить себе Мин Юнги. Это едва ли ошибка: они оба хорошо понимают, что никто здесь никому душу не вывернет, сердце не разобьёт на осколки, и содеянное не настигает импульсивным порывом, а ощущается так, будто рано или поздно они неминуемо бы сделали шаг подобного рода. Нельзя сказать, что каждый старался сбежать от действительности, но это словно тот самый случай, когда при всей этой неправильности вдруг остро чувствуешь правильность. Лучше так, чем никак. Лучше с ним, чем с кем-то иным, кем-то таким, кто надумает лишнего, не поймёт истинный смысл содеянного и не примет последствия. Возможно, Тэён плохой друг, однако в тот день, когда Чонгук, с которым они именно дружат, был выбит из колеи сложностью своего обучения и окопался в огромной библиотеке их Башни, он правда хотел дойти до него и помочь. Но не дошёл, потому что на пороге кельи появился Чимин с языком своего невозможного тела — снова сбежал от соседа, что очевидно, но они впервые остались вдвоём и что-то покатилось к чертям, когда они столкнулись глазами. Чимин тогда, отчаянно цепляясь за чужие широкие плечи и опаляя лицо своим жарким дыханием, сладко простонал ему в губы два слова всего: — Я пассивен. А маг молний ответил ему тоже двумя, теми, которыми просто так не разбрасываются в их тотально осуждающем обществе: — Я тоже, — лишь потому, что это лишь обмен удовольствием, так как Чимин мечтает сжечь в своём пламени мага огня, в то время как сам Тэён просто не знает, как ему взять себя в руки и сделать шаг к человеку, который заставляет сердце биться в груди неистовой птицей. И в тот вечер, впервые сжимая пальцами два возбуждения, тесно прижимая их стволами друг к другу и двигая ладонью вверх-вниз, он думает совсем не о том, как сделать так, чтобы Чимина, которого под ним от удовольствия трясёт, будто в припадке каком, заставить кончить так, как тот никогда не кончал. Ему не всё равно на Чимина как на способ расслабить рассудок и выпустить пар, конечно же, и стоит озаботиться тем, чтобы некроманту понравилось, однако Тэён, наверное, слишком умён, и не думать не может. Хотя бы о том, что даже если всё-таки кто-то назовёт их коитус ошибкой, для них объятия друг друга взаимовыгодны тем, что никто ничего не потребует после. Потому что никто из них не согласен дать что-то серьёзное кому бы то ни было, кроме тех двух болезней, которые невольно поразили сердца — а Чимин в своё поражён не хуже Тэёна, пусть не признаётся даже себе. Но ничего. И такие, как он, дозревают.***
Тэхён лениво хрустит позвоночником, чтобы после прикрыть усталые глаза на мгновение, а потом открыть их снова в тщетной попытке внимательно слушать всё то, что вещает мэтр внизу. Внизу — это в прямом смысле, потому что лекция по политическому устройству, где их как элитное войско погружают в курс дел государства и учат делить от белого чёрное, проходит в небольшой аудитории с круговым возвышением для собравшихся слушателей. Рассказывают всякое-разное, по скромному тэхёнову мнению, совершенно не объективное, приправленное тысячей тысяч преувеличений и сглаживаний. Но позиционируют будто монету, что чище души самой нравственной девственницы, ничего не тая и не переиначивая. Много рассказывают, это бесспорно, но только пределах, в которых им надо знать — это мэтр неустанно повторяет каждый чёртов раз, как только начинается очередное занятие. И каждый раз маг воды ловит на себе быстрый взгляд, чтобы усмехнуться невесело и головой покачать. Среди своих он чужой, а среди чужих — символ давней вражды под покровом широкого жеста. Отец ради политики никогда ничего не жалел, будь то здоровье или жизни детей: отправил сюда как трофей примирению, однако здесь Тэхён никогда не ощущал себя так, как хотелось бы — стало быть, в безопасности; случись что, кандидат в пленники и предмет шантажа будет весьма очевидным. Дома это чувство ему также было неведомо, впрочем, так что с какой стороны ни взгляни — вся его жизнь собой являет лишь сюр и тоску. Ожидание собственной смерти? Возможно. Валлас и Кноссант никогда между собой дружны не были, уж слишком культура различна и нрав, а вот сейчас стараются в добросердечных соседей, и нельзя точно загадывать, что из этого выйдет. Вот и Тэхён не загадывает, чтобы не нагнетать себя лишний раз. Для всех магов Башни он навсегда останется пусть привлекательным, пусть отчасти желанным, но всё-таки символом смерти их дальних родственников. Символом скорби и слёз, ярости, ненависти — всего того, в общем, что являют собой многолетние войны и вооружённые пограничные стычки. А для всех обитателей родного дворца навеки заклеймён извращенцем и падшей душой — и плевать, что престол бы ему как одарённому магией, никогда б не достался. Валлас — страна двойных нравов, ведь кому дело какое, какой размер члена у мальчика, которого ты отчаянно трахаешь каждую ночь, пока у тебя есть жена и двое-трое детей? Другое же дело, если член при виде женской груди не наливается кровью, а тебе и двадцати лет-то нет. Это, да, уже извращение, ведь у мужчины на бабу всегда должен стоять, а коль ему баба не нравится, то и не мужчина он, получается. Вот и он, по громкому отцовскому мнению, совсем не мужчина. Как тот сказал: боги ошиблись, дав тебе член, лучше бы тебе без него вовсе быть, но не хочу тираном прослыть, а поэтому езжай-ка ты... примирительным жестом в Кноссант, потеряешься среди местных задохликов. Он вообще много чего сказал в тот день, когда застукал Тэхёна в постели с мужчиной. Того, к слову, сразу казнил, а сыну дал шанс — привёл проститутку и велел обрюхатить. Конечно же, идея была изначально провальной: не привлекли принца ни ласки языком и губами, ни обнажённое девичье тело, как бы он ни старался. Даже крепко зажмурившись и постаравшись представить перед внутренним взором мужчину, он так и не смог излиться внутрь неё, как бы ни старалась она, на нём прыгая. — Господин южный принц будто не с нами, — и, едва ли не вздрогнув, он опускает глаза, чтобы столкнуться взглядом с прищуром мэтра: тот, скривив губы в невесёлой улыбке, скрестил на груди тонкие стариковские руки, а сейчас ждёт, что же скажет провинившийся маг в своё оправдание. А южане при всех их недостатках зачастую достаточно честные люди. Вот и он, плечами пожав, даёт прямолинейный ответ: — Заскучал с Вами, мэтр. — Ах, заскучали? — по аудитории со всех сторон слышится шёпот, но Тэхён на такое давно не обращает внимания. — Посмотрим, как будет Вам скучно потом, когда мы с вами от теории перейдём к практике. — Это угроза целостности моей дорогой сердцу родины, мэтр, или же мне показалось? — вскинув чёрную бровь и скривив губы в усмешке, интересуется принц в ответ на столь дерзкие речи. — Пойдёте на фронт в первых рядах или сначала спросите своего Короля о государственных планах? — теперь по аудитории вместе с шёпотом отчётливо слышится смех: старик всегда был с мерзким характером, а Тэхёна не любил по понятным причинам, однако осадить его очень легко — достаточно только напомнить, с кем именно он говорит. — Или же мне как послу попросить королевской аудиенции, чтобы задать ему пару вопросов? Например, почему преподаватель столь деликатного предмета позволяет себе столь громкие слова, а, мэтр? Вы ведь человек образованный, должны знать, как это бывает: Король — глас народа. И если народ жаждет войны, то, может быть, мой отец тоже должен быть в курсе? Смех магов вокруг становится громче. Мэтр, крепко сжав зубы, роняет сквозь них какую-то брань — отсюда не слышно точно, что именно, — но не произносит ни слова в ответ. — Так вы угрожали нам, мэтр? — давит Тэхён. — Вам показалось, — с неохотой отвечает старик. — Qienum, — удовлетворённо кивнув, говорит принц в свою очередь. Мэтр же, перевода не зная, замирает на долю мгновения, и по этой причине приходится вновь уточнять: — Я сказал «хорошо». Я принимаю и Ваш ответ, и извинения, — аудитория взрывается хохотом, а старый маг, гаркнув: «Молчать всем! Тишина!» возвращается к прерванной лекции в мгновенно наступившей гробовой тишине. Тэхён самую малость устал сегодня от тягомотины, а ещё ему чертовски пусто рядом, как всегда бывает по чётным дням каждой недели, когда Юнги проходит индивидуальный курс спецподготовки, а пробелы в знаниях восстанавливает уже тогда, когда один на один с мэтром развивает свои навыки уже сам Тэхён — личное расписание у них часто не совпадает. Юнги для него стал уже чем-то настолько уютно-привычным, что его отсутствие вызывает ощущение сильной тревоги: такое, будто Тэхён забыл надеть штаны или вроде того. Непривычно и неуютно. Жить можно, конечно, но без удовольствия, которое сопровождается немым пониманием с обеих сторон. Оно у них двоих достаточно чётко выработалось за год соседства и отношений того склада, когда пытаешься друг в друге найти утешение разъедающему чувству несправедливости жизни. Обиды и горечи. Боли, которую стараешься стесать и замазать, потому что любой подставы от жизни он мог ожидать, но явно не наличие себя во враждебной стране потому, что отцу было легче отправить сюда, нежели терпеть на глазах извращенца. Боли, которую стараешься стесать и замазать, возможно, не самыми верными методами, однако Тэхён не может сказать, что ему тут совсем некомфортно: он популярен, его здесь хотят, любят и обожествляют вне зависимости от того, что он делает. Ненавидят, конечно же, тоже, вон, лекцию читает яркий пример, но нельзя же каждому быть по сердцу, ведь так? Как одна масса людей каждое его действо за веру берёт, так и другая видит в нём только лишь мерзкого гада, как бы он ни старался быть паинькой. Может быть, потому что Тэхён не может быть паинькой в принципе, чёрт его знает, и делает слишком много вещей, которые можно расценить совершенно по-разному. Слишком много вещей. Не самое лучшее, часто (постоянно, если быть честным) — Юнги осуждаемое, но никогда, никогда остальными. Ну, теми, кто его обожает. Это так сложно — быть принцем, даже если ты изгнан. Но так просто управлять своим статусом, когда ты находишься здесь, в месте, где почти всех побила судьба, и каждый испытал эмоциональный коллапс во время выпускного экзамена. Кто-то говорит, что боль, гнев и смятение — это извечные спутницы только любви. Тэхёну же есть смысл верить, что эти три вещи являются близкими подругами его существования в целом. Но он бы был абсолютным глупцом, если б позволил им троим себя сожрать до костей, и именно по этой причине внимание своё переключает, взглядом впиваясь в темноволосый затылок одного из двух примечательных новеньких — из тех самых, что, давайте будем честны, принцу откровенно напиздили. Убили бы, если б Юнги не вмешался. Тэхён умеет проигрывать, но не принимать поражения. И пусть он понимает, что мальчишка-целитель не виноват в его унижении (тот, напротив, вроде бы как, даже хотел быть гласом разума в этом странном противостоянии двух больных гордостей), но, чёрт, возможно, Тэхён слаб до безбожного, потому что даже со знанием, что этот Чонгук ему не сможет ответить в силу специфики его доброжелательной магии, всё равно чувствует это желание. Унизить. Ученики его любят. Обожают до ужаса, кто-то даже сходит с ума, и он знает об этом: в конце концов, его правда можно считать диковинкой в этом гадюшнике — Тэхён баснословно и нетипично красивый для этих земель, а также он принц, пусть даже и изгнанный из своего государства, что открыто для всех ложится в одно ложе с мужчиной. Это та привилегия, которую Тэхён очень умело использует, поддерживая свою репутацию гада, но наперекор — героя-любовника, которого... По-человечески и в хорошем лишь смысле пронзило здесь лишь одним человеком. Тем, что всё-таки понял. Тем, которому хочется всё добро мира дать, но и сделать до кровавого больно, потому что нельзя понимать кого-либо так сильно. Тэхён думает, что у него есть проблемы. Тэхён знает, что у него есть проблемы. Тэхён уверен в этом аспекте, потому что встаёт, привлекая внимание и помня о своей маленькой традиции встречи каждого новенького, а потом, широко улыбнувшись удивлённо замолчавшему мэтру, наклоняется, чтобы оказаться аккурат над чужой головой и потом повести одним только лишь пальцем. Он знает, он наблюдал и он видел, что некромант присосался банным листом к этому парню и его соседу по келье. И движения пальцем будет достаточно, чтобы на голову юноши из ниоткуда пролился объём воды, равный большому ведру. Этот Чонгук ахает громко, а затем вскакивает, мокрый насквозь, и поворачивается: его глаза окрашиваются в пронзительный голубой цвет в праведном гневе, но Тэхён в ответ лишь только широко улыбается, чтобы сказать тихо: — Другу привет. Ким Тэхён, он, на самом-то деле, дерьмо то ещё и во многом разрознен, но одну вещь о себе он знает с катастрофической точностью. Он потрясающий.***
— Я говорил тебе, что это неправильно. Это Юнги сообщает ему этим же вечером после отбоя, сразу же, как за ним закрывается тяжёлая дверь в их общую келью, отрезая от царящего в Башне ленивого гомона: местные маги, ещё сохраняя в себе тяжесть сытного ужина, сейчас возвращаются в кельи после долгих «свободных» и разбредаются по большим общим купальням. Совсем скоро и в их спальном крыле воцарятся тишина и спокойствие, но до этого ещё пара часов, а пока они здесь: Тэхён, замерший посреди комнаты и уже готовый снять с себя мантию, и Юнги, который довольным вовсе не выглядит. Напротив: смотрит мрачно из-под своего капюшона и губы сжал так, что побелели, но это вызывает лишь налёт усмешки на полных губах принца песков и оазисов, потому как... — Это традиция. Её нужно чтить. — Традиция? — это изо рта мага огня вырывается ядом, а сам Мин обнажает светлые волосы, гневно откинув чёрный бархат ткани назад. — Издеваться над новичками — это традиция? — и делает несколько быстрых шагов, чтобы остановиться напротив соседа. Юнги сильно ниже, но глаза в глаза смотрит свирепо, без страха и привычного Тэхёну здесь преклонения; зол до жилки на шее и пылает праведным гневом. И правда обиделся: слишком высок моральный устой, а чувство справедливости сжимает шею плотной верёвкой, не позволяя вдохнуть. Совсем, как настоящая на прошлой неделе сжимала — Ким хорошо помнит, как боялся сделать ситуацию очень плачевной во время соития. — Именно, — роняет в ответ без тени какой-либо жалости. — Ты унизил того, кто тебе дурного не сделал. Я понимаю, если бы ты отпиздил того некроманта до кровавых соплей: он заслужил. Но этот мальчишка-целитель тебя даже пальцем не тронул, — низкий голос, успевший стать даже родным, звучит ровно и хлёстко: Мин действительно зол. — Он даже был против того, чтобы тот ублюдок продолжал бой после его окончания. Ты растоптал гордость и чувства того, кто был не виновен. Юнги говорит тихо, но уж лучше б кричал. Смотрит, взяв себя в руки и привычно не позволяя себе лишних эмоций, уже бескрайне спокойно, однако холодно и зло. И Тэхёну становится до невыносимого гадко от их разговора: они никогда раньше не ссорились из-за того, что принцу иногда необходимо показывать другим (и себе — в первую очередь), что у него есть сила и вес. Что он сильнее и лучше, главнее, важнее — Юнги на эту его едкую прихоть всегда мог глаза закатить, да не более, ведь попытки тех новичков, что пытались порой отомстить по незнанию, всегда были смешны даже ему, такому серьёзному и отстранённому от общей рутины. Никогда они не ссорились в принципе. Юнги всегда сохранял равнодушный, даже вязко скучающий нейтралитет, позволяя Тэхёну тешить своё эго так, как тот того хочет. Пусть на голове ходит хоть, ему-то что, в самом деле, ведь так? Тэхён — это Тэхён, уже взрослый молодой человек с головой на плечах, и не его ума дело, что творится в чужой голове, пока они друг к другу относятся с трепетом. Однако сейчас всё же вступился, так что ж за причина? — Или ты откровенно зассал к нему лезть? Понял, что те твои демоны, которых ты кормишь по времени, о него зубы сломают? — ровность и прохлада низкого голоса бьют хлёсткой пощёчиной, а слова, такие жестокие, ранят — Тэхён, цыкнув, только и может, что раздражённо поморщиться. Никогда они не ссорились в принципе. Но теперь — да, и Мин очень зол. Он никогда раньше не злился из-за таких мелочей, но Тэхён не позволит этому сойти с рук: даже таких красивых, окаймлённых натёртостями определённого рода, ибо не заслужил мальчишка-целитель того, чтоб стать причиной размолвки. А потому наклоняется, обхватив чужое лицо пальцами нежно, и выдыхает прямо в приоткрытые губы: — Своих демонов я кормлю только тобой, Мин Юнги. ...Это совсем не любовь, понимает он спустя несколько томительных, жестоких мгновений, ощущая чужие длинные узловатые пальцы на своей обнажённой спине. Они ведут по смуглой коже ярко, хаотично и быстро, позвонок каждый очерчивая, и их обладатель так прекрасен в своей темноте, что принц заворожен. Всегда заворожен, пусть прямо сейчас даже не смотрит — выцеловывает белую кожу груди, оставляя разводы кровавые и не прекращая толкаться. Это совсем не любовь, понимает Тэхён, чужие рёбра ногтями царапая и невнятно выстанывая только одно имя в этот великолепнейший рот, который, он знает, умеет доставлять удовольствие не только тогда, когда низко и хрипло зовёт по имени с ноткой мольбы. Это совсем не любовь, понимает, когда они снова попадают в ритм друг друга и синхронно приходят к финалу: Юнги привычно пачкает их животы, а один падший принц горячей сильной струёй изливается глубоко внутрь на выдохе резком, приправленном тихим измученным стоном того, кто безмерно устал. Не в физическом смысле, потому что спустя несколько коротких минут перерыва Юнги прикусывает ребро ладони в попытках сдержаться, одновременно уткнувшись в подушку лицом и в попытке сохранить равновесие. Однако колени, которыми он так отчаянно старается упереться в перину, его предают, в то время как принц, цепляясь пальцами за светлые пряди, берёт его сзади. Причина проста: только друг с другом они видят звёзды в алмазах. Только с сыном советника Ким Тэхён, изгнанный принц, может позволить себе быть настолько открытым и слабым, что душой обнажается. И только с изгнанным принцем советничий сын позволяет себе без всяких прелюдий подставлять кому-либо задницу, а ведь Тэхён знает отлично, что Юнги никогда не играл в постели пассивных ролей. Это совсем не любовь. Просто когда-то давно их обидели до невозможного сильно за то, что они просто лишь существуют, и теперь они оба упиваются собственной болью и невыносимой обидой, находя друг в друге отражение собственных чувств. И позволяют друг о друге заботиться, как ранее о них никто не заботился. Если спросить у Тэхёна: что это тогда, раз не та самая, то он не ответит. Потому что, быть может, не чувствует к магу огня что-то такое, что заставит понять: да, оно. То самое чувство, о котором слагают легенды и о котором барды поют свои невыносимые песни. Он почему-то уверен: не любил ещё никого. Никогда. И стоит принять к сведению факт, что едва ли когда-нибудь сможет — слишком поломанный, слишком боящийся какой-либо ответственности за чужие эмоции, чувства и жизнь. Комендант будет делать обход ровно в полночь, но вновь не зайдёт в их келью, потому что звуки оттуда, они характерные — говорят простое: проход воспрещён. И не стоит заходить сюда никогда, потому что здесь два человека, убитые тяжёлой судьбой, кормят своих демонов до следующей ночи, без остатка, по-тёмному растворяясь друг в друге.
