CHAPTER VIII
31 января 2023 г., 21:00
vàli — hoestmelankoli
Это так ценно — осознавать, что у тебя всё же есть тот друг сокровенный, кому ты можешь доверить прикрыть свою спину; тот человек, который всегда и поддержит, и примет и поймёт обязательно; та родная душа, что будет терпеливо сносить все твои ночные причуды — а их действительно много, и порой одна ночь тяжелее другой. Это так потрясающе, так волнует сознание и будоражит рассудок, а Хосок до сих пор не может поверить, что с ним случилось нечто подобное: тот факт, что кому-то он неожиданно может вдруг импонировать столь бескорыстно, открыто и честно, заставляет сердце сладко сжиматься, а душу тихо-тихо скулить, как скулила... Неважно. Важно лишь то, что Сокджин — добрый, мягкий и безмерно заботливый друг — обещает, что Хосока не бросит. Говорит своё: «Ты словно щенок заплутавший, но однажды и ты найдёшь человека, который примет тебя абсолютно любым. А я пока буду рядом ждать его вместе с тобой и подержу тебя за руку». А у Хосока сердце от таких слов сжимается как-то совершенно по-светлому. И отчаянно хочется верить в лучшее в жизни — в то самое, в общем, чего у него никогда, по сути, и не было. Хосок не привык к тому, чтобы с ним... просто дружили. Даже в Башне, где он жил до этого, люди были весьма дружелюбными, но несколько его сторонились: все были прекрасно осведомлены о том, кто ночами мешает спать каждому плачем во сне и отчаянным криком в ночи. Ещё до Испытаний там всяких, что души травмируют — людей он вокруг настораживал темнотой прошлых лет, но он не мог их ни в чём обвинять. Никто не обязан был общаться с ним лишь потому, что он чувствовал себя одиноко до безграничного, как никто не обязан был постоянно поддерживать, по сути, того, на кого им было плевать. У каждого в Башне было полно своих дел и забот, так что Хосок просто привык со временем, смирившись со своим одиночеством и ужившись с тем фактом, что ему все натянуто улыбаются, стоит лишь повстречать в коридоре, однако не более. Всё, что он мог — это робко улыбаться в ответ и помогать, когда его о чём-то просили, что делали, к слову, нечасто. Репутация его всё ещё была скверной: кто-то когда-то даже решил, что он проклят или же болен душой, однако слух быстро развеялся. Несмотря на то, что Хосок был с ним абсолютно согласен. Никто никогда не шёл с ним на близкий контакт. Кроме Сокджина. Сокджин, как и Хосок, в их тёплую дружбу, ту самую, когда слов и не нужно, с головой тоже ныряет, растворяется в ней, зная, что та поможет и, если понадобится, то обезболит. Потому что внезапно чувствительная до иголочек на кончиках пальцев, настолько контрастная тому, как они оба привыкли до этого жить, насколько контрастны их избитые жизнью натуры и мощь разрушительная, которой оба так искусно владеют. Там, за пределом их кельи, зачастую непогода бушует, но Сокджин весь будто бы соткан из уюта и благонадёжности — благодаря его чарам ни сквозняк не проникает в их комнату, ни эмоции злые — в душу Хосока. В жаркие и душные ночи они дышат свободно благодаря льду Хосока, да и когда самому магу воздуха нужно немного остыть, тот готов подставить плечо верному другу, уверенный: вдвоём они могут справиться с любыми ненастьями. Даже с такими, которые, как порой кажется, решениям не поддаются. Например, страх. Хосок пусть и сильнее многих магов из башни Кноссанта, но всё равно очень неловкий, когда дело доходит до проявления талантов других. Или особенностей взаимодействия с кем-то — ему и правда сложно даётся заводить новых друзей, переступить через себя почти что невыносимо, а разного рода... события пугают не хуже ядовитой змеи, на которую можно наткнуться во время прогулки. Сила, которая Хосока до глубины души поражает, носит имя Тэхён и неподъёмную ношу на шее — тот самый чёрный ярлык изгнанника под предлогом дипломатической миссии. О принце здесь знают все: Ким Тэхён красив, популярен, открыто занимается мужеложеством и с лёгкостью управляет водой, которую обрушает, как Хосок узнал, по традиции, на юного целителя по имени Чонгук. Того самого юношу, что состоял в паре с быстро ставшим известным здесь некромантом Чимином, который после страшного спарринга Тэхёна уложил на обе лопатки. — Так будет с каждым? — помявшись, под вечер задаёт Хосок вопрос Джину, который в Башне находится дольше него. Однако же тот ухмыляется криво, ещё немного — и улыбку неприязненной можно будет назвать, но точно не в адрес Хосока. Скорее, всё дело в Тэхёне — черноволосом, гибком, напоминающим опасную пантеру Тэхёне, и, помолчав с пару мгновений, наконец, отвечает: — Я думаю, он утолил свою греховную жажду. Тебе не стоит бояться чего-то подобного, потому что суть не в его позорной традиции, а непосредственно в проигрыше. Ким Тэхён — ужаснейший сноб и гордец, которого избаловал статус особенного. Тот факт, что у него появился точно такой же соперник, давит ему на макушку, а нам — обещает хорошее зрелище. Главное не оказаться как-нибудь в это втянутыми. — Но этот Чимин не выглядел... снобом или же гордецом, — задумчиво тянет маг льда, садясь на кровать. — О, поверь, он ещё хуже: ты видел, как он был рад каждой победе? Будто не магов раскидывает, подобно котятам, а побеждает войско за войском. Парень явно не из простых и просто так Тэхёну не сдастся, а гордыни в нём если не столько же, то наверняка больше, чем в этом южанине. Соперничество обещает быть скользким и долгим, — и, головой покачав, Сокджин запаляет свечу. — Важно оставаться лишь наблюдателями, а то закончим, как этот целитель, которому просто не повезло подружиться с одной из сторон. И Хосок проникается бескрайне болезненным чувством к этому парню, Чонгуку. Настолько ему неожиданно становится жаль этого парня, над которым все хорошо посмеялись, что поутру, пользуясь наличием свободного времени, всё же находит того в библиотеке. Зачем? Сам не знает: просто хочется того поддержать, чтоб не расстраивался из-за таких дураков, как Тэхён. Может быть, ему даже удастся обзавестись новым другом? Может быть, сам Бог благоволит тому, верно ведь? Хосок в него верит и ему верит тоже, возможно, потому что до недавнего времени ему нужно было опираться хоть на кого-то, так как даже себя самого он когда-то подставил. Хосок отчаянно верит — а потому не сопротивляется воле и порыву своего глупого сердца, когда те заносят его в огромное, часто пустое помещение с величественным сводом арок и потолков. Джин говорил, что раньше библиотека была куда лучше, и только сейчас, запрокинув светловолосую голову к тому тёмному, до чего не доходит свет десятков свечей, и впитывая в себя всё её величие, Хосок впервые об этом задумывается. Джин, он ведь его ровесник, не так ли? Однако же ориентируется в Башне так хорошо, будто прожил в ней всю свою жизнь, а ещё его многие знают и здороваются с ним в коридорах, как с давним знакомым. Значит ли это, что он здесь... и правда давно? И связано ли это с той самой тоской в чужих тёмных глазах, что поперёк горла встаёт? Задуматься над этим как следует Хосок не успевает: взгляд его выцепляет из — внезапно — кучи бесшумных в библиотеке людей сгорбившуюся одинокую фигуру в углу, чьи каштановые волосы уже, конечно же, высохли и слегка растрепались. Чонгук сидит совершенно один, покусывая ноготь мизинца, и увлечён чтением одного из массивных талмудов, и его нездоровый цвет лица, что отдаёт зеленцой, говорит о глубоком волнении. Будто он один на один столкнулся с какой-то проблемой, которую не может решить. И это тоже до чёртиков странно, потому что, как Хосок тоже видел, у этого юноши как минимум есть один друг: стройный жгучий брюнет с белой, почти меловой, кожей и огромными ярко-голубыми глазами — парень из категории тех заноз в заднице, по которым сладко вздыхают девчонки по разным углам. Тэён, кажется. Да, его действительно зовут именно так — на днях мэтр его громко отчитывал за нецензурную брань в коридорах, а тот, покорно наклонив свою буйную голову, не мог перестать широко улыбаться — совсем не стыдился своего поведения. — Вы элитная армия! — надрывался тем временем мэтр. — Вы — лицо королевства! Скажите на милость, на каком основании вы оскверняете свой статус такими речами?! Но сегодня его рядом нет. И на его месте почему-то Хосок, что замер, глядя в тёмные глаза с искринкой чего-то болезненного, того, что хочется убрать насовсем. Чонгук, вскинувший брови, действительно кажется очень хорошим — и каким-то невыносимо знакомым, будто некогда родная душа, что потерялась во времени и хитросплетениях судеб. Или, может быть, ему лишь так кажется. Не бывает же так, что ты, единожды взглянув на человека, вдруг понимаешь, что между вами есть какая-то связь, верно же? Пусть даже если он и кажется странно родным. И вместе с тем Хосок понимает иное. У всех людей, приходит осознание к нему неожиданно, у всех магов, что живут в этой Башне, обязательно есть свои духовные шрамы, которые терзают рассудок даже спустя долгий срок. Не в Испытаниях дело, а в прошлом некогда хрупких и невинных детей, которые оказались здесь в результате травмы или же потрясения, ведь сила ни у кого не пробуждается просто так, от нечего делать. Вот и Чонгук, который сейчас смотрит ему прямо в лицо с немым вопросом в болезненном взгляде, тоже по-своему сломан. И Тэхён, который его прилюдно унизил, наверняка тоже. Но это его поведение всё равно совсем не оправдывает. — Он сволочь, я на твоей стороне, — это всё, что выходит сказать. Получается скомканно, невнятно и нервно, а ещё — наверняка неожиданно, и Хосок быстро тушуется: запала хватило на одну только фразу, полную пылкой эмпатии — не зря же его когда-то давно звали насмешливым «сердобольный Чон». — Он не должен был так с тобой поступать, — тихо заканчивает, пытаясь прояснить ситуацию. Хосок любит людей. И всё живое, в принципе, тоже, и всегда будет стремиться помочь любому нуждающемуся — так сердце подсказывает. И вовсе не важно, сколько ударов до кучи получит от жизни, честное слово: пока его помощь будет хоть кому-то нужна, он постарается быть рядом с тем, кто не может сам справиться. А этот Чонгук в ней нуждается больше, чем хочет того показать окружающим: напряжение из тёмно-карих глаз сразу стирается, уступая место болезненному чувству тоски, но вместе с тем — облегчения. От последнего Хосок улыбается. Слегка задохнувшись от радости, что сделал кому-то день хоть чуточку лучше, но улыбается. — А ты мне нравишься, — целитель ухмыляется криво и кивает подбородком на стул рядом с собой, чтобы Хосок без всяких вопросов на него сел. — Тебя зовут..? — начинает заискивающе и замолкает, позволяя магу льда закончить самостоятельно: — Хосок. Чон Хосок, я маг льда и относительно новенький здесь, — произносит он с тихим вздохом. — И не знаю, наверное, многого, но это кажется мне ужасно несправедливым. Ну, то, как этот Тэхён обошёлся с тобой. В том, что тот некромант его поборол, твоей вины нет, как и в том, что произошло дальше, — Чонгук, вскинув бровь, смотрит на него с немой просьбой прояснить сказанное и Хосок едва ли не хлопает себя ладонью аккурат по лбу, ненавидя себя за хаос в мыслях и речи: — Я о том, что Чимин не остановился после того, как Тэхён проиграл. Чонгук смотрит на него с каким-то лёгким неверием в тёмных глазах какое-то время, и Хосоку почти некомфортно, но потом напряжение резко смягчается, тает, и ухмылка перерастает в улыбку с вкраплениями лёгкого удивления, когда тот, с кем Чон так отчаянно и совершенно по-детски хотел подружиться, вдруг говорит: — Возможно, ты был мне послан богами? — богами, не Богом. Тоже южанин, выходит, потому что даже мелодика в голосе есть, которая присутствует только у них, однако нет присущей им внешности: ни кожи на порядок смуглее, ни опасных, будто у хищников, черт лица. Странное дело, но, впрочем, плевать. — Потому что я не вижу других причин для того, что ты оказался рядом в тот самый момент, когда мне хотелось здесь удавиться. Я, кстати, Чонгук. — Я знаю, — негромко смеётся Хосок. — Тебя теперь все знают. Что ж, этот Ким Тэхён оказал тебе большую услугу: не придётся никому представляться. Спасибо ему? И целитель смеётся негромко, а улыбка у него почему-то кажется очень доброй в этот момент. — Ублюдки не заслуживают благодарностей, Чон Хосок. Хочешь со мной почитать? — Буду рад! У всех людей, приходит осознание к нему неожиданно, у всех магов, что живут в этой Башне, обязательно есть свои духовные шрамы, которые терзают рассудок даже спустя долгий срок. Не в Испытаниях дело, а в прошлом некогда хрупких и невинных детей, которые оказались здесь в результате травмы или же потрясения, ведь сила ни у кого не пробуждается просто так, от нечего делать. Хосок любит людей. И всё живое, в принципе, тоже, и всегда будет стремиться помочь любому нуждающемуся — так сердце подсказывает. И вовсе не важно, сколько ударов до кучи получит от жизни, честное слово: пока его помощь будет хоть кому-то нужна, он постарается быть рядом с тем, кто не может сам справиться. Возможно, всё кроется в том, что однажды, девять лет назад, если быть точным, кому-то до безумия важному он помочь не сумел.***
peter gundry — one mans grief
Чимин в Бога не верит. Вера, знаете ли, подразумевает то самое, когда ты отдаёшь себя чему-то без какого-либо остатка, однако взамен получаешь отдачу высокого, духовного уровня — надежду, желание жить или нечто подобное, что позволяет тебе двигаться дальше до последнего вздоха. Любая вера закрепляет за тем, кто её исповедует, обязательство жить по однозначным канонам и написанным доселе принципам — мол, делай всё именно так, и тогда тебе всенепременно воздастся. Не сейчас, так потом. Не потом — так после того, как ты совершишь последний свой выдох. Чимин в Бога не верит. Даже с уважением к нему не относится. Ему никогда не удавалось найти ту самую грань, когда понимаешь, что эта вера оправдана, а всё было не зря: обстоятельства никогда не позволяли надеяться на что-либо, кроме себя самого. Всю его блядскую во всех смыслах жизнь, что пропахла дерьмом и пылью трущоб, его одно чувство преследовало: будто бы этот самый дядька на облаке повернулся задницей только к нему одному, невзирая на всё то дерьмо, что ему пришлось пережить, будучи всего лишь маленьким, но чертовски смышлёным ребёнком. Как бы ни старался он верить — никогда не получал ни знака, ни милости; сколько бы он ни молился в порыве отчаяния — никто свыше путь не подсказывал; как бы ни запрокидывал голову к небу в слезах — ни единого раза не увидел ни знака, ни даже намёка на то, что он не один. Почти всю свою жизнь Чимин был предоставлен себе самому: волк-одиночка в водовороте злой жизни, что совершенно не давала поблажек. Чимин был один, и его насиловали за кусок хлеба, как и многих других, разумеется, но ценность собственной жизни он познал достаточно рано, чтобы эмпатия и страх за других в нём не перегорели до основания. Был один, и ему приходилось бежать по широкой дороге, как крысе ничтожной, спотыкаясь и сбивая ладони до крови, горя только надеждой до города добраться живым. Был один и с раннего возраста видел, как умирают другие. Один за другим. Один за другим. Один за другим. Никто из них ему другом не был, конечно — у Чимина не бывает друзей, — однако же каждый случай подобного рода подсказывал: если ты перестанешь бороться, то станешь следующей жертвой. Возможно, даже того самого Бога, кто знает? Бог этот был где угодно, но только не с ним. Или же за ним наблюдал неотрывно, подкидывая испытания новые, одно другого страшнее, и делал там, в небесах, свои ставки: сколько продержится? Сколько ещё будет упорно бороться, выгрызая себе право на жизнь — вшивый, немытый, измученный, тощий ребёнок, который остался наедине с большим миром взрослых, как долго протянет на улице? Иногда ему даже думается, что сила его, чёрным и ядовитым наполненная — результат отторжения веры как таковой. Если так, то и пусть: тьма, в отличие от всего остального, его раз за разом спасала. Старик Ларион неистово верил, но издох на стоге сена после грозы, и если это тот самый Бог решил так бесславно забрать одного из своих верноподданных, тем самым предоставив восьмилетнему мальчику право выбора места, куда он мог бы оттащить труп, чтобы похоронить после, то пусть катится к чёрту. Чимин не верит в Бога, потому что блядский Бог никогда не верил в Чимина в ответ. Однако Чимин верит в удачу — эта королева всегда была на его стороне, стоило лишь поднять глаза в немой просьбе. И только по этой причине он, ведомый её ласковой игривой рукой, начинает цепочку определённых событий — интимных, как ни крути, и ночь, когда всё происходит, точно такая же: душная, влажная, весьма похотливая и, главное, располагает к греху. На самом деле, фортуна — штука довольно забавная, а ещё — неожиданная. По крайней мере, у него так всегда: удача идёт к нему долго, но когда случается на огонёк заглянуть, то всегда снегом на голову и огромнейшим оглушающим кушем. В том самом смысле, что он, наверное, за все эти дни гробовой тишины со стороны окружающих, испуганных взглядов и рваного дыхания изо рта в рот того, кого совсем уж не ожидал видеть рядом c собой, никак не ожидал, что одной такой ночью скажет «спасибо» своему неугомонному соседу по келье. Ким Намджун — маг земли, который, очевидно, испытывает нездоровое чувство к каждой песчинке вокруг и к жизни в целом: уж очень любит пускаться в пустой, на взгляд некроманта, трёп о том, что почва под ногами — это всё равно, что опора всей Жизни и обязательно есть в книге судьбы любого живого, невзирая на частые корни, о которые человек спотыкается. Блять, кто вообще в здравом уме может сравнить преграды судьбы с корнями деревьев?.. Разве что только Ким, мать его раком, Намджун, который своим бесконечным словесным поносом заставляет Чимина выскочить за дверь с раздражённым блефом: «Я мыться». Ким Намджун, который являет собой вездесущего, потому что после того, как Тэён снова подарил им сладкие минуты расслабления за тяжёлой пыльной портьерой, говорит ему: — Это неправильно, — чем ввергает Чимина, который чувствовал себя абсолютно комфортно, расслабленно после оргазма, в недоумение. — О чём именно ты говоришь? — То, что происходит между вами двумя, — сосед хмурится, откидывая светлую чёлку со лба. — Он очевидно заинтересован в другом человеке. Ты тоже, правда, в себе непосредственно. Так зачем вы это делаете? И Чимин громко смеётся. Смеётся громко и долго, порывом и искренне — простота подобного рода всегда стреляет на поражение, в самые глубины души. Как и любовь некоторых индивидуумов, к слову, совать нос не в своё дело. — Потому что оргазм, Намджун, — утерев слёзы смеха, открывает он завесу тайны, — это приятно, и порой вовсе неважно, с кем именно ты его получаешь. Но ты, очевидно, не в курсе. Как вообще узнал об этом, а? Сосед краснеет до кончиков светлых волос. Губу закусывает — ну, точно, девственнее первого снега. Это почти что... мило, наверное, и Чимин бы всенепременно смахнул скупую мужскую слезу, если бы не тот самый козырь, который подготовил за пазухой уже довольно давно. — Так получилось, что я сейчас стоял за углом. — Странно, что не стоял, когда меня тащили на виселицу, — хлёстко, ударом аккурат по лицу: Намджун, открыв рот, замирает, а некромант лишь улыбается — у него всегда была непревзойдённая память, а такое событие временем уж никак не стереть. — Как ты... это был ты? — Это был я, — спокойно, расслабленно, привалившись плечом к косяку. — Ты узнал меня даже спустя столько лет?! — Ты почти не изменился, — и некромант плечом только ведёт, скривив полные губы в ухмылке. — Но я зла не держу, дорогой. — Но... почему?.. — Намджун выглядит крайне побито, растерянно. Не такой он человек, как тот же Чимин — на зло и на месть не способный, так что ненавидеть его смысла нет и не будет. — Мы были детьми. А детьми тупоголовые свиньи пренебрегают порой ещё хуже, чем женщинами. И, фыркнув, Чимин вновь бросает короткое: «Я пойду мыться» и выходит за дверь, даже не подозревая, что через какое-то время мысленно скажет соседу по келье большое «спасибо». Некогда — добродушному мальчику, который действительно хотел покормить бездомного мальчика, просто бывает такое порой — не везёт. А потом удача вновь улыбается: так было тогда, когда Чимин почти что погиб, а затем обрёл свою силу, и так случится сейчас, о чём он даже не мог и догадываться. В конце концов, время позднее: откуда ж он мог узнать, что в утопленной в полумраке общей мужской купальне их этажа, что представляет собой наполненный горячей водой большой бассейн прямо в полу из чёрного мрамора, может быть не один? Однако судьба, она чертовски позитивно к Чимину настроена и вновь посылает приятный сюрприз, который некромант видит практически сразу же, как толкает тяжёлую деревянную дверь, попадая во влажную, душную комнату. И замирает, пронзённый увиденным, своей же удачливостью и, чёрт... красотой, безграничной и ошеломляющей, потому что лишь вид его, одиноко сидящего на дне бассейна с водой, что мягко расступается, наткнувшись на преграду в лице бледной голой груди, превосходит все ожидания. И, блядство, но то, как яркий свет луны, бьющий аккурат в воду, очерчивает густыми тенями ямки ключиц и влагу молочной при таком освещении кожи, заставляет Чимина трепетать, будто ребёнка. Он не был готов, что встретит ночью в купальне Юнги: свою главную, тёмную страсть, что ядом отравляет и сердце, и душу; Юнги, что лениво повернёт в его сторону голову, ничуть не смущаясь, а затем молча переведёт взгляд на шумные от ветра кроны деревьев за большим, распахнутым настежь окном. Чимин, столкнувшись с таким равнодушием, даже с мгновение думает о том, чтобы позорно сбежать, но затем берёт себя в руки и понимает, что не здесь, не сегодня, пусть даже красота чужого обнажённого тела и бьёт ему прямо в кадык, вдохнуть не даёт, заставляет горло мерзко першить. А затем он делает шаг, и в этой гробовой тишине, нарушаемой лишь тихим плеском воды, ритм собственного чёрного сердца кажется непозволительно громким. Юнги, наблюдающий за шумящей листвой в могучих кронах деревьев там, за окном, головы в его сторону не поворачивает, однако же наверняка слышит, как шуршит чужая одежда, стягиваемая с уставшего тела и роняемая на мрамор полов. Слышит, как плещет вода, когда Чимин в неё погружает сначала всё тело, а затем — и ладони, чтобы плеснуть на лицо и одним движением откинуть со лба упавшие на него чёрные пряди. Разумеется, чувствует на себе чужой пристальный взгляд, но всё же не смотрит, позволяя себя смело разглядывать. Красивый, как Бог, в которого некромант не верит ни на одно мгновение. А потом Чимин видит их. Они растекаются по водной глади, рябят вместе с ней в такт, в ярком холодном свете луны кажутся чёрными и какими-то ненастоящими — появляются практически сразу же, до него не достигая, конечно же. Разводы. Кровавые, вновь и вновь образующиеся, и можно делать вывод о том, что Юнги больно прямо сейчас. Что кровь — тоже его, однако... Откуда? Ведь на молочной коже нет свежих ран. И на этот вопрос Чимин получает чертовски быстрый ответ в тот самый момент, когда Юнги, на него всё так же не глядя, тянется за одной из склянок с маслом, что стоят на краю бассейна, для чего привстаёт немного неловко и слегка полубоком. Больше даже спиной: ракурс такой, что некромант его члена не видит, но наблюдает каждый острый позвонок мага огня и небольшие упругие ягодицы, между которых сейчас, прямо в эту секунду, прямо на бёдра спускается игривая ленточка тёмного. Срывается в воду парочкой капель, чтоб, слегка растянувшись по глади, как и все предыдущие, раствориться в воде. Мин же, в свою очередь, очевидно осознав свой просчёт, зажимает сосуд в длинных пальцах непозволительно быстро и так же спешно садится, но с губ срывается тихий болезненный свист. Ясно. Их взгляды вдруг сталкиваются, и это тот первый раз, когда они абсолютно одни. Юнги обнажён и прекрасен, смотрит прямо из-под налипших на лоб от влаги светлых волос, и делает это без злобы и каких-либо попыток причинить ему боль. Напротив: в чёрных бездонных глазах напротив своих Чимин отчётливо видит проблеск стыда и конфуза за то, что случилось внезапно увидеть. А некроманта же в этот момент... словно лишают опоры: в груди становится будто бы больно и без всякого намёка на воздух. Ведь всё в этом взгляде всё-таки нет-нет, да рычит испуганным: «Я здесь, перед тобой, и, да, сегодня я слаб, но это только сегодня, так что не смей ничего говорить по этому поводу». И совокупность волевого характера Юнги, его равнодушия ко всему окружающему и недюжинной магической силой с этой вот слабостью не оставляет рассудку и шанса. Как здесь вообще можно выстоять? Как можно не попасться в плен искусанных губ и изгиба бледного стройного тела? Вот и Чимин не знает ответа. Но одно предъявить может смело: ни слова о том, что он видел здесь, он не скажет, честное слово. Но, слегка приоткрыв губы, собирается всё-таки кое-что магу огня показать. Возможно, это неправильно — поступать таким образом, но так получается, что в это мгновение он опускает ладонь вниз, прямо под воду, а потом на пробу и аккуратно вводит в себя один палец под чужим изменившимся взглядом. Мин Юнги явно растерян. Но оторвать глаз не может, и это заставляет сознание плыть по периметру душной, влажной купальни. Если б хоть раз Чимин оглянулся назад и проанализировал свою жизнь в Башне, в которой жил весьма долгие годы, то, скорее всего, пришёл бы к одному только выводу — простому и краткому, весьма очевидному в своей беспринципности. Если б хоть раз позволил себе проанализировать прошлое и просчитал бы жизнь новую, то пришёл бы к нему же, наверное. Если бы зрело в нём хоть какое желание в принципе отчитываться за то, что он делает хоть кому бы то ни было, а для начала — себе самому, то, кто знает, может быть, его судьба по итогу сложилась бы сильно иначе. Цвета его персональной морали бы весьма изменились, ряд событий бы обошёл его стороной, сменился бы вкус существования в целом, а принцип «борись», пронесённый сквозь годы, в кои-то веки перестал бы быть актуальным. Но Чимин никогда не был склонен к подобному, так что вывод один, и он прост до безумия: все его проблемы существуют лишь потому, что он, не задумываясь, всегда идёт на поводу у своих ежесекундных желаний. Такое вот его последнее приобретённое правило, один из новейших негласных законов — Чимин всегда получает то, что хочет, раз уж жизнь настолько оказалась к нему благосклонной и оставила дальше бороться после того, как его отмучили на Алтаре Испытаний. Раз уж ему ни разу в стремлении нарушить правило невидимой Печати Верховного на своём лбу, что гласит «не рассказывать», не захотелось поведать кому-либо об этом переломном моменте своего выживания, то, быть может, он и правда заслужил того, чтобы прийти. И в очередной раз победить, потому что Юнги сдаётся, пасует, бежит уже на втором пальце внутри некроманта, на который тот, закусив губу нижнюю и слегка откинувшись черноволосым затылком на бортик бассейна, бесстыдно насаживается, слегка ускорив темп и заставляя воду плескаться активнее. Громче. Маг огня вскакивает совершенно неловко, тихо шипя, прыгает на мрамор полов и хватает большой лоскут ткани, которым старается тщетно прикрыться. И, что уж таить: Чимин, наблюдая за ним, сочетание чужого вставшего члена и разводов крови по бледным подтянутым бёдрам, находит убийственным. Заставляющим издать короткий, молебный и жаждущий большего выкрик, высокий и чистый — а после, рассмеявшись негромко и искоса глядя на чужой стыд и конфуз, некромант пальцы из себя извлекает. Чтобы, склонив к плечу голову, взглянуть на Юнги прямо в упор: тяжело, невозможно внимательно и с ноткой похотливой агонии в чёрных глазах. — Он порвал тебя. Тебе нравится жёстче, но не когда так, — это первое, что произносится в этих замерших в ожидании стенах, отдаётся гонгом в ушах и звучит хрипло, до безумия томно. А ещё застигает врасплох: Юнги, повязавший на бёдрах всё тот же лоскут и готовый к быстрому выходу вон, вздрагивает и замирает. — А со мной такого не будет. Сказать тебе, почему? — и, не в силах улыбки сдержать, негромко посмеивается. Напряженная тишина служит ответом. Некромант считает себя в праве продолжить: — Потому что со мной, дорогуша, задницу подставлять не придётся — предоставь мне эту роль, я прекрасно с ней справлюсь. — Заткнись, — тихо, надрывно и сломленно, с нажатой уже ручкой дверной и новой порцией смеха прямо в светловолосый затылок, ведь: — Ты можешь бежать сейчас, однако же знай: если я что-то хочу, то всегда в конце концов получаю. А сейчас я хочу тебя, Мин Юнги, и ты знаешь об этом. Юнги нажимает на ручку: дверь едва слышно скрипит. — Беги. Но мы оба ведь знаем: я всё равно тебя догоню. И Мин подчиняется. В тишине, вновь нарушаемой лишь плеском воды, дверь оглушительно хлопает. А Чимин, оставшись один, начинает бесстыдно смеяться в голос, чтобы в итоге головой покачать и наконец-таки выдохнуть в сумрак ночи: — Потрясающий. Он потрясающий. Большое спасибо, Ким Намджун: совершенно бездарный сосед, посредственный маг и некогда хреновый спасатель.
