CHAPTER IX
31 января 2023 г., 21:00
sopor aeternus & the ensemble of shadows — in der palästra (instrumental)
Чонгук никогда не считал себя злым человеком: не бывало такого, чтобы он всею душой жаждал причинить кому-нибудь вред из категории непоправимых; за все девятнадцать лет жизни не мутнел его разум под натиском неконтролируемой ярости и желания сделать больно кому бы то ни было. Чонгук никогда не считал себя именно мстительным, пусть всегда был с собой честен и смело вешал на себя ярлык эгоцентрика, гордеца и любителя завышать себе оценку в огромном количестве дел. Никогда не бывало такого, чтобы душа его, во многом и без того достаточно грешная, была преисполнена ненависти и жажды растоптать кого-нибудь так, чтобы до хруста костей, пепла под подошвой сапог, смешанного с глубочайшим презрением и насмешливого «нечего было» или же «надо было думать перед тем, как что-либо делать». Никогда, вы понимаете? А теперь он повстречал на своём пути Ким Тэхёна, который унизил его просто для того, чтобы унизить, хотя Чонгук не сделал ему ничего абсолютно. И теперь кровь в венах целителя кипит с особой неистовостью, а глубочайшее чувство презрения в его груди за только секунды разрослось так удушающе сильно, что непременно пугало бы столь прямолинейного и открытого ко всему вокруг юношу, если бы не возникшее в сердце желание вдруг... отомстить за уязвлённую гордость, столь всеобъемлющее, что он готов делать ужасное — ждать. Месть, как говорят, является тем самым блюдом, что рекомендуют подавать лишь холодным, вспоминает Чонгук, читая одну книгу с Чон Хосоком, магом льда с невероятно добрыми глазами и светлой душой — столь же светлой, как его волосы. Это у них стало своего рода традицией: Чон Хосок, он очень хороший и принадлежит к той прослойке людей, которые будто бы бесконечно за что-то раскаиваются, даже если не виноваты ни в чём абсолютно. Однако же делают подобное молча, никому своих чувств не навязывая, а оттого — очень опасны для себя самих, ведь даже самому близкому другу тяжело порой распознать, какие кошмары скрывает хрупкое сердце. В том, что касается человеческих душ, Чонгук довольно неглуп, пусть Тэён часто говорит об обратном, и сейчас хорошо понимает: его новый знакомый, с которым целителю безбожно уютно, хочет помочь и поддержать его лишь потому, что такова его суть. Однако всё это выглядит, к тому же, и так, будто помощь нужна ему самому. Чон Хосок настолько искренний, чистый, что Чонгуку, сидящему с ним за одним столом и размышляющему о мести зарвавшемуся валласскому принцу, за тьму в собственном сердце становится, кажется, даже несколько стыдно. Обдумать эмоцию подобного рода бывший танцор с веерами, конечно, не хочет и не успевает — потому что, конечно же, он отвлекается. Погода хорошая: они так встречаются уже раз пятый, не меньше, и солнце нежно оглаживает хосоковы светлые волосы — Чонгук невольно заглядывается на тонкие черты чужого лица, смягчённые добром характера и природной отзывчивостью. Хосок действительно не похож на его двоих друзей (если Чимина таковым можно назвать): рядом с ним лекарь, привыкший к вечным подшучиваниям и спорам по любому малейшему поводу, отдыхает душой. Он даже думал познакомить Хосока со своими двумя гордецами, однако всё никак не было случая. Увы — потому что в душу Чонгука закралась пара сомнений касательно одного из двоих его колоритных друзей, чьё поведение, к слову, с недавних пор слегка изменилось — ровно настолько, чтобы он понял: те вступили друг с другом в связь. Однако кто он такой, чтоб осуждать двух взрослых людей, которые похожи ровно настолько, что порой, когда они в одной келье одновременно, становится дурно? В любом случае, всё же Тэён, как ни старался бы корчить из себя чёрт знает что, остаётся человеком куда утончённее, душевнее и мягче Чимина — хотя бы из-за того, что, вопреки норовистости, остаётся натурой романтичной и пылкой в привязанностях. И именно это — причина, по которой Чонгук всё ещё не вышел в окно от общения с ними двумя. И также это — причина, по которой в голове юноши окопалось настойчиво одно подозрение, которое у него всё не было шанса проверить — совсем, как познакомить Хосока с друзьями. До этой минуты. Ведь происходит что-то такое, что слегка путает карты и планы на день. Что-то такое, что целитель мельком заметил уже довольно давно, да вот только не был уверен, а сейчас, наконец, убедился. Случайно подняв глаза, Чонгук видит Тэёна. Довольного до невозможно, разморённого, словно кот, что на солнце пригрелся, очевидно, в кои-то веки вдруг вспомнившего, что как-то они договорились вдвоём почитать, и пока что не знающего, какая картина его ожидает. Ровно мгновение: маг молний входит в библиотеку, Чонгук точно видит, своей обычной походкой, что источает уверенность; грациозный, пружинистый, гибкий, как всё та же чёртова кошка, едва что не песню под нос свой любопытный насвистывает, однако стоит ему заметить Чонгука, так замирает столь резко, будто ударился о стену невидимую, а большие голубые глаза соседа по келье становятся огромными и даже... испуганными. Это не похоже на Тэёна так сильно, что Чонгук, стараясь не рассмеяться, бровь вскидывает, а после — глазами показывает магу молний на стул напротив него и Хосока: мол, что встал, садись, балладный герой. Однако друг как замер секунду назад, да так и стоит, прямой, словно палка, будто жердь проглотил неожиданно и просто занимается тем, что откровенно, так сказать, на него пялится. Или же вовсе не на него, понимает целитель спустя пару мгновений, а потом, повернув голову в сторону своего нового друга, который вовсе не обращает ни на что какого-либо внимания, плотно погрузившись в их совместное чтение, складывает два очаровательных факта и подтверждает все свои подозрения разом. Факт первый: Тэён смотрит в их сторону, выглядя так, будто то ли увидел главный кошмар всей своей жизни, то ли ему нож в спину воткнули, чёрт его знает. Факт второй: да, смотрит в их сторону, но мимо Чонгука. На его спутника, что отрывается от чернильных букв и поднимает на целителя свои добрейшие и до невозможного тёплые глаза насыщенного карего цвета: в этом ярком дневном освещении Чонгук замечает, что в чужой радужке расцвели и прелестные золотые вкрапления. Глаза Хосока и правда прекрасны. Весь Хосок, в общем-то, тоже. — Ты чего?.. — произносит его спутник негромко и даже немного растерянно, а Чонгук прямо-таки всей кожей чувствует волну напряжения со стороны своего соседа по келье, что стоит у входа в библиотеку и пристально за всем наблюдает. — Что-то не так?.. У Чонгука есть всего пара секунд на то, чтобы сформулировать достойный ответ. И, конечно же, чтобы вернуться в амплуа нереального друга для одного из двоих горделивых засранцев. И поэтому он, лучезарно улыбнувшись Хосоку, отвечает весьма позитивно и с лёгкой ноткой ехидства: — У входа в библиотеку сейчас замер мой друг и сосед по келье, — поясняет, коснувшись подбородка подушечками пальцев в задумчивости. — И, кажется, он ещё не решился, хочет он присоединиться к нам или нет. Хочет, конечно же, просто откровенно пасует, как пасовал все те разы, что Чонгук замечал за ним в коридорах: стоило только Тэёну заметить Хосока на периферии, так он сразу будто терял всё своё хвастовство и браваду, тушевался и пытался срочно уйти куда-нибудь. Прямо, как какой-то ребёнок, честное слово: не смущал даже стоящий рядом Чимин, что окидывал его недоуменным и полным презрения взглядом; не смущали даже вопросы после того, как маг молний заталкивал своих двух друзей в какой-нибудь кабинет. Ну, вопросы из тех, которые мог задать только Чимин. Например, что-то вроде их диалога позавчера после как раз подобного случая:— Там, что, стоял парень, который тебе неудачно присунул и ты от испуга ему член обосрал? — Чимин, Бога ради, заткнись. — Я в Бога не верю, — некромант не устанет подчёркивать это с ужасной дотошностью и равнодушием в голосе, — а вот в то, что ты мог облажаться — вполне. — Нет, там стоял вовсе не он! — О, так прецедент подобного рода всё-таки был в твоей практике? Поделишься опытом?
— Который? — Хосок поворачивает голову, смотрит аккурат на чонгукова соседа по келье, а обычно самоуверенный засранец Тэён бледнеет мелом под этим добрым, искренним и прямым взглядом. — Вот тот молодой человек?.. — и маг льда становится вдруг неловко взволнованным — повернувшись к Чонгуку, он кивает в сторону замершего на входе черноволосого юноши, чтоб после шепнуть крайне обеспокоенным тоном: — Он выглядит слегка нездоровым. С ним точно всё хорошо? Быть может, ему нужна помощь? Не хочешь к нему подойти? — и не очень уверенно, но вполне приветливо машет рукой предмету их разговора, а тот превращается в форменный ужас, синонимичный к слову «позорище»: выкатывает глаза ещё больше, будто то ли в Бога уверовал прямо сейчас, то ли змею увидел какую. А может, всё, сразу и вместе. Чонгук едва сдерживает рвущийся наружу гадкий смешок: оказывается, правдива пословица — и на старуху бывает проруха. Ещё мгновением ранее он был подвержен остаткам сомнений, однако прямо сейчас этот обычно самоуверенный олух сдаёт себя с потрохами своим поведением, что целитель находит бескрайне забавным. Ну надо же, и такое бывает в их стенах. — Я думаю, ему сейчас просто ужасно, потому что пресытился тем, насколько ему хорошо, — ухмыляется всё же, и да, замечает, что Тэён его недобрые намерения прекрасно заметил. А поэтому, глядя другу прямо в лицо и широко улыбаясь, машет рукой, а ещё — даже повышает голос в библиотеке, рискуя получить замечание: — Эй, Тэён, почему застыл? Присоединяйся к нам! Думаешь, мы тебя не заметили? И в ту же секунду отчётливо видит в голубых глазах немую угрозу: чуть погодя, быть может, после отбоя, его друг, сосед, товарищ и просто — родственная душа во всех отношениях ему эту руку, не церемонясь, засунет аккурат в задницу. Видит — и совсем не пугается, потому что знает прекрасно, что Тэён будет ему благодарен за то, что он сделал. Если не опозорится. Но тут уж вины Чонгука в этом не будет. В конце концов, когда маг молний подходит к столу, за которым они примостились, на деревянных ногах, Чон Хосок широко и приветливо, совершенно по-доброму, ему улыбается, глядя снизу вверх своими прекрасными зеркалами души. — Здравствуй, Тэён! Меня зовут Чон Хосок, — и это так умилительно — наблюдать за тем, как в повседневности выскочка очевидно теряется, не находясь с банальными словами приветствия, что у Чонгука сладко сжимается сердце. Не исключено, что отчасти и по причине того, что по итогу он всё-таки нашёл прореху в кое-чьей невозмутимости и безрассудном бесстыдстве: по крайней мере, теперь у него есть пара весомых ответов на все сальные шутки о том, что у целителя мозоли на правой руке вот-вот образуются, как и на вежливые обращения в полном людей коридоре к его паху в духе: «Тебе там не тесно бывает, дружок?». Или, например, на заверения без какой-либо издёвки вкупе с взглядом голубых честных глаз, что «Я переживаю, ведь, говорят, что если долго не занимаешься сексом, то тогда польёт из ушей». Тэён, конечно, говнюк. Но Чонгук, к счастью, не меньший, просто весьма дальновидный, куда терпеливей и хорошо знает цену мести и времени на её совершение. В конце концов, жить им вдвоём ещё долго, если не всю чёртову жизнь, а Хосок явно не выглядит чутким до любовных флюид по отношению к своей же персоне, впрочем, как и маг молний не выглядит очень умным в амурных делах, ведь, не прекращая напоминать мышь с трёхдневным запором, пищит высоко и до стыда сдавленно: — Да, знаю, — и Чонгуку хочется пробить ладонью лицо. — Откуда? — слегка по-птичьи наклонив светловолосую голову, интересуется их теперь общий знакомый, и Тэён мгновенно меняет несколько цветов в один миг, будто хамелеон, которых так много на Юге: из белого — в нежнейший розовый тон, из розового — переливает в ярко пунцовый, будто голова его сейчас вот-вот разорвётся, а после и вовсе начинает проскакивать какой-то опасный синеватый отлив. — Мы вместе посещаем... — заминка, быстрый панический взгляд в адрес целителя. Чонгук за спиной Чон Хосока разводит руками — выкручивайся, — и Тэён вынужден перевести глаза на предмет столь пылкого своего интереса. — ...курс по истории. — Но мой курс по истории начинается только через неделю?.. — недоуменно хмурится тот. И вот эту ситуацию Чонгук не знает, как можно спасти, и поэтому просто ударяет ладонью собственный лоб: хлёстко, больно и — слава всем Богам всех религий — привлекая внимание, потому что Хосок поворачивается к нему совершенно немедленно с удивлённым: «Что случилось, Чонгук?». Да ничего особенного, Хосок, не случилось. Просто Тэён сам по себе — тот ещё идиот, но когда он влюблён, превращается ну просто в барана.***
— Значит, тот человек, в которого прочно и до дрожи в коленках — это Хосок? Этот вопрос Чонгук задаёт поздним вечером, уже отучившись и лёжа в постели, гранью сознания пребывая в раздумьях о том, как завтра проведёт первый здесь выходной. Хотелось бы, наверное, с пользой, но пока что он не находится в Башне достаточно долго, чтобы его выпускали в город, а ещё так чертовски устал от этой недели и событий, которыми ей случилось насытиться по вине Ким Тэхёна, что хочется весь отгул банально проспать. Но Чонгук знает, что так не сумеет: такова уж натура — необходимо постоянно что-нибудь делать, а не откровенно бездельничать и поэтому, кто знает, может быть, он погуляет в окрестностях, изучит местную флору и фауну, постарается полюбить её вновь. — Зачем тебе столь очевидный ответ, скажи мне? — хмуро интересуется друг, скидывая с себя рубашку белого цвета: любит спать раздетым настолько, насколько позволяют приличия, хотя вид чужого обнажённого тела Чонгука бы совсем не смутил, в отличие от коменданта, который ровно в полночь и ещё раз — перед самым рассветом проверяет наличие магов на месте и в физическом здравии. Как-то раз Тэён случайно обмолвился, что комендант никогда не заходит в келью к Ким Тэхёну и объекту страсти одного некроманта: якобы и без того на всё спальное крыло слышно, что оба присутствуют и в полном порядке. Говорят, что они даже сдвинули свои койки, чтобы спать вместе, даже несмотря на слух уже иного характера: мол, Ким Тэхён не терпит вторжение в своё пространство и чьих-либо прикосновений — тоже. — Действительно. И давно ты так по-дурацки влюблён? — Почти сразу же с его приезда сюда, — мрачно бросает Тэён, уже залезая в постель и задувая единственную горящую в келье свечу, тем самым погружая помещение во кромешную тьму, а ещё — заставляя разум целителя сомкнуться на сопоставлении двух узнанных слухов. Их постель сдвинута, но у принца есть нетерпимость к попыткам других сократить дистанцию любого характера: как физическую, так и духовную. Наверное, Мин Юнги для Тэхёна действительно чертовски особенный. — Как же ты умудрился так вляпаться? Вы же с ним познакомились только сегодня? — Не знаю, поверь. Я просто раз увидел его в коридоре, так меня как громом ударило. Я не знал его имени, но уже как-то подсознательно чувствовал, что он будто тот человек, который был Богом мне послан. Знаешь, судьбой, что ли... словно я знал его очень давно или как будто буду знать и в последующей жизни, если таковая имеется. Понимаешь, о чём я? Чонгук ухмыляется в темноту потолка, трепетно и нежно согревая в душе идею той самой мести, которую он, терпя шепотки и насмешки всех тех, кто хочет подмазаться к принцу, охлаждал с таким трепетом. — Если честно, то не совсем. Я никогда такого не чувствовал. А потом засыпает, чтобы утром подорваться мгновенно. И пойти в гости к одному некроманту и его, вроде как, дурному соседу, которого до этой минуты даже в глаза не видел ни разу.***
— Скажи мне, кто ты, и я скажу, кто твой друг, — это говорит Ким Намджун, позитивный, пусть и — с первого взгляда понятно — немного наивный маг земли со светлыми волосами и бесконечно добрым лицом. Если быть точным, то даже не говорит, а шепчет почти благоговейно, разглядывая сидящего на табурете у чужой постели Чонгука во все глаза и ни капли не стыдясь своего поведения. — Эта пословица звучит немного иначе, — Чонгук не смущается: хочет разглядывать — пусть. Благодаря одному говнюку со стихией воды он всё равно теперь знаменит на всю Башню и, к сожалению, вовсе не так, как того бы хотелось. Намджун лишь отмахивается: — Тебя я не видел ни разу, а с ним я живу. Но тот план отмщения, что ты озвучил прямо сейчас, складывает в моей голове лишь такие слова. Он сам Дьявол, ты же, кажется, его верный сообщник. Или последователь. Одним словом, безбожник. — Я не его верный сообщник, — покачав головой, отвечает целитель. — И, уж тем более, я ему не последователь, — игнорируя чужой хриплый смех на этих словах со стороны уже непосредственно койки, возле которой изволит сидеть, Чонгук продолжает, даже не сбившись: — Лишь не люблю, когда меня обижают. Вряд ли бы и тебе это понравилось, однако у этого, — и тыкает пальцем в сторону вороха из подушек и одеяла, — одеяло подоткнуто. Ты знаешь, что это значит? — Не знаю, — честно отвечает Намджун, склонив к плечу голову. — А значит это, друг мой, что именно ты, кажется, тот ещё извращенец. Или сообщник. Или последователь, раз всё ещё продолжаешь заботиться об этом чудовище. — Не говори та-а-ак, — почти натурально захныкав, сетует чиминов сосед. — Я просто стараюсь быть ему другом, хотя всё ещё не понимаю, на кой хрен мне такие друзья! — Я тебя так понимаю, — ей-богу, аж сердце кольнуло, настолько Чонгук сейчас этим парнем проникся. — Просто вы находите меня очаровательным, — голос Чимина из недр постели всё ещё звучит хрипло со сна, но при этом — привычно насмешливо, и Чонгук переводит взгляд на говорящего, мгновенно парируя: — Мы — может быть, но не Мин Юнги, так ведь? Даже сейчас, будучи сонным чертовски, некромант всё равно выглядит весьма угрожающе — ленивая грация, мгновенно застывшее на этих словах нечитаемой маской лицо; а чёрная чёлка, упавшая на левый глаз, в совокупности с хитро и надменно изломанным уголком красного рта лишь завершают образ опасного парня из тех, что всегда сами себе на уме. Впрочем, для Чонгука эти факты точно не новость, в то время как сам Чимин мажет по нему долгим взглядом, потом поджимает пухлые губы в задумчивости и произносит не без угрозы: — Ты же понимаешь сейчас, что твой план по унижению этого принца... просто держится на мне? Жалко цепляется за моё согласие участвовать в нём? — Понимаю, — кивает Чонгук. — Что он обречён на провал, если я не соглашусь участвовать в этом? — уточняет Чимин. Чонгук, в свою очередь, фыркает. — Конечно же ты согласишься участвовать в этом. — Откуда же столько уверенности? — в голосе некроманта слышится смех. Намджун, в свою очередь, сохраняя молчание, лишь молча переводит на них взгляд по очереди, будто в попытке отследить пикировку, чтобы понять, кто выйдет из неё победителем. — Потому что ты заинтересован в Мин Юнги даже больше, чем я — в том, чтобы его подстилка унизилась, — достаёт Чонгук свой козырь. Чимин молчит какое-то время, видимо, взвешивая все «за» и «против» в своей злобной, эгоистичной и, можно даже сказать, что именно скотской, но всё-таки придётся признать, что гениальной башке. Вернее, делает вид: они оба ведь знают, что в этой словесной баталии Чонгук прямо сейчас победил. А потом вскакивает с постели достаточно бодро, посылая целителю неожиданно нежную, добрую и чувственную улыбку из тех, от которых сердце щемит: будто, чёрт возьми, ангел какой-то, мягкий безмерно и солнечный — вот-вот, и все, кто находятся в келье, ослепнут от этой неожиданной святости. И произносит: — Я согласен, мой дорогой, — и, выдержав театральную паузу, заканчивает этот цирк пафосной фразой: — Разрушу чужую привязанность, дабы воздвигнуть на её руинах нечто новое и интересное. Мин Юнги не уйдёт недовольным. — Он Дьявол, — тихо и даже с каким-то восхищением произносит Намджун. — А ты его чёртов сообщник. Прав я был, ох, как же прав я был... А Чонгук на этих словах начинает громко смеяться.
